Фото: Мастерская «Сундук»

Когда приехали полицейские, Кристофер Бун лежал на траве. Он заметил, что к подошве у полицейского прилип большой желтый лист, а у женщины-полицейского дыра на колготках. Мертвая собака по-прежнему лежала рядом с Кристофером, из ран сочилась кровь. Мужчина-полицейский присел на корточки и начал задавать вопросы: что здесь случилось? Как Кристофер оказался рядом с мертвым псом? Что он вообще делал в саду? Вопросов оказалось слишком много, и полицейский задавал их слишком быстро. Кристофер почувствовал себя хлеборезкой, которую заклинило, но в которую продолжает поступать хлеб. Он упал лицом в траву и издал звук, который его отец обычно называл стенаниями. Он всегда делает так, когда из внешнего мира приходит слишком много информации.

Кристоферу Буну 15 лет, он живет вместе с отцом в небольшом городке недалеко от Лондона. Кристофер любит математику — он знает все простые числа до 7507. Еще он может назвать все страны мира и их столицы. Но вообще-то он — герой книги Марка Хэддона «Загадочное ночное убийство собаки», романа о мальчике с аутизмом, который очень хочет выяснить, кто убил соседского пуделя, и найти свою маму, про которую ему сказали, будто бы она умерла.

Сам Марк Хэддон много раз признавался, что вовсе не эксперт в психиатрии и написал свою книгу, основываясь скорее на догадках и ощущениях, чем на фактах. Психологи и читатели давно уже сошлись во мнении, что главный герой страдает аутизмом, но сам писатель просит не клеить ярлыков. «Сам главный герой называет себя “математиком с некоторыми сложностями в поведении”, — объясняет Хэддон в своем блоге. — И этот роман в целом о тех, кто отличается, кто видит мир под совершенно другим углом и чувствует себя так, как будто находится за его пределами. Это книга в первую очередь про самого Кристофера. А диагноз ведь ничего не говорит о личности человека — только о том, в какую категорию его решило записать общество».

Наталья Водянова:
Бывают моменты, когда хочется нажать на кнопку, чтобы все остановить

«Сноб» поговорил с Натальей Водяновой о том, что такое аутизм, чем закончилась история с кафе «Фламинго» и чем основатель фонда «Обнаженные сердца» живет сегодня

***

Когда я захожу в мастерскую «Сундук», у дверей меня встречает Оля. Она тут же хватает меня за руку и ведет показывать комнаты: тут ткацкий станок, там — полка с гончарными изделиями… По дороге Оля все время что-то рассказывает, быстро перескакивая с одной мысли на другую: «Смотри, вот это я сумку сделала. Красиво, правда? А мне летом 26 лет исполнится, у меня будет день рождения. А у тебя когда день рождения?» Узнав, что я тоже родилась летом, Оля весело смеется и хлопает меня по плечу. Пока я рассматриваю войлочные игрушки и керамические блюда, ко мне то и дело подходят разные люди, здороваются, спрашивают, как меня зовут.

Принято считать, что люди с аутизмом почти не говорят и им сложно общаться с окружающими. Так и есть, если этот синдром ярко выражен. На самом же деле примерно три четверти людей с особенностями развития страдают теми или иными расстройствами аутистического спектра. В мастерскую социально-творческой инклюзии «Сундук» приходят люди с самыми разными вариантами нарушения развития. Кому-то из них трудно общаться, а кто-то — как Оля — рад каждому гостю. Но все-таки каждый из них оказался так или иначе отделен от внешнего мира стенками своего собственного.

— Если бы здесь собирались только люди с ярко выраженным аутизмом, которые не могут найти дорогу друг к другу, то они бы так и бежали тут каждый по своей дорожке или по лабиринту, — объясняет инициатор проекта Светлана Бейлензон. — А так у нас есть очень разные ребята, и некоторые из них очень эмоциональные, «теплые». И они могут помочь другому человеку «оттаять», выбраться из своего лабиринта.

Светлана привыкла, что ее собственный сын Юра иногда может встать со стула и объявить: «Сейчас я попью воды, приму таблетку, потом умоюсь и оденусь». Через пять минут, выпив воды, он возвращается и снова объявляет: «Сейчас я приму таблетку, умоюсь и оденусь». И хотя диагноз «аутизм» у него не стоит, такое поведение, по мнению психологов, говорит о том, что и у него есть признаки аутистического расстройства.

Фото: С. Петрова

— Есть такая книга — она называется «Почему я прыгаю», — продолжает рассказывать Светлана. — В ней 13-летний мальчик с аутизмом по имени Хигасида Наоки объясняет всем, почему он ведет себя так, а не иначе, и какая поддержка ему нужна от окружающих людей. Когда я перечитываю эту книгу, я понимаю, что, общаясь с людьми, у которых есть особенности развития, мы все ставим себя как будто на более высокую планку. Мы пытаемся выстроить с ними какую-то примитивную модель общения, чтобы нам удалось выполнить примитивные задачи — например, налить воды в чайник. Но это неправильно. У человека внутри может быть намного более сложный мир. А нам вечно кажется, что там какая-то дурацкая схема в духе «поесть, сходить в туалет, попить».

Светлана показывает мне рисунки Андрея — он пришел в «Сундук» совсем недавно, и о нем никто почти ничего не знает. «Не в том смысле, что я о нем ничего не знаю, о нем весь мир почти ничего не знает, ведь Андрей не говорит», — поясняет Светлана. Многие рисунки, которые я вижу на стенах и столах в «Сундуке», похожи на детские, но картины Андрея другие: смелые и четкие линии складываются в портреты людей — нереалистичные, но в то же время очень точные. Людям с аутизмом часто бывает сложно распознавать эмоции на лицах других, но выражения лиц героев на рисунках Андрея очень понятны. Мать с любовью смотрит на сына и прижимает его к себе. Справа от картинки надпись: «Кто скажет нам, кто из нас полезнее? Каждый человек может сделать этот мир немножко лучше».

Пока мы разговариваем со Светланой, в мастерской кипит жизнь. Оля доделывает свою сумку, а другая девушка, тоже Оля, сидит в углу и рисует цветы. Рядом с ней стоит приемник, тихонько играет музыка. Как мне объясняют, у Оли абсолютный слух, и иногда она даже поет. В остальное время ей нравится рисовать, и гораздо спокойнее это делать, если играет какая-то мелодия. «Я рисую, и у меня все получается», — объясняет мне Оля. Недалеко от нее сидит Паша — он готовит из шерсти полотно для валяния. «Есть сухое валяние, а есть мокрое, — рассказывает он мне, но смотрит при этом куда-то мимо. — Для мокрого валяния сначала наливают горячую воду, потом холодную, потом добавляют мыло...»

Вадим Рутковский:
Внутренняя энергия. 10 ключевых фильмов об аутизме

2 апреля — Всемирный день распространения информации о проблеме аутизма. Наш вклад — коллекция кинематографических достижений на сложную тему

В гончарной мастерской Анна — художник-керамист — с гордостью показывает мне вазы, чашки и горшки, сделанные работниками мастерской.

— Я не хочу, чтобы мы с ними делали это все просто абы как, — строго объясняет она. — Я профессионал, и каждая работа у нас должна быть на достойном уровне. Мы ведь здесь не просто для того, чтобы занять их чем-то. Мы делаем работы для выставок и на продажу. А вот часы, которые мы делали на заказ, они теперь висят в Ялте на стене частного дома.

На фотографии, которую она мне показывает, — огромные часы с барельефами.

— Это наши ребята все сами делали, — говорит Анна. — Но, конечно, приходится внимательно следить за процессом. Они все умеют, но иногда могут оставить что-то незаконченным или не разобраться, в каком порядке все делать. Так что нужно все время объяснять и напоминать, что за чем идет.

В «Сундуке» нет ни воспитанников, ни подопечных. Все называют друг друга коллегами. Просто кто-то более опытный, а кто-то — менее. Как объясняет мне Светлана, сегодня в России люди с нарушениями развития могут работать на разных производствах, если они окончили специализированный колледж. Но там к ним совсем другой подход.

— Вот, например, мой сын Юра, — рассказывает она. — Он хорошо умеет подбирать цвета, и он сидит в такой мастерской и сшивает друг с другом лоскутки для разных дизайнерских объектов. Но он делает все время одно и то же, а результатов своего труда не видит. Ему никто не показывает готовое панно или покрывало, часть которого он сделал. Да и потом, чем лучше такой человек работает, тем меньше на него обращают внимания в такой мастерской. А ведь ему хочется еще и общаться, давать какой-то выход своим эмоциям.

 

 

 

 

 

 

 

Фото: Мастерская «Сундук»

 

Примерно в два часа дня все работники мастерской делают перерыв и садятся в круг в большой комнате. Они обсуждают, нравится ли им принимать в «Сундуке» гостей и почему. У меня не получается толком послушать, что они говорят — Оля садится рядом со мной и постоянно шепчет мне на ухо: «А я сейчас расскажу всем, что гости — это радость! А я в четыре домой поеду, уже совсем скоро. Я живу далеко, а ты? А ты еще придешь к нам? А когда?»

Как рассказывает мне руководитель программы Нина Петровская, на сегодняшний день у таких людей, как Оля, довольно мало шансов вести полноценную жизнь. У многих пожилые родители, которые не знают, как пользоваться интернетом, и не могут найти подходящий колледж или школу. Иногда их даже сдают в интернат, потому что у родителей просто не хватает сил ими заниматься.

— А ведь это важно, чтобы человек знал, например, что у него будет день рождения, — говорит Нина. — Чтобы он мог прийти и отпраздновать его с друзьями, задуть свечки на торте. Многие из ребят, когда впервые пришли к нам и начали общаться с психологами, говорили только о себе и своих чувствах — каждый был где-то глубоко в своем мире. Но постепенно они вступают друг с другом в диалог. Вот, например, сидит у нас работник с аутизмом и делает керамическую тарелку. А потом мы его спрашиваем: «Можно, ее раскрасишь не ты, а кто-то другой?» И он соглашается. А потом видит, что его тарелка покрашена, подходит к своему коллеге и говорит: «Ты красиво покрасил, мне нравится». Да, иногда таким людям надо побыть в тишине и наедине с собой, они устают от того, что рядом вечно кто-то есть. Но они очень быстро возвращаются обратно в команду: им страшно, что они могли пропустить что-то интересное.

Фото: Мастерская «Сундук»

В «Сундуке» есть маленькая комната, где всегда пахнет шоколадом. Недавно мастерская подружилась с маленькой фирмой, которая делает шоколад на меду, и теперь работники «Сундука» помогают этот шоколад расфасовывать по заказам. Раз в несколько дней приходит курьер и забирает шоколадки — сотрудники мастерской всегда здороваются с ним и разговаривают, как и с другими гостями. Здесь, в «Сундуке», у них есть свой небольшой мир, где они уже приспособились общаться друг с другом и комфортно существовать. Чем проще им это дается здесь, тем лучше они себя чувствуют и в окружающем, большом мире, где люди думают про себя, что они ничем не похожи на ребят из «Сундука» и не могут иметь с ними ничего общего.

В 2005 году на 250–300 новорожденных по всему миру приходился один ребенок с аутизмом. В 2008 году один случай аутизма приходился уже на 150 детей, в 2012 году — на 88, а сегодня с аутизмом рождается уже каждый 68-й. Цифры постоянно растут, а поставить диагноз в детстве получается далеко не всегда. Формы аутизма бывают очень разными: кто-то вообще не может разговаривать, а кто-то делает это довольно свободно. У кого-то есть интеллектуальные нарушения, а кто-то, наоборот, оказывается одаренным. В любом случае это нарушение невозможно вылечить, но можно постараться помочь тем, кто оказался слишком глубоко в своем собственном мире.

Мария Божович:
Город для особенных детей

2 апреля — День всемирного информирования об аутизме

Одна из глав книги Хигасиды Наоки «Почему я прыгаю» начинается так:

«”Сколько раз я должен тебе говорить?!”

Мы, аутичные люди, слышим это постоянно. Меня всегда ругают за то, что я продолжаю делать то, что мне уже запрещали раньше. Со стороны, возможно, кажется, что мы ведем себя плохо из озорства, но это вовсе не так. Когда нас отчитывают, мы чувствуем себя ужасно из-за того, что снова сделали что-то, что нас уже просили не делать. Но когда снова подворачивается случай, мы уже не помним о том, что было в прошлый раз, и снова позволяем себе увлечься. Как будто что-то вне нас заставляет нас так поступать. Вы, должно быть, думаете: “Наверное, он никогда не научится себя вести!” Мы знаем, что расстраиваем и огорчаем вас, но на самом деле от нас мало что зависит. Пожалуйста, поступайте с нами как хотите, но не ставьте на нас крест. Мы нуждаемся в вашей помощи».

Японский подросток написал эту книгу, чтобы помочь окружающим понять, что происходит в голове у человека с аутизмом и как лучше с ним общаться. Из своего замкнутого мира он делает шаг в большой — тот, где большинство людей думают, что у них с Хигасидой нет ничего общего. Но в большом мире есть английский писатель Марк Хэддон, который, толком ничего не зная об аутизме, написал известный на весь мир роман про Кристофера Буна. Значит, эти миры движутся навстречу друг другу, грань между ними становится все тоньше, и, может быть, когда-нибудь она и вовсе исчезнет.

Личности, чей характер по существу шизоидный, являются предметом широко распространенного неправильного понимания, основанного на общем заблуждении, что шизоидная динамика всегда в значительной степени примитивна. Поведение шизоидного человека нередко бывает странным или даже эксцентричным. Другие нешизоидные люди имеют тенденцию патологизировать людей с шизоидной динамикой, хотя они могут быть компетентными и автономными и имеют значительные сильные области. Действительно, шизоидные люди составляют диапазон от подлежащих госпитализации кататоников до творящих гениев.

Личность может быть шизоидной на любом уровне – от психологически недееспособных до более чем нормальных. Людей с этим типом характера привлекают возможности, подобные философским изысканиям, духовным дисциплинам, теоретическим наукам и творческой деятельности в искусстве. На границе шизоидного спектра, соответствующей высокому уровню функционирования, мы обнаруживаем в высшей степени оригинальных и выдающихся личностей.

Клинический опыт наводит на мысль, что, с точки зрения темперамента, личности, становящиеся шизоидными, являются гиперреактивными и легко поддаются перестимуляции. Шизоидные пациенты часто описывают сами себя врожденно сензитивными, а их родственники часто рассказывают, что в детстве их угнетал избыток света, шума или движения. Как будто бы нервные окончания у шизоидов находятся ближе к поверхности, чем у всех остальных.

В специальных исследованиях существуют сообщения поколений родителей, что в то время как большинство младенцев прижимается, прилипает и цепляется за тело того, кто о них заботится, некоторые новорожденные «окостеневают» или уклоняются – как будто бы взрослый вторгся и нарушил их комфорт и безопасность. Можно ожидать, что такие дети конституционально склонны к образованию шизоидной личностной структуры, особенно если имеет место «плохая подгонка» между ними и теми, кто осуществляет главную заботу о них.

Шизоидная личность озабочена необходимостью избежать опасности быть поглощенной, всосанной, разжеванной, привязанной, съеденной. Окружающий мир ощущается ими как пространство, полное потребляющих, извращающих, разрушающих сил, угрожающих безопасности и индивидуальности. Им свойственно удаляться, избегать, искать удовлетворения в фантазии, отклонять физический вещественный мир. Шизоидные люди бывают физически тонкими – настолько далеки они от эмоционального контакта со своей собственной ненасытностью (Kretschmer).

Подобным же образом, шизоидные люди не производят впечатление высокоагрессивных личностей, несмотря на то, что некоторые их фантазии содержат насилие. Члены их семей и друзья часто считают этих людей необыкновенно мягкими, спокойными. Об одном из моих друзей, чьей постоянной яркостью и шизоидным безразличием к социальным нормам я восхищалась долгое время, на его свадьбе старшая сестра говорила с любовью, что он всегда был «кротким человеком». Эта мягкость существует в очаровательном противоречии с их любовью к фильмам ужасов, книжкам о настоящих преступлениях и апокалиптическими видениями о разрушении мира.

Большинство аналитиков, которым пришлось работать с людьми подобного типа, приходили к выводу, что шизоидные пациенты похоронили и свой голод и свою агрессию под толстым тяжелым одеялом защит.

Удивительно, что при этом одной из наиболее поразительных черт многих функционирующих на достаточно высоком уровне личностей с шизоидной динамикой является недостаток у них общих защит. Они имеют тенденцию находиться в соприкосновении со многими эмоциональными реакциями до уровня подлинного переживания, что отдаляет и даже пугает тех, с кем они общаются. Для шизоидных людей характерно, что они недоумевают: как это все остальные могут так успешно обманывать себя, если суровая правда жизни так очевидна.

Отчуждение, от которого так страдают шизоидные люди, частично проистекает из опыта, что их эмоциональные, интуитивные и чувственные возможности не были достаточно оценены – другие просто не видят, что они делают.

Способность шизоидных людей воспринимать то, что другие люди не признают или игнорируют, настолько естественна и успешна, что они оказываются недостаточно эмпатичны к менее прозрачному, менее амбивалентному, менее эмоционально травмирующему миру нешизоидных людей. Кажется, что шизоидные люди не борются с проблемами, порождаемыми стыдом или виной. Они имеют тенденцию принимать и себя, и мир достаточно полно – как будто бы без внутреннего стремления воспринимать различие вещей или страдать от осуждения. Возможно, они страдают от значительной тревоги по поводу базальной безопасности. Чувствуя себя подавленными, они прячутся – или буквально уходя в отшельничество, или погружаясь в свои фантазии.

Шизоидные люди более чем другие оказываются «аутсайдерами», наблюдателями, исследователями человеческого существования. «Расщепление», содержащееся в этимологии слова «шизоид», проявляется в двух областях: между собственным «Я» и окружающим миром; между переживаемым собственным «Я» и желанием.

Объектные отношения шизоидных личностей

Первичный конфликт в области отношений у шизоидных людей касается близости и дистанции, любви и страха. Их субъективную жизнь пропитывает глубокая амбивалентность по поводу привязанности. Они страстно жаждут близости, хотя и ощущают постоянную угрозу поглощения другими. Они ищут дистанции, чтобы сохранить свою безопасность и независимость, но при этом страдают от удаленности и одиночества. Роббинс суммирует эту динамику в таком сообщении: «Подойди ближе – я одинок, но оставайся в стороне – я боюсь внедрения».

Об истоках шизоидной личности можно получить больше информации на основе наблюдений тех условий роста, при которых оказывается, что подросток движется в шизоидном направлении. Одним типом отношений, который, возможно, провоцирует избегание у ребенка, является покушающийся, сверхвовлеченный, сверхзаботливый тип воспитания. Шизоидный мужчина с удушающей матерью – вот что составляет главную тему популярной литературы в последнее время. Это же явление можно обнаружить и при специальных исследованиях. Клиницисты, наблюдающие пациентов-мужчин с шизоидными чертами, как правило, обнаруживают в семейном основании соблазнительную нарушающую границы мать и нетерпеливого, критикующего отца.

Развитию шизоидного паттерна отстраненности и ухода, возможно, способствует не только уровень, но и содержание родительской вовлеченности. Многие наблюдатели семей тех пациентов, у которых развился шизофренический психоз, подчеркивали роль противоречивых и дезориентирующих коммуникаций.
Возможно, что такие паттерны вообще ответственны за шизоидную динамику.
Ребенку, находящемуся в ситуации двойного зажима и эмоционально фальшивых сообщений, легко стать зависимым от ухода, чтобы защитить свое собственное «Я» от непереносимого уровня гнева и сомнений. Он может также ощущать глубокую безнадежность. Подобное отношение нередко отмечается у шизоидных пациентов.

В явном противоречии с теорией о роли покушающихся родителей в развитии шизоидных черт находятся некоторые сообщения о людях, чье детство характеризовалось одиночеством и пренебрежением родственников в такой степени, что их приверженность уходу (независимо от степени глубины изоляции) можно понять как создание хорошего по необходимости. Для литературы о шизоидных феноменах – подобная литература широко распространена благодаря высокой социальной цене шизофрении – типично, что везде можно обнаружить контрастирующие и взаимоисключающие формулировки. И покушение, и депривация совместно определяют шизоидную проблему: если кто-то одинок или подвергается депривации, а родители доступны только в тех случаях, когда они проявляют себя как неэмпатичные и вторгающиеся, разрастается конфликт «тоска-избегание», «близость-дистанцирование». Исследование М. Кана подчеркивает комбинацию «кумулятивной травмы» от недостатка реалистичной материнской защиты.

Шизоидное собственное «Я»

Одним из наиболее поражающих аспектов людей с шизоидной организацией личности является их игнорирование общественных ожиданий. Шизоиды могут быть совершенно индифферентны к тому эффекту, который они производят на других, а также к оценивающим ответам, исходящим от окружающих. Согласие и конформность направлены против природы шизоидных людей, независимо от того, переживают ли они субъективно болезненное одиночество. Даже если эти люди видят некоторую целесообразность в приспособлении, они, скорее, ощущают неловкость и даже нечестность, участвуя в светской болтовне или в общественных делах. Шизоидное собственное «Я» всегда находится на безопасной дистанции от остального человечества.

Одна из возможностей понимания этого очевидного преднамеренного предпочтения эксцентричности и пренебрежения обычаями состоит в том, что шизоидные личности старательно предотвращают возможность быть определенными – психологически привязанными и приглаженными – другими людьми. Таким образом, для личностей с шизоидной структурой характера состояние покинутости оказывается менее губительным, чем поглощение. М. Балинт в известной статье с вызывающим названием «Дружественное пространство – ужасный пустой мир» противопоставляет две разнонаправленные ориентации характера: «филобаты» (philobat), любители дистанции (дословно – самостоятельности, примеч. переводчика), которые ищут успокоения в уединении, и «окнофилы» (oknophil), стремящиеся к близости (при стрессе они обращаются к другим, ищут плечо, чтобы опереться). Шизоидные люди – абсолютные филобаты. Можно предсказать следующее: поскольку люди часто тянутся к тем, кто имеет противоположные, вызывающие зависть стремления, шизоидов нередко привлекают теплые, экспрессивные, социабельные люди, например, истерические личности. Эта склонность создает почву для возникновения многих семейных, возможно, даже комических проблем, когда нешизоидный партнер пытается разрешить межличностное напряжение, постоянно приближаясь. В то же время шизоид, опасаясь поглощения, старается удалиться.

Не хочу, чтобы сложилось впечатление, что шизоиды – это холодные и безразличные люди. Они могут быть очень заботливыми по отношению к другим, хотя и продолжают при этом нуждаться в сохранении защитного личного пространства. Без сомнения, некоторые из них выбирают занятие психотерапией, где они могут безопасно применить свою исключительную сензитивность, помогая другим. Для людей с ядерным конфликтом на тему близости и дистанции эта профессия может быть привлекательна именно тем, что дает возможность узнать других максимально близко и при этом позволяет остаться вне досягаемости чьих-то интерпретаций.

Самоуважение людей с шизоидной динамикой часто поддерживается индивидуальной творческой деятельностью. При этом для них более важными оказываются именно аспекты личностной целостности и самовыражения, а не сторона самооценки. Там, где психопат ищет доказательств собственной силы, а нарциссическая личность – восхищения для подпитки самоуважения, шизоид стремится к подтверждению его исключительной оригинальности, сензитивности и уникальности. Подтверждение должно быть скорее внутренним, чем внешним, и, благодаря высоким стандартам в творчестве, шизоиды нередко бывают резко самокритичны. Настойчивость, с которой они добиваются аутентичности, так велика, что фактически гарантирует их изоляцию и деморализацию.

Защитные и адаптационные процессы у шизоидных личностей по Н. Мак-Вильямс

Как уже отмечалось выше, патогномонической защитой шизоидной личностной организации является уход во внутренний мир, в мир воображения. Кроме того, шизоидные люди нередко используют проекцию и интроекцию, идеализацию, обесценивание и, в меньшей степени, другие защиты, происходящие из того периода, когда «Я» и другой еще не были полностью психологически дифференцированы.

Среди более «зрелых» защит интеллектуализация явно предпочитается большинством шизоидных людей. Они редко полагаются на механизмы, которые вычеркивают аффективную и чувственную информацию, – отрицание или подавление (репрессия). Подобным же образом, защитные операции, организующие опыт по линиям плохого и хорошего, – разделение на части, морализация, уничтожение, реактивное образование и поворот против себя – не являются преобладающими в их репертуаре. При стрессе шизоиды удаляются от собственного аффекта, так же, как и от внешней стимуляции, представляясь туповатыми, уплощенными или несоответствующими, часто несмотря на видимость высокой степени созвучия аффективным посланиям других.

Наиболее адаптивной и волнующей способностью шизоидных личностей является их креативность. Большинство действительно оригинальных художников имеет сильный шизоидный радикал почти по определению, поскольку они должны противостоять рутине и вносить в нее новую струю. Более здоровый шизоид направит свои ценные качества в искусство, научные исследования, теоретические разработки, духовные изыскания. Более нарушенные индивиды данной категории пребывают в своем личном аду, где их потенциальные способности поглощаются страхом и отстраненностью. Сублимация аутистического ухода в творческую активность составляет главную цель терапии с шизоидными пациентами.

Первичные (примитивные) защитные процессы

То, что мы у зрелых взрослых называем защитами, не что иное как глобальные, закономерные, здоровые, адаптивные способы переживания мира. Первым, кто наблюдал некоторые из этих процессов и дал им названия, был Фрейд. Выбор им термина «защита» отражает два аспекта его мышления.

Во-первых, Фрейд восхищался военными метафорами. Стремясь сделать психоанализ приемлемым для скептически настроенной публики, он часто в педагогических целях использовал аналогии, сравнивая психологические действия с армейскими тактическими маневрами, с компромиссами при решении различных военных задач, со сражениями, имеющими неоднозначные последствия.

Во-вторых, когда Фрейд впервые столкнулся с наиболее драматическими и запоминающимися примерами того, что мы теперь называем защитами (прежде всего с вытеснением и конверсией), он увидел эти процессы действующими в их защитной функции. Изначально его привлекали люди с эмоциональными нарушениями, с преобладанием истерических черт, люди, которые пытались таким образом избежать повторения предыдущего опыта, которое, как они опасались, могло принести им невыносимую боль. В конечном счете, для них было бы лучше полностью пережить переполняющие их эмоции, которых они так опасаются, и тем самым высвободить свою энергию  для развития собственной жизни. Таким образом, наиболее ранний контекст, в котором говорилось о защитах, был тот, где задачей терапевта служило уменьшение их интенсивности.

В данном контексте терапевтическая ценность ослабления или слома неадаптивных защит личности самоочевидна. К сожалению, в пылу энтузиазма, с которым были встречены ранние наблюдения Фрейда, идея, что защиты по природе своей малоадаптивны, распространилась среди светской публики до такой степени, что это слово приобрело незаслуженно негативный оттенок. Назвать кого-либо защищающимся значило подвергнуть критике. Фактически, аналитически ориентированные терапевты иногда рассматривают определенные проблемы – прежде всего психотические и близкие к психотической «декомпенсации» – как свидетельство недостаточности защит.

Феномены, которые мы называем защитами, имеют множество полезных функций. Личность, чье поведение носит защитный характер, бессознательно стремится выполнить одну или обе из следующих задач: (1) избежать или овладеть неким мощным угрожающим чувством – тревогой, иногда сильнейшим горем или другими дезорганизующими эмоциональными переживаниями; (2) сохранение самоуважения. Психоаналитические мыслители полагают, что каждый человек предпочитает определенные защиты, которые становятся неотъемлемой частью его индивидуального стиля борьбы с трудностями.

Использование определенной защиты или набора защит является результатом сложного взаимодействия по меньшей мере четырех факторов: (1) врожденного темперамента; (2) природы стрессов, пережитых в раннем детстве; (3) защит, образцами для которых (а иногда и сознательными учителями) были родители или другие значимые фигуры; (4) усвоенных опытным путем последствий использования отдельных защит (на языке теории обучения – эффект подкрепления).

Как правило, к защитам, рассматриваемым как первичные, незрелые, примитивные, или защиты «низшего порядка» относятся те, что имеют дело с границей между собственным «я» и внешним миром. Защиты, причисляемые ко вторичным, более зрелым, более развитым или к защитам «высшего порядка», «работают» с внутренними границами – например, между частями Эго. Чтобы быть классифицированной как примитивная, защита должна обнаруживать наличие в себе двух качеств - иметь недостаточную связь с принципом реальности и недостаточный учет отделенности и константности объектов, находящихся вне собственного «Я».

Например, когда ребенок удовлетворен, присутствие матери связано для него с глобальным ощущением «хорошей матери», а когда он фрустрирован – та же мать ощущается им как абсолютно «плохая мать». Мы полагаем, что пока младенец не достиг этапа развития, когда он будет в состоянии признать, что перед ним в обеих ситуациях – один и тот же человек, в присутствии которого ему иногда хорошо, а иногда плохо, пока он не достиг этого этапа, каждое его переживание тотально, дискретно, определенно.

Примитивная изоляция

Когда младенец перевозбужден или расстроен, он попросту засыпает. Психологический уход в другое состояние сознания – это автоматическая реакция, которую можно наблюдать у самых крошечных человеческих существ. Взрослый вариант того же самого явления можно наблюдать у людей, изолирующихся от социальных или межличностных ситуаций и замещающих напряжение, происходящее от взаимодействий с другими, стимуляцией, исходящей от фантазий их внутреннего мира. Склонность к использованию химических веществ для изменения состояния сознания также может рассматриваться как разновидность изоляции. Некоторые младенцы конституционально значительно более других склонны к такой форме реагирования на стресс: исследователи замечали, что более всего склонны к изоляции те малыши, которые наиболее чувствительны.

У конституционально впечатлительных людей нередко развивается богатая внутренняя фантазийная жизнь, а внешний мир они воспринимают как проблематичный или эмоционально бедный. Склонность к изоляции может усиливаться вследствие эмоционального вторжения или столкновения с людьми, заботившимися о младенце, а также с другими ранними объектами. Человека, привычно изолирующегося и исключающего другие пути реагирования на тревогу, аналитики описывают как шизоидного.

Очевидный недостаток защиты изоляцией состоит в том, что она выключает человека из активного участия в решении межличностных проблем. Люди, имеющие дело с шизоидной личностью, зачастую не знают, как получить от нее какую-либо эмоциональную реакцию. Личности, постоянно укрывающиеся в собственном внутреннем мире, испытывают терпение тех, кто их любит, сопротивляясь общению на эмоциональном уровне. Пациенту с серьезным эмоциональным расстройством трудно помочь вследствие явного безразличия к психотерапевту, стремящемуся завоевать его внимание и привязанность.

Главное достоинство изоляции как защитной стратегии состоит в том, что, позволяя психологическое бегство от реальности, она почти не требует ее искажения. Человек, полагающийся на изоляцию, находит успокоение не в непонимании мира, а в удалении от него. Благодаря этому, он может быть чрезвычайно восприимчив, нередко к большому изумлению тех, кто махнул на него рукой как на тупого и пассивного. И, несмотря на отсутствие склонности к выражению собственных чувств, такой человек бывает очень восприимчив к чувствам других.

На здоровом конце шизоидной оси мы находим людей, выдающихся своей креативностью: художников, писателей, ученых-теоретиков, философов, религиозных мистиков и других высокоталантливых созерцателей жизни, чье свойство находиться в стороне от стереотипов дает им способности к уникальному неординарному видению.

Примитивная идеализация и обесценивание

Любой может наблюдать, как горячо малыш стремится верить, что мама или папа могут защитить его от всех жизненных опасностей. Становясь старше, мы забываем, насколько пугающим было первое столкновение с реалиями враждебности, подверженности болезням и неудачам, смерти и другим ужасам.

Все мы склонны к идеализации. Мы несем в себе остатки потребности приписывать особые достоинства и власть людям, от которых эмоционально зависим. Нормальная идеализация является существенным компонентом зрелой любви. И появляющаяся в ходе развития тенденция деидеализировать или обесценивать тех, к кому мы питали детскую привязанность, представляется нормальной и важной частью процесса сепарации-индивидуации. У некоторых людей, однако, потребность идеализировать остается более или менее неизменной еще с младенчества. Их поведение обнаруживает признаки отчаянных усилий противопоставить внутреннему паническому ужасу уверенность в том, что кто-то, к кому они привязаны, всемогущ, всеведущ и бесконечно благосклонен, и психологическое слияние с этим сверхъестественным Другим обеспечивает им безопасность. Томление по всемогущественному заботящемуся существу естественным образом выражается в религиозных верованиях.

Примитивное обесценивание – неизбежная оборотная сторона потребности в идеализации. Чем сильнее идеализируется объект, тем более радикальное обесценивание его ожидает; чем больше иллюзий, тем тяжелее переживание их крушения.

Проекция, интроекция и проективная идентификация

Соединение вместе двух самых примитивных защитных процессов, проекции и интроекции, возможно, поскольку они представляют собой две стороны одной психологической медали. И там, и здесь наблюдается недостаточность психологического разграничения собственной личности и окружающего мира. В нормальном младенчестве прежде чем у ребенка развивается способность разделять ощущения, приходящие изнутри и извне, у него имеется генерализованное ощущение «самого себя», тождественное переживанию «всего мира». Вероятно, младенец, которого мучают колики, субъективно переживает это как «Боль!», чем как «Что-то внутри меня болит». Он еще не способен различать внутреннюю боль (колики) и происходящий извне дискомфорт, (давление слишком туго завязанных подгузников). На этом этапе начинают действовать процессы, которые позже в связи с их защитной функцией мы назовем проекцией и интроекцией. Когда эти процессы работают сообща, они объединяются в единую защиту, называемую проективной идентификацией.

Проекция – это процесс, в результате которого внутреннее ошибочно воспринимается как приходящее извне. В своих благоприятных и зрелых формах она служит основой эмпатии. Поскольку никто не в состоянии проникнуть в чужую психику, для понимания субъективного мира другого человека мы должны опираться на способность проецировать собственный опыт. Хорошо известно, что влюбленные воспринимают состояния друг друга способами, которые сами не могут логически объяснить.

Проекция в своих пагубных формах несет опасное непонимание и огромный ущерб межличностным отношениям. В тех случаях, когда спроецированные позиции серьезно искажают объект или когда спроецированное содержание состоит из отрицаемых и резко негативных частей собственного «Я», возникают всевозможные проблемы. Кто-то может возмущаться тем, что их неправильно воспринимают. Если этим людям приписывают, например, предубежденность, зависть или преследование (эти качества чаще всего игнорируются у себя и приписываются другим), они платят тем же. Если для человека проекция является основным способом понимания мира и приспосабливания к жизни, можно говорить о параноидном характере.

Интроекция — это процесс, в результате которого идущее извне ошибочно воспринимается как приходящее изнутри. В своих благоприятных формах она ведет к примитивной идентификации со значимыми другими. Маленькие дети вбирают в себя всевозможные формы поведения значимых в их жизни людей. Задолго до того, как ребенок становится способным принять субъективное волевое решение быть таким, как мама или папа, он уже «проглотил» их в некоем примитивном смысле.

В своих не столь позитивных формах интроекция, как и проекция, представляет собой очень деструктивный процесс. Наиболее известные и впечатляющие примеры патологической интроекции включают в себя процесс, названный, если учитывать его примитивность, несколько неудачно – «идентификация с агрессором». Например, в ситуациях переживания страха или плохого обращения люди пытаются овладеть своим страхом и страданием, перенимая качества мучителей. «Я не беспомощная жертва, я сам наношу удары и я могущественен» – людей неосознанно влечет к подобной защите. Понимание данного механизма критически важно для процесса психотерапии.

При проективной идентификации пациент не только проецирует внутренние объекты, но и вынуждает человека, на которого он их проецирует, вести себя подобно этим объектам – как если бы у него были те же самые интроекты.

Проективная идентификация – воздействие особо мощное и бросающее вызов способности терапевта к оказанию помощи. Эта защита имеет для клиницистов особую репутацию источника мучений. Когда вы имеете дело с пациентом, абсолютно уверенным в «истинности» ваших чувств, с его неустанной борьбой за то, чтобы вы почувствовали именно это, – нужна ясная голова и железная самодисциплина для того, чтобы выдержать подобный эмоциональный напор.

Более того, поскольку все мы – люди, внутри каждого из нас находятся любые эмоции, защита и позиция. Поэтому никогда нельзя сказать, что осуществляющий проективную идентификацию абсолютно неправ. На пике клинического взаимодействия действительно бывает очень трудно обозначить, где кончается защита пациента и начинается психика терапевта. Действие этой защиты у пациента угрожает уверенности терапевта в собственном психическом здоровье.

Этот процесс может проявляться в нашей обыденной жизни множеством тонких и вполне благотворных действий, без какой-либо психопатологии. Например, когда проецируемое и интроецируемое содержание вызывает чувства любви и радости, это может объединить группу благотворной эмоцией.

Интеллектуализация

Интеллектуализацией называется вариант более высокого уровня изоляции аффекта от интеллекта. Человек, использующий изоляцию, обычно говорит, что не испытывает чувств, в то время как человек, использующий интеллектуализацию, разговаривает по поводу чувств, но таким образом, что у слушателя остается впечатление отсутствия эмоции.
Например, комментарий «Ну да, естественно, я несколько сержусь по этому поводу», брошенный мимоходом, равнодушным тоном, предполагает, что сама мысль о чувстве гнева теоретически приемлема для человека, но его актуальное выражение все еще блокировано.

Когда пациенты в процессе психоанализа интеллектуализируют по поводу своего лечения, они пытаются суммировать свой материал, сидя на кушетке и говоря таким тоном, который больше подходит для сводки погоды, чем для раскрытия того, что ими движет. Интеллектуализация сдерживает обычное переполнение эмоциями таким же образом, как изоляция сдерживает травматическую сверхстимуляцию. Когда человек может действовать рационально в ситуации, насыщенной эмоциональным значением, это свидетельствует о значительной силе Эго, и в данном случае защита действует эффективно. Многие люди чувствуют себя более зрело, когда интеллектуализируют в стрессовой ситуации, а не дают импульсивный, «сопляческий» ответ.

Однако, если человек оказывается неспособным оставить защитную когнитивную неэмоциональную позицию, то другие склонны интуитивно считать его эмоционально неискренним. Секс, добродушное поддразнивание, проявление артистизма и другие соответствующие взрослому человеку формы игры могут быть излишне ограничены у человека, который научился зависеть от интеллектуализации, справляясь с жизненными трудностями.

Сублимация

Изначально считалось, что сублимация является «хорошей» защитой, благодаря которой можно находить креативные, здоровые, социально приемлемые или конструктивные решения внутренних конфликтов между примитивными стремлениями и запрещающими силами.

Данная защита расценивается как здоровое средство разрешения психологических трудностей по двум причинам: во-первых, она благоприятствует конструктивному поведению, полезному для группы, во-вторых, она разряжает импульс вместо того, чтобы тратить огромную эмоциональную энергию на трансформацию его во что-либо другое. Такая разрядка энергии считается положительной по своей сути: она позволяет человеческому организму поддерживать необходимый гомеостаз.

Итак, способ страдания человека отражает его личностную организацию. И попытка смягчить страдание требует чуткого отношения к индивидуальным особенностям. И кактус, и плющ растут, если их поливают и достаточно освещают. Но садовник, не учитывающий особенностей каждого растения, никогда не вырастит их полноценными.

Понимание разнообразия людей, основ их характеров является чрезвычайно значимым для ведения эффективной психотерапии – независимо от того обстоятельства, есть ли у пациента проблемы, обозначаемые как характерологические или их не существует.

Каждый из нас испытывает сильные страхи и желания детства. Ими возможно управлять с помощью доступной в данный момент защитной стратегии. При этом одни методы преодоления стоит поддерживать, а другие должны заменить ранние жизненные сценарии.