В колонках играет - Алена Роксис - Мы могли

Жила была девушка... девушка, чувствующая себя полноценной.. у нее было все - семья, друзья.. все это присутствовало в ее жизни, то вот было одно НО..

Никто не знал этого человека по настоящему, без капли притворства... Все видели лишь то, что хотели увидеть и то, что было дозволено увидеть..

Не так давно в ее жизни возник один молодой человек.. упал как снег на голову...человек, который смог без капли усилий, без стараний прочитать девушку.

Ей было безумно интересно, как впрочем и ему....

Время обходило их стороной... для них не существовало никаких рамок, никаких границ....

И что же сделала она?

Она его оттолкнула...

Она была сама по себе странна.... как всего лишь немногие

... Будучи сильной - она была трусихой...

... Будучи эгоистом - она в первую очередь думала о любимых и родных...

... Будучи абсолютно уверенной и непоколебимой - она была не уверена во многих своих поступках.. и больше всего в жизни мечтала о том, чтобы хоть раз в жизни кто - нибудь принял решение за нее, чтобы наплевал на то, чего хочет она, чтобы сделал по своему...

... Будучи одинокой и независящей ни от кого - она безумно хотела любить и быть любимой...

Она думала, что одной буде проще...

Она думала, что доверившись кому - то, это кто - то ее непременно рано или поздно предаст или оставит одну...

Она думала, что если не в силах разобраться в себе, что уж там говорить о других...

Девушка оттолкнула молодого человека... придумав и прокрутив заранее тысячи вариантов их последнего, решающего разговора...

а теперь, спустя время, она жалеет, она корит себя за сделанное.. но время не повернешь в спять.. что было, то было...

Теперь у него своя жизнь, своя девушка...

А что же осталось у нее???

Разбитое сердце, не умолкающий второй голос(второе я), винящий во всем ее саму....

Никто не был так очень и так близок к правде как он...

Никто после него так и не смог прочесть книгу, да что уж там, никто и не пытался...

Вечерами девушка все еще пытается перебороть себя, держа телефон как можно дальше... боясь сорваться, написать, проявить слабость и разворошить прошлое опять...

Она ведь сама этого когда - то хотела... она просто садист.. самой себе постоянно причинять так много боли...

За что боролась, на то и напоролась... как говорят....

---

- Ну и легче ли мне теперь? Как думаешь? - спрашивает сердце.

- Время лечит - отрезал разум.

- Оно не лечит, мне все так же одиноко, ты разбил меня.. разбил вновь... - сказало сердце.

- Так надо... Так правильно... - расставил все точки разум.

 your Kate

В колонках играет - Alex Band - Only One

 Я не знаю...

Я не понимаю, какого черта нет ненависти?!?  Какого черта нет безразличия?!?

Где все????

Может это как раз, что мне и нужно было... просто выход эмоций... может вся эта ругань, все слезы - все это было не напрасно...

Надоело, просто надоело быть бездушной и черствой... надоели маски.. хочу быть настоящей. общаться с настоящими людьми... но возможно ли это в наше время???

все чаще мы встречаем не глубоких людей, а до боли нудных, поверхностных, бытовых.... может мне надо было родиться не в этом времени, может в прошлом?!?

.. когда не было сплошной вульгарщины, было место настоящим чувствам, когда люди радовались и умели удивляться... я говорю об искренних удивлении и радости, а не о том, что мы наблюдаем сейчас.. все эти натянутые улыбки, стремление смешать человека с грязью, стремление понравится кому - то, не имея за душой ничего...

Хочется движения, адреналина, новых ощущений, учащенного пульса.. но ни в коем случае не любви..

хотя лишь изредка где - то далеко у меня всплывает и иная мысль о нежности, любви...  начитавшись  сказок, насмотревшись фильмов.. так хочется тоже оказаться в сказке, почувствовать эту сказку....

но как и у каждой медали, у любви есть и обратная сторона, сторона полная боли, печали и разочарования... Любовь - это боль, это самое сильное испытание, придуманное богом для человека...  и не все его выдерживают.... многие ломаются.... не в силах дальше продолжать борьбу.. 

Так зачем же, зная заранее исход этой борьбы, начинать испытание??? Зачем лишний раз причинять себе боль???
  

Так много вопросов.. и так мало ответов...

your Kate

З.Ы. Нагло сперто у друга))) не судите строго)

 Женская логика: - Еду в автобусе. Надо передать на билет. Рядом стоит девушка. Как к ней обратиться — на ты или на вы? Рассуждаю логически. Этот автобус — экспресс. Если девушка не сошла на предыдущей остановке, значит, она едет в мой микрорайон. Едет с бутылкой вина, значит, к мужчине. Бутылка дорогая, значит, едет к красивому мужчине. В нашем микрорайоне двое красивых мужчин: мой муж и мой любовник. К моему любовнику она ехать не может, так как я сама еду к нему. Значит, она едет к моему мужу. У моего мужа две любовницы — Оля и Катя. Катя сейчас в командировке. — Оля, передай на билет! Девушка (ошеломленно): - Откуда Вы меня знаете?!???

 

 

Глава 1.

-Дорогие ученики! Вот и закончился последний день вашей школьной жизни. Вы выходите во взрослый мир, и мы искренне надеемся на то, что вы достигнете всех желаемых вами высот. От всего нашего преподавательского коллектива  желаем вам успешного начала взрослой и самостоятельной жизни. Все это время, проведенное вместе с вами, мы помогали вам, направляли вас, переживали все ваши победы и поражения, учили никогда не сдаваться. И сегодня я могу сказать лишь одно: мы очень рады за всех вас. Пусть сегодня и пасмурно за окном, желаю вам всегда солнечного настроения, успехов в жизни и поменьше разочарования. На этой веселой ноте я заканчиваю сегодня наш выпускной! 

 

СЧИТАЮ 2009 УЧЕБНЫЙ ГОД ОФИЦИАЛЬНО ЗАВЕРШЕННЫМ И ПОЗДРАВЛЯЮ С ВЫПУСКОМ!!!
 

Бла, бла, бла… слова директора все еще вертелись у меня в голове. И лишь последняя ее фраза привела меня в чувства. Школа закончена, а это значит никакого контроля, свобода действий и самостоятельная жизнь. Это определенно самый лучший подарок для меня. Этот год стал для меня как годом побед, так и годом разочарований. Я наконец-то  открыл глаза. Нашел человека, близкого мне по духу. Она была рядом всегда, была для меня и другом, и сестрой, и советчиком. Благодаря ей я смог отвлечься от проблем с отцом, занялся футболом, в конце концов, раскрепостился, она показала мне жизнь с лучшей ее стороны. Но с такой стороны, более чувствительной, ранимой и всегда готовой прийти на помощь, знал Елену только я. Для всех же остальных она являлась недосягаемой сучкой и стервой в одном лице. Статус обязывал вести себя именно таким образом.

Да что уж говорить обо мне, тот же статус, и возможно маленькая приписка  «Ловелас».

Вся моя жизнь изначально была спланировала. Отец – глава крупной корпорации KSD corporation. Такая должность обязывала его жить на работе. Изредка мне удавалось видеть его дома, и естественно еще реже он заводил разговор со мной. Иногда мне казалось, что Коул ( я почти никогда не обращался к отцу со словами «папа», «отец», называя его просто по имени) попросту игнорирует меня, все еще считая виноватым в гибели своей жены и моей матери. Ее звали Стефани, друзья же могли звать просто Стеф. Мне очень не хватает ее. И возможно, пусть я и не в силах признаться в этом, но я чувствую вину в ее гибели…. Если бы я тогда послушал ее, если бы не убежал из дома, если бы не позвонил ей…всего можно было бы избежать.

И теперь я, такой прокаженный, был полностью предоставлен себе. Да, разумеется, изначально были попытки добиться внимания и уважения отца, но всегда все заканчивалось лишь провалом.

Став взрослее и уже имея при себе как безлимитную карточку, так и небезызвестную всем фамилию я стал искать утешения в таких вещах как алкоголь и девушки. С первым проблем не было никогда, как в общем то и со вторым, но на счет второго у меня было так же несколько простых правил:

1)      Ни одна девушка не задерживалась в моих объятиях и в моей постели дольше одной ночи.

Это устраивало как их, так и меня..все было взаимно..

2)      Все они были обязаны покидать мой дом еще до того, как я просыпаюсь.

Наверное, кому-то  это кажется странным, но проведя бесчисленное количество ночей с различными девушками , они стали казаться все на одно лицо..что становилось противным для

меня.

Редко когда у меня бывали и отношения…Неделя максимум…за этот короткий срок я узнавал о человеке буквально все (к ищейкам моего отца я, пожалуй, добавлю и свое нескончаемое обаяние), и он становился просто открытой книгой, с которой не так уж и приятно проводить время!

Было и огромное количество знакомых, что в принципе, не так уж удивительно. Кто же не хотел иметь в друзьях «звезду школьной команды по футболу». Но по-настоящему верных мне друзей можно было пересчитать по пальцам.

Одним из таких был Алекс. Ему было абсолютно  не важно сколько денег у моего отца, мой статус, связи. В первую очередь я интересовал его как человек, как личность. Нас связывало очень многое. С детства не разлей вода, главные пакостники в доме. Его мать работала в нашем доме, точнее  она была моей няней, ведь после смерти моей мамы Коул впал в депрессию, он потерял самого дорогого человека, и, пытаясь справиться со всем, накопившемся в душе, с головой ушел в работу.

Можно сказать, что именно  с тех пор он отрекся от меня, нанял мне кучу нянь, каждая из которых не найдя на меня управу и лишь изрядно потрепав себе нервы увольнялась по собственному желанию. И вот , после десятка новых претендентов, я наконец-то нашел себе соперника. Мать Алекса была очень умна, и не раз обходила меня моими же способами. Наверное за это Хейзел мне и приглянулась. И что уж  там таить… она не раз прикрывала меня и спасала от отца. Чего уж стоили одни наши с Лексом ночные похождения……

 - Ди, какие планы на сегодня? ...Ди… да что с тобой такое? ДМИТРИЙ, ты, вообще слушаешь меня? Алекс вывел меня и воспоминаний и размышлений. Мы все еще сидели в зале, принимая поздравления  в честь окончания учебного года. 

-Да прости, задумался. Так что ты там говорил?

-Сегодня Роули устраивает  вечеринку … ты как? Мммм…вечеринка…звучит заманчиво,  но, наверное, мне все-таки придется отказаться. Роули - еще один и моих верных друзей. Можно сказать, один из  лучших «Тигров», конечно же, после меня. На поле ему нет равных, мастер в своем деле. Да и признаюсь вечеринки, которые он устраивает, не так уж  плохи, я бы даже сказал весьма хороши.

-Лекс, прости, но сегодня ты как-нибудь без меня. У меня еще дела.

Он смотрел на меня, явно что-то подозревая..и как обычно я не смог утаить от него всей правды.…  Прежде, чем он смог открыть рот, чтобы что-то сказать, я продолжил:

-Я бы хотел съездить на кладбище к матери. Да и потом, сегодняшний вечер я уже пообещал Джесс.

-Ок… если что, звони… кстати, тебя подбросить?

-Да нет, спасибо, сам доберусь, как раз заберу «свою малышку» из автомастерской. Мы попрощались, и я быстро удалился. На меня очень давила вся эта атмосфера. Школа, полная лжи, люди всегда готовые как-то насолить тебе, натянутые улыбки ..никакой искренности..везде обман..как же я ото всего этого устал…да.. не могу отрицать, я был и остаюсь, точно таким же как все они, может даже и хуже. Но это лишь внешняя оболочка, на самом деле в душе царит какой то хаос и непонимание.

Единственная надежда остается на университет. Начать жизнь с нового листа, без Елены, без продажных знакомых. Новая жизнь … новый Дмитрий!!!

 

В колонках играет - State of Shock - Best I ever Had

Ты неоднократно спрашивала меня о женщинах. Но смирялась с тем, что я или не отвечаю, или откладываю ответ на неопределенное время. Но вот ты написала это предложение, и настала пора рассказать тебе об этом. Правда, делаю я это скорей ради себя, чем для тебя. То, что ты прочтешь, иногда будет ошеломляющим и, вне всяких сомнений, преисполненным печали. Поэтому, если не хочешь печали, не читай это сейчас. И поэтому я пишу тебе e‑mail вместо того, чтобы рассказать это по ICQ. Основная причина – чтобы ты могла выбрать момент, когда решишь это прочитать.

Не читай, если тебе плохо. Тебе станет еще хуже. Прочти, когда ты будешь в серьезном настроении и склонная к рефлексии. И не плачь. Все было оплакано уже столько раз.

Представляешь, я даже понятия не имею, как могут выглядеть твои глаза, когда в них стоят слезы.

В принципе, в моей жизни до сих пор имела значение ко одна‑единственная женщина. Ее звали Наталья. Встретила она меня случайно. И тоже в январе. В точности, как ты меня.

В тот день очередь к окошку с супом в политехнической столовке была исключительно длинной. Я сидел рядом с окошком, как раз напротив тазиков с ложками и хлебом к супу. Девушка с черными волосами, повязанными шелковым платком, и в обтягивающей коричневой юбке в цветочек стояла в очереди вместе с элегантной пожилой женщиной. Они не разговаривали, но было видно, что они вместе. Девушка получила тарелку супа. Она уже подходила к тазику с ложками, и тут кто‑то нечаянно толкнул ее. Я ощутил горячую жидкость на руках и на лице. От боли я вскочил со стула. Она поставила тарелку на мой стол. Мы стояли лицом к лицу. Я уже собирался сказать какую‑нибудь грубость, но глянул на нее. Она испуганно смотрела на меня. Должно быть, выглядел я плачевно – с остатками супа на волосах, лице, рубашке. Она молитвенно сложила руки и смотрела на меня с таким испугом в глазах. Она прикусила губу, и глаза у нее были полны слез. Она смотрела на меня и ничего не говорила. В какой‑то момент она издала непонятный, странный звук, повернулась и побежала. Мне стало не по себе.

– Не убегайте! Ничего страшного не произошло. Вы меня не ошпарили. Правда. Ничего не произошло.

Пожилая дама из очереди побежала следом за ней.

Так я впервые столкнулся с Натальей.

С того дня мне страшно хотелось снова встретить ее. Воспоминание о ее огромных зеленых глазах, полных слез, и молитвенно сложенных руках не давало мне покоя. Я приходил в столовку, садился на то же самое место напротив окошка – если было занято, я дожидался, когда оно освободится, – и высматривал ее. Я приходил в разное время. Но ее не было. Ее не было больше месяца.

Как‑то в воскресенье я ехал в трамвае в библиотеку. Набит он был битком. Люди как раз возвращались из костелов. Я стоял лицом к окну и на одном из поворотов почувствовал, как кто‑то давит на меня и прижимает к стеклу. Я обернулся. Выбора у нее не было. Она стояла, всем телом прижатая ко мне. Была она чуть ниже меня. Ее глаза пристально всматривались в мои. Я чувствовал ее волосы у себя на лице. Удивленный, я выдавил из себя:

– Это вы…

Она закрыла глаза. Ничего не говорила. Мы ехали, притиснутые друг к другу. Мне хотелось, чтобы это кончилось. Как можно скорей. У меня была эрекция, и она несомненно чувствовала ее.

Я вышел не у библиотеки, а на той же остановке, что и она. Прячась, я пошел за ними. Потому что она опять была с той элегантной женщиной. Они свернули на улицу рядом с остановкой. Я запомнил, в какой они вошли дом. Я потом часто приходил к нему. Высматривал ее. Через несколько недель я уже знал, в котором часу она выходит, когда возвращается, какой у нее зонтик, какие туфли, как она ходит, в каком окне чаще всего появляется, в какие садится трамваи. Всюду она ходила в обществе той элегантной женщины.

Она была красива. Слегка вздернутый носик, вишневые губы, зеленые глаза. Волосы либо зачесанные коком, либо распущенные. Всегда в юбке до земли. В темных блузках либо свитерках. Иногда с платком на шее. В ушах маленькие сережки. Большая грудь. Я страшно любил смотреть на ее ягодицы, когда она шла на высоких каблуках. Видел‑то я ее главным образом сзади. И мне все время хотелось узнать, какой у нее голос и как она пахнет.

Спустя месяц я решился. Это было в четверг. Я знал, что в четверг они никуда не уходят. В цветочном магазине я купил все ландыши, какие были. Я нажал звонок и внезапно почувствовал, что хочу убежать. Однако не успел. Открыла та элегантная женщина.

– Я мог бы поговорить с… – у меня совершенно вышибло из памяти все, что я намеревался сказать, – с…

– С Натальей? – с улыбкой подсказала она.

– Да, наверно. С Натальей.

– Я ее мама. Не можете. Но все равно входите. Наталья у себя в комнате.

Я не обратил внимания на ее странный ответ и вошел, пряча за спиной букет ландышей. Мать Натальи провела меня в большую комнату, на стенах которой висело множество картин. За письменным столом напротив окна сидела спиной к двери она, Наталья.

Она никак не отреагировала на то, что мы вошли. Мать быстро подошла к ней и встала перед столом, словно не желая испугать ее, и указала пальцем на меня. Наталья повернулась и взглянула. Ситуация была какая‑то пугающе странная. Я не знал, что делать. Наталья сидела, глядя на меня. Молчала. Ее мать не вышла из комнаты.

– Это тебе. Ты любишь ландыши? – спросил я, протягивая ей букетик.

Наталья встала. Подошла ко мне. Взяла ландыши. Прижала их к губам. В этот момент к нам подошла ее мать и сказала:

– Наталья очень любит ландыши, но сказать вам это она не может. Она глухонемая.

Наталья смотрела на меня, все так же не отнимая букет от губ. Несомненно, она знала, что сказала мне ее мама. Несколько секунд я переваривал услышанное…

Знаешь, что я подумал? Что я подумал в этот необычный миг?

Я подумал: «Ну и что? Что из того, что она глухонемая?»

И я произнес:

– Несмотря на это, не могли бы вы на минутку выйти из комнаты и оставить нас одних? Очень вас прошу.

Она молча вышла. Мы с Натальей впервые оказались наедине. До меня все‑таки по‑настоящему не дошло, что она не может услышать меня.

– Меня зовут Якуб. После того как ты облила меня супом, я не переставая думаю о тебе. Мог бы я иногда встречаться с тобой? Ты не против?

Это так невыносимо грустно, что, должен признаться, я плачу, когда пишу тебе это. Это, наверно, из‑за вина и Б. Б. Кинга, которого я сейчас слушаю. «Three o'clock blues». Да, наверно, из‑за этого. Пожалуй, у Б. Б. Кинга нет ничего печальней, чем этот блюз. Но, впрочем, мне хочется быть сейчас грустным. Блюз соткан из печали. Так тебе скажет любой негр в Новом Орлеане.

Наталья неподвижно стояла, глядя на меня. Она не помогала мне. Она никогда не помогала мне в разговоре. Во всем остальном – да. А в разговоре – нет. Я с первой минуты вынужден был непрестанно чувствовать, что она калека.

Я подошел к ее столу, нашел листок бумаги и стал писать.

«Зачем тебе это? – написала она в ответ, пытливо глядя мне в глаза. – Зачем ты хочешь встречаться со мной? Ты будешь приходить сюда, и мы будем вот так переписываться? Ты пригласишь меня в кино, а я даже не смогу тебе сказать, понравился мне фильм или нет? Ты пригласишь меня к своим друзьям, а я не произнесу ни слова? Зачем тебе это?»

Она плакала. И тут в комнату вошла ее мать.

– Знаете, вам, наверное, лучше пойти. Наталья сейчас должна уходить. Большое спасибо за ландыши.

Когда я выходил из комнаты, Наталья стояла спиной к двери.

На третий день после этого Наталья сидела в политехнической столовке на моем месте напротив окошка, где выдают супы. Она была одна. Я сел рядом с ней. Она протянула мне листок. Я прочел:

«Меня зовут Наталья. Я не переставала думать о тебе, с тех пор как облила тебя супом. Могли бы мы иногда встречаться?»

Пожалуй, я уже тогда был в нее влюблен. Месяц спустя я уже по‑настоящему любил ее. Она была мне дороже всех, была самая красивая, самая отзывчивая. Единственная. Она угадывала мои мысли. Знала, когда мне холодно, а когда чересчур жарко. Читала книги, которые нравились мне Покупала все только зеленое. Когда она узнала, что я люблю зеленый цвет, все у нее стало зeлeнoe. Платья, юбки ногти, макияж. И бумага, в которую она заворачивала подарки для меня. Она купила проигрыватель и пластинки, чтобы я мог вместе с нею слушать музыку.

Представляешь? Она покупала мне пластинки, которые никогда не могла услышать, и просила меня, чтобы я рассказывал ей музыку. Все должно было быть так же, как с любой женщиной, у которой все в порядке со слухом.

Она ждала меня около университета или политехнического института, чтобы первой узнать, как я сдал экзамен. И всегда все знала первая. Она была ужасно горда мною. И писала мне об этом.

Моя мама с ней не познакомилась. Она слишком рано умерла. А вот отец уже спустя месяц после их знакомства называл ее не иначе как «наша Наталка».

С ней все было просто и естественно. Однажды она пригласила меня на ужин. Купила российского шампанского. Ее матери в ту ночь не было дома. Она поставила пластинку. Ушла на минуту в ванную и вернулась в прозрачной блузке. Лифчика на ней не было. Она подошла ко мне и рядом с бокалом с шампанским положила записку:

«Якуб, ты доводишь меня до смеха, доводишь до слез. А сегодня я весь вечер думала, что последнее время я больше всего хочу, чтобы ты довел меня до оргазма».

Трусики она тоже сняла. Она была неистова. Прикосновение действовало на нее совершенно по‑другому. Она давала мне целовать и сосать обе свои руки. В ту пору она все делала губами.

Она умела губами или подушечками пальцев нежно касаться моей кожи миллиметр за миллиметром. Могла сосать один за другим пальцы моих ног. И доводила меня этим до неистовства. Она всегда просила меня, хоть это и абсурдно, ведь она же ничего не слышала, шептать –именно шептать, а не говорить, – что я чувствую, когда мне особенно хорошо. В сущности я все время шептал.

Ради нее я научился стенографировать. Это было просто. Я был лучшим студентом в группе. Кстати сказать, стенография оказалась полезной и на лекциях. Вот только однокурсники мои были не слишком довольны. С тех пор как я стал стенографировать, они не могли пользоваться моими лекциями.

Потом на специальных курсах я учился языку глухонемых. Целый год, показавшийся мне бесконечным. Помню, однажды я пришел к ней, и вот после ужина мы остались вдвоем в комнате. Я встал перед ней. Указательными пальцами обеих рук два раза под ключицы. Потом этими же пальцами дважды в направлении собеседника. Она расплакалась. Упала передо мной на колени и плакала. Два раза под ключицы. Два раза в направлении собеседника. Это так просто. «Я люблю тебя». Два раза под ключицы…

Мы даже различались очень красиво. Она не соглашалась с моим культом науки. Считала, что можно быть умным, не прочитав ни одной книжки. И в то же время втайне от меня читала те же самые книги, что я, чтобы быть в курсе и иметь возможность дискутировать со мной. Она якобы не находила ничего замечательного в математике, однако провоцировала меня доказывать ей, что она не права. Главным образом потому, что она открыла, что я страшно люблю переубеждать ее и красоваться перед ней. В ее дневнике, который потом попал мне в руки, были аккуратно вклеены под соответствующими датами все мои записки, заметки, клочки бумаги с математическими уравнениями или теоремами, которые я ей объяснял. На некоторых листках поверх интегралов, уравнений и графиков были отпечатки ее губ.

Когда я с ней познакомился, она жила с матерью. Ее родители развелись, когда ей было 9 лет. Он – астроном по образованию, а по месту работы чиновник в городском комитете партии, куда он перешел, когда ему не удалось закончить аспирантуру в установленный министерскими положениями срок. Она – реставратор, причем настолько выдающийся, что, несмотря на «провинциальность» Вроцлава, именно ее Министерство культуры сделало своим экспертом и консультантом.

Они как раз начали строить дом. Их богатство и успехи не вызывали нормальной и искренней польской зависти. Им можно было иметь чуточку больше, чем другим. В компенсацию за глухонемую дочку.

Они были спокойной, гармоничной супружеской парой. До того самого дня, когда он пришел домой пьяный, замкнулся с матерью Натальи в комнате и объявил ей, что на самом деле он хотел бы жить в их новом доме не с ней, а с Павлом, коллегой по службе, которого он любит и рядом с которым хотел бы засыпать и просыпаться по утрам. Наталья помнила только, что мать выбежала из комнаты и на бегу ее рвало. В тот же вечер отец Натальи ушел из их квартиры.

Представляешь, как он должен был любить этого Павла, чтобы прийти и сказать об этом жене? В те времена? Да еще в такой стране, как Польша? Он, партийный работник? Партийные работники по определению должны быть гетеросексуальными. И хоть в «Капитале» на сей счет не написано ни слова, но это и без того очевидно. Классово очевидно. Партийный секретарь не может быть педом. Он может быть педофилом, но не педом. Педиками бывают только ксендзы и империалисты.

Она могла уничтожить его. Выскоблить его самого бритвочкой из истории, но что еще хуже, убрать его номер из телефонных книжек всех сколько‑нибудь значительных людей города. Для этого было достаточно одного звонка в городской комитет. Но она этого не сделала. Несмотря на ненависть, унижение, боль оставленной женщины и, вне всяких сомнений, жажду мести.

Знаешь, я и сейчас еще поражаюсь ему. Вне зависимости от того, что Наталья сильно страдала от его поступка, я поражаюсь его верности себе.

Мать так никогда и не сказала Наталье, что в действительности произошло, почему они разошлись с отцом. Правду она узнала от него. Он поведал ей все в один из сочельников. Она вышла вынести мусор, было уже темно. И тут она увидела его пьяного, дрожащего от холода на скамейке около помойки. Он сидел с бутылкой водки и смотрел на окна их квартиры.

Мать воспитывала ее без посторонней помощи. Ни разу она не произнесла ни одного худого слова про отца. Ни разу не попыталась помешать ее встречам с отцом. Но ни разу и не согласилась на то, чтобы он пришел к ним в дом.

Когда ее брак рухнул, Наталья стала для нее единственной целью жизни. Если бы она была уверена, что, дыша, отнимает у Натальи кислород, она научилась бы не дышать и уговаривала бы других последовать ее примеру. Трудно было любить Наталью при такой матери. Она смирялась с моим существованием, как смиряются с гипсом на сломанной ноге. Без него не обойтись, но все пройдет, и все станет как раньше, без гипса. А пока придется потерпеть и на некоторое время постараться раздобыть костыль.

Но я «не проходил». Я отнимал у нее Натку, Натуню, Наталку, Наталеньку… Кусочек за кусочком. Так ей казалось. Но это было неправда. Как‑то она уехала на две недели для реставрации архитектурных памятников Таллина. Я все это время был рядом с Натальей, но она время от времени хлюпала носом, скучая по матери.

С самого первого дня Наталья описывала мне свой мир. Именно описывала. Потому что она либо писала, либо пользовалась стенографией. Она писала всюду. На листках бумаги, которые всегда носила с собой, мелом на полу и на стенах, губной помадой на зеркале или на кафеле в ванной, а то и палкой на песке пляжа. Ее сумочка и карманы вечно были заполнены тем, что можно использовать для письма. Я не знаю того, что она не смогла бы описать.

Видела она гораздо больше. Прикосновение могла описать цветами, их оттенками либо интенсивностью. Не способная слышать реальный мир, она воображала, как могут выражаться звуки падающих из кухонного крана капель, смеха или плача ребенка, вздоха, когда она меня целует. Своими описаниями она творила совершенно иной мир. Куда более прекрасный. Через некоторое время и я стал воображать себе звуки. Главным образом на основании ее описаний и чтобы «слышать» так же, как она. Я думал –через некоторое время это стало у меня навязчивой идеей, – что когда так произойдет, тот факт, что она не слышит, станет всего лишь ничтожной помехой.

Я прямо‑таки надоедал ей просьбами рассказывать, как она воображает себе звуки. Спустя несколько месяцев после нашего знакомства как‑то вечером в один из тех дней, когда кто‑то из так называемых слышащих снова обидел ее, а я, не обращая внимания на ее настроение, попросил описывать звуки, она раздраженно отказалась, нервно написав стенографическими знаками на зеркале в ванной:

«Зачем тебе эти дурацкие описания больного воображения неполноценной глухонемой истерички на инвалидной пенсии, которую может унизить любой хам только лишь потому, что ему кажется, будто он во много раз лучше меня, поскольку слышит?»

И по мере того как она нервно писала, знаки становились все более неразборчивыми, точь‑в‑точь как все невнятней становится голос человека, который кричит, выражая обиду и отчаяние. Я помню, как подошел к ней и прижал ее к себе. Потом смыл губкой с зеркала ее надпись и тем же маркером написал, для чего мне эти описания и как они мне важны. Она, прильнув ко мне, плакала как ребенок.

Знаешь ли ты, что глухонемые плачут точно так же, как люди, которые нормально слышат и говорят. Они издают совершенно те же самые звуки. Должно быть, плач, вызванный страданиями или радостью, был первое, что выработали люди. Еще до того, как научились говорить.

С того дня она записывала для меня в особой тетради свои представления о звуках, а я заучивал их, как стихи. Наизусть. Я никогда так и не узнаю, удалось ли мне выучить хотя бы самые главные.

Когда я ехал в автобусе, я представлял в соответствии с ее описанием звук закрывающихся дверей и на следующей остановке сравнивал его с действительным. Сидя в столовке, я старался предвидеть и описать языком Натальи грохот бросаемых в металлические тазы ножей, ложек и вилок еще до того, как потная баба притащит ведра с ними из смрадной мойки. А ты знаешь, Наталья, как все, сидящие близко, морщила лоб и прижмуривала глаза, когда ножи и вилки с грохотом сыпались в тазы.

Проходя по парку, я сравнивал мое воображение о его звуках с тем, что слышал в действительности. Особенно я это чувствовал именно в парке. Наталья – хотя никто, включая и родителей, в точности не знает, когда она оглохла, –должно быть, слышала эти звуки. И запомнила! Ее описания с невероятной точностью совпадали с действительностью.

Звуки, голоса, звуковые волны, физика их возникновения, принципы их приема, механизмы их сохранения стали наряду с математикой и философией темой моих исследований и изучения. На лекции по акустике я ходил и в политехнический, и в университет. Я стал обнаруживать, что мы погружены в звуковой эфир, и, если говорить правду, тишина – это представление поэтов, писателей и глухонемых. Тишины не существует. Где нет пустоты, то есть всюду там, где можно дышать и есть движение, тишины нет.

Я прочитал все о человеческом ухе, знал функции, строение и возможные болезни каждого его участка. Я побывал у двенадцати ларингологов, специализирующихся на аудиологии, во Вроцлаве и трех в Варшаве. Ко всем им я обращался как человек, внезапно утративший слух. Четверо из них были профессорами. И знаешь, что я установил? Быстрей всех распознавали во мне симулянта те, кто недавно закончил медицинский. От них я больше всего и узнал.

Ты обратила внимание, что уши, так же как почки, легкие и глаза – органы парные?

Помню, во время визита у одного ларинголога в Варшаве уже после того как стало ясно, что я примитивно симулирую, я спросил о пересадке уха. Я думал, что мог бы отдать Наталье одно мое ухо, потому что слышать можно и одним. Но он высмеял меня и вообще отнесся, как к психически больному. И представляешь, недавно я прочел в «Laryngology Today» – интерес к звукам сохранился у меня до сих пор – статью этого варшавского врача о возможности пересадок практически всех важных фрагментов уха.

Я верил, что Наталья когда‑нибудь снова будет слышать, как дети верят, что когда‑нибудь они станут взрослыми. Это всего лишь вопрос времени и терпения.

И однажды это время пришло. Без фанфар и предупреждений. Незаметно, прозаически и случайно. Я занимался – в основном ради денег – организацией через институтский «Альматур» съездом Польского хирургического общества. Гостиницы, залы для заседаний, экскурсии по городу. Ничего особенного. Обычный организационный и туристический стандарт. Несколько сотен злотых в дополнение к стипендии.

Для меня хирурги – это бесспорная элита медицины. Художники. На мой взгляд, у них гораздо больше извилин в мозгу по сравнению с другими врачами, а кроме того, они являются обладателями демонических рук, от которых зависит жизнь или смерть. Так что нет ничего удивительного в том, что в Польше из всех не вылезающих из стрессов врачей хирурги гораздо чаще умирают от цирроза разрушенной алкоголем печени, впадают в зависимость от всевозможных опиатов или попросту, когда уже совсем не в силах выбраться из депрессии, скальпелем взрезают себе вены. Так было тогда, в доисторические для тебя времена военного положения, и так продолжается и сейчас. Хирурги разрушают печень тем же самым спиртным, а у них всегда были доллары на «Певекс», либо «Певекс» сам приходил к ним в сумках пациентов, опиаты всегда были и есть под рукой, ну а ежели нет, не секрет, где находится ключ от того самого «стеклянного шкафа», а венам абсолютно все равно, взрезают их скальпелем из гэдээровского Дрездена или из Франкфурта‑на‑Майне, куда после падения стены перенесли эту дрезденскую фабрику, уволив попутно три четверти рабочих. «Богатые» хирурги в нынешней Польше статистически в этом смысле ничем не отличаются от «бедных» хирургов в ПНР.

Вечером первого дня съезда состоялся так называемый «бал хирургов». Именование этой пьянки балом было провокационным и, пожалуй, эксцентричным преувеличением. Ни на одном съезде я не видел столько водки. По причине своих политических убеждений я, естественно, не бывал ни на каких настоящих «съездах», но все равно я не могу поверить, будто у членов партии печень лучше и что они способны выжрать больше спиртного.

К тому же бал, по крайней мере для меня, ассоциируется с женщинами. А вот для хирургов нет. Из заявленных почти 800 участников съезда женщин было всего лишь 6. Приехали же только две, а хирурги не привозят с собой на съезды – этому их и даже дантистов учат еще на первом курсе – ни жен, ни любовниц, ни невест. Рядом с ними невозможно пить без угрызений совести до самого утра. Это я узнал от хирурга, кстати сказать, трижды разведенного, который на этом балу сидел за одним столом со мной.

Я представлял организаторов. То есть следил главным образом за тем, чтобы водка была охлажденная и чтобы на столах она не иссякала. Такова была договоренность.

Когда трижды разведенный хирург напился в дупель еще по подачи горячего и рассматриваться как партнер для разговора уже не мог, я огляделся вокруг. Оказалось, что за нашим столом сидел пожилой мужчина, почти старик, с серебристо‑белыми кудрявящимися волосами и водянистыми серыми глазами за очками в толстой черной оправе, склеенной в одном месте коричневой липкой лентой. В слишком тесном вытертом костюме неопределенного цвета и зимних ботинках, хотя дело происходило в исключительно жарком июле, он был похож на украинского крестьянина, который нарядился на свадьбу единственной дочки во все, что у него есть самого лучшего. Рядом со стариком сидела одна из тех двух женщин, что приехали на съезд. Вскоре выяснилось, что она никакой не хирург, а вовсе даже личный переводчик и секретарь этого старичка. А тесный костюм вводил в заблуждение. Старичок был вовсе не украинским крестьянином, а знаменитым хирургом и нейрохирургом из Львова. Почетным гостем этого съезда. И в первой половине дня, до того как прийти выпить на этом балу с польскими коллегами, он был удостоен звания доктора honoris causa самого крупного медицинского института Польши.

Каждую минуту к старику подходили люди. Я с изумлением убедился, что пьяные польские хирурги способны в один миг протрезветь и с глубочайшим вниманием слушать своего знаменитого коллегу. Выслушав, они пожимали ему руку и отходили. Мне это напомнило сцену из «Крестного отца», где Дон Корлеоне пожимает руки членам своей мафии. Даже голос у него был похожий –такой же хриплый и слабый, как у Марлона Брандо.

И вдруг я услыхал, как переводчица выпалила буквально одним духом:

– Врожденная глухота в большинстве, а может, и во всех случаях связана с повреждением центральной нервной системы, а конкретно структур, отвечающих за преобразование звуковых волн в электрические сигналы.

И она добавила – небрежно, словно речь шла о ремонте мотоцикла:

– Но мы во Львове с этим справляемся без проблем. Мы используем, то есть профессор использует, имплантант улитки. Это такое устройство для регистрации звуковых волн на уровне центральной нервной системы, но есть одно условие: аппарат, проводящий звук, то есть наружное и среднее ухо, не должен быть поврежден. И тогда… – она внезапно прервалась, повернулась ко мне и с испугом и возмущением визгливо закричала: – Извините, но вы мне больно сжали руку. Что вы себе позволяете?

– Ради бога, простите. Но вы сказали такое, что я утратил контроль над собой. Еще раз прошу меня простить. Не могли бы вы повторить, что вы во Львове имплантируете? – спросил я, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие.

Она отодвинулась от меня как можно дальше и сказала:

– Вам я ничего не собираюсь говорить. Можете сами спросить у профессора.

Было четыре часа утра, когда я вылетел из университетской аудитории, в которой происходил этот «бал». Мать Натальи открыла, только когда я начал уже колотить в дверь ногами. Наталья с испугом взглянула на меня, когда я ворвался к ней в комнату, зажег свет и разбудил ее. Я сел на край ее тахты.

Тебе никогда не понять, как бывает, когда хочешь кому‑то рассказать что‑то страшно важное и не можешь!

Я прижимал Наталью к себе, целовал ей руки и говорил об имплантанте улитки, о том, что она будет слышать, что я познакомился с самым крупным специалистом, что американцы тоже туда приезжают, что имплантанты из Японии, что потом ей останется только научиться говорить, что я безумно люблю ее и что она это скоро услышит, что у нас будут дети, которые тоже услышат, когда я им буду рассказывать о своей любви к ней, и что я вовсе не пьяный.

Мать Натальи сидела по другую сторону тахты напротив меня и плакала. Наталья, не понимая, в чем дело, испуганно смотрела то на мать, то на меня. И вдруг мать Натальи вскочила и стала знаками объяснять, что произошло. Никогда до сих пор она не делала это так быстро и так агрессивно. Это поистине было похоже на крик. Думаешь, на языке жестов нельзя кричать?

Я взял с письменного стола у окна папку с бумагой для рисования, разложил несколько листов на ковре и принялся писать. Наталья ходила по комнате. Она смотрела на мать и читала то, что я писал на полу. Она была так красива с огромными от удивления и блестящими от слез глазами, взлохмаченными волосами, в просвечивающей, когда она приближалась к столу, где стояла настольная лампа, ночной рубашке, которую, казалось, распирала ее большая, высокая грудь. Даже в такой момент я не мог, глядя на нее, не испытывать желания.

В 8 утра я стоял у кабинета отца Натальи. Он почти не разговаривал со мной. Узнав, в чем дело, он указал мне на кресло, подал нераспечатанную пачку сигарет и стал звонить. Руки у него ходили ходуном от волнения. Порой ему было трудно набрать правильно номер. Я сидел в кресле напротив него и разглядывал кабинет. Всюду были фотографии Натальи.

Он все устроил. Направление из Министерства иностранных дел вместе с рекомендательным письмом министра здравоохранения, служебный заграничный паспорт, чек на получение валюты в сумме, двадцати кратно превышающей тогдашний годовой лимит, а также «распоряжение о госпитализации на отделение» с подписью какого‑то важного партийного бонзы из Львова.

Через одиннадцать дней Наталья выехала во Львов с Восточного вокзала в Варшаве. На вокзале мы были за два часа до отправления поезда. Я курил сигарету за сигаретой, она была счастлива. И только мать Натальи была на удивление грустна и все время осматривалась вокруг.

У меня кончились сигареты. Я побежал к киоску на соседнем перроне. На скамейке за ним сидел отец Натальи. Меня он не заметил.

Когда поезд исчез за поворотом, мать Натальи взяла меня под руку, и мы пошли по перрону к спуску в туннель. Когда мы уже были в туннеле, она вдруг остановилась, подняла мою ладонь и коснулась ее губами. Она не произнесла ни слова, только смотрела мне в глаза. Мы так стояли несколько секунд.

Операцию Наталье должны были делать через две недели. Ее отец ежедневно звонил во Львов в клинику. Потом он перезванивал мне, а я – матери Натальи. Между собой ее родители так и не разговаривали.

Странное это было чувство – знать, что, возможно, Наталья стоит у телефона, но поговорить с ней нельзя. Чувство бессильности.

Наталья писала письма. Каждый день по три письма: матери, отцу и мне.

Она писала чудесные письма. Я это знаю точно. Ее мать читала мне каждое полученное ею письмо. Дважды. Один раз по телефону, сразу после того как вскрывала конверт, а потом еще раз вечером за ужином. Я каждый вечер бывал у нее.

Я же прочитал ей всего одно письмо. Точней сказать, не прочитал – продекламировал. И то только через три года. Я знаю его на память. И никогда не забуду.

Никогда.

 

Якуб, милый!

Я так по тебе скучаю, что у меня даже в ушах шумит. Представляешь? У меня, у глухой, шумит в ушах, оттого что я скучаю по тебе. Я не могу с этим совладать. Ты был всегда. Просто пришел с улицы, и так стало. Ты был всегда с тех пор как я люблю тебя. Но и прежде тоже. Потому что никакого «прежде» до тебя не было.

Знаешь, я всегда немножечко скучала по тебе, даже когда ты был рядом со мной. Скучала как бы чуть‑чуть про запас. Чтобы потом, когда ты пойдешь домой, не так сильно скучать. Но это все равно не помогало.

Говорила ли я тебе, что, когда я стану слышать, я первым делом научусь произносить твое имя? На всех языках. Но прежде всего по‑русски.

А когда я вернусь, то сяду к тебе на колени, положу руки тебе на плечи и буду целовать твое лицо. Сантиметр за сантиметром. Обещай, что не разденешь меня, пока я все его не исцелую.

До операции осталось всего только два дня. Я жду. Это такое торжественное ожидание. Я чувствую себя так, будто приближаюсь к посвящению в очередную тайну.

Якуб, милый. Ты ведь понимаешь, что я даже не пытаюсь описать, как я тебе благодарна. Потому что это невозможно описать. Хотя ты знаешь, что я умею описать все.

Тут нет ни одного костела. А мне так хотелось бы помолиться. Но я все равно молюсь. Я взяла у мамы маленький деревянный крестик. Теперь кладу его на подушку и молюсь перед ним, но мне хочется перед операцией хотя бы раз помолиться в настоящем костеле. Наверно, Бог знает, что делает. Нашел же Он мне тебя.

Как ты думаешь, я не оглохну от хаоса звуков, который обрушится на меня, когда я стану слышать? Не смейся, меня вправду это беспокоит.

Меня перевели в другую палату. Не знаю почему. В той было очень славно. Нас было шестнадцать женщин, и там стояли двухъярусные кровати. Я никогда раньше не спала на втором ярусе.

А сейчас я в двухместной палате. Это, наверное, отец постарался. Тут в двухместных палатах лежат только те,у кого родители важные шишки, либо они сами важные шишки.

Я в одной палате с мужчиной! Его зовут Витя, и ему 8 лет. Витя тоже не слышит с рождения. Приехал он сюда из Ленинграда. Он чудесный мальчик. Маленький блондин с живыми глазами. Он немножко похож на тебя с той фотографии, где тебе 9 лет и ты стоишь с родителями и братом.

Мы с Витей рассказываем друг другу разные истории. Понятно, знаками. Знаешь, Витя объясняется знаками по‑русски. Некоторые знаки у них совсем другие. Так что я заодно учусь у него русскому.

Мы с Витей часто гуляем во дворе перед бараками этой больницы. Там большущие экскаваторы копают глубокую яму.

Я никогда еще не видела ничего подобного. Эти экскаваторы похожи на заржавевшие танки, у которых стволы пушек заменили ковшами. Но вообще тут все, как на старых фотографиях моего дедушки. А экскаваторы копают котлован, потому что тут собираются строить новое здание клиники. Так сказал нам профессор. Профессор стыдится этих бараков и ждет не дождется, когда будет построена новая клиника,

Витя любит забираться в эту яму. А я делаю вид, будто не знаю, где он, и ищу его.

Еще только два дня до операции. Это будет пятница. Я как раз выяснила, что ты родился в пятницу. Это будет опять счастливая пятница, правда ведь, Якуб?

Я люблю тебя.

Наталья

P. S. Вдруг так тихо сделалось в моем мире без тебя.

 

Утром в пятницу я перед институтом зашел в костел. А потом весь день у меня были занятия. Вечером я должен был быть у матери Натальи. Я выбежал из института и помчался к автобусной остановке. Перед въездом на паркинг стояла черная «Волга». Передняя дверца ее была открыта, на сиденье рядом с водителем сидел отец Натальи и курил Он увидел меня. Бросил окурок на асфальт, встал, поправил галстук и пошел ко мне. Подойдя, остановился и стоя буквально в нескольких сантиметрах от меня, произнес совершенно чужим, неестественным голосом, как будто в сотый раз повторял заученную формулу:

– Сегодня утром Наталья умерла. Вчера во дворе клиники на нее наехал экскаватор. Мальчику, которого она пыталась оттолкнуть, чтобы экскаватор не задавил его, придется ампутировать обе ноги. Он не заметил экскаватор, а услышать его не мог. Экскаваторщик, когда это все произошло, был пьян. Его ищут со вчерашнего дня.

Я больше не мог этого слышать. С какого‑то мгновения каждое слово, которое он произносил, было как удар камнем по голове. Я рукой затыкал рот. Он пытался говорить дальше, кусал меня за руку. А когда он высвободился, я побежал от него. И только слышал, как он кричит мне вслед, и крик его был похож на вой:

– Якуб, погоди… Якуб, не убегай… Не делай этого… Не оставляй меня одного, умоляю тебя. Ее нужно привезти оттуда. Я это не смогу… Якуб, сволочь…

Помню, в детстве, когда кто‑нибудь во дворе обижал меня, я мчался домой. И снова было, как в детстве. Когда отец открыл мне дверь, я прижался к нему. Он ни о чем не спрашивал меня. Да, было, как в детстве. Боль чуть утихла.

– Наталья погибла, – прошептал я ему в плечо.

– Сынок…

В ту ночь я понял, почему отец пил, когда умерла мама. В ту ночь водка была, как кислород. Снова можно было дышать.

Утром я стоял у дверей квартиры Натальи. Мне открыла молодая женщина в шапочке медсестры.

– Хозяйки нет дома. Придите, пожалуйста, через несколько дней, – сказала она мне.

И в этот момент за спиной у нее появилась мать Натальи. Она была совершенно седая. За эту ночь она поседела.

Медсестра захлопнула дверь. Сбегая по лестнице, я услышал душераздирающий крик.

Внизу меня ждал в такси отец.

– Ты должен привезти ее тело. У тебя еще два часа, чтобы купить в банке рубли. Туда без рублей не въедешь. Звонил отец Натальи.

Это был маленький банк на окраине Вроцлава. Кассовый зал до предела наполненный табачным дымом. Несколько раз заворачивающаяся очередь к одному‑единственному открытому окошку. У стены металлическая пепельница на железной ножке, набитая окурками.

За стеклом сидел молодой жирный кассир. Он все время жрал бутерброды, которые доставал из серого промасленного бумажного мешка, лежащего рядом с калькулятором. На стол, за которым он сидел, у него изо рта падали крошки сыра и помидора. Через час подошла моя очередь.

– Рублей нет, – невнятно пробурчал он, проглатывая очередной кусок бутерброда. – Рубли у нас бывают по понедельникам и средам. Так что приходите в понедельник.

– Понимаете, я не могу в понедельник. У вас должны быть рубли. Мне нужно получить их до воскресенья.

Он удивленно воззрился на меня и демонстративно громко произнес, и куски непроглоченной булки летели у него изо рта в стекло, отделяющее его от меня:

– Я никому ничего не должен. А если вам так спешно и вы желаете получить русские деньги до воскресенья, то можете обменять доллары. Они их с удовольствием принимают.

Он триумфально смеялся и смотрел на очередь в надежде, что она тоже разделит его ликование. Однако никто в очереди не засмеялся, словно все предчувствовали, что произойдет через несколько секунд.

Я сунул руку в щель между стеклом и стойкой, пытаясь схватить его. Удивленный, он резко отпрянул. Потом я уже не владел собой. Я отошел от окошка, спокойно подошел к пепельнице, схватил ее и изо всех сил ударил массивным основанием по стеклу, за которым сидел кассир. За спиной я услышал крик. Кассир давился булкой, когда я изо всех сил сдавливал ему горло. Мне безумно хотелось убить его.

Не помню, что было потом. Вспоминаю только, как, скованный наручниками, я ехал в милицейской «нисе», рыжий веснушчатый «мусор» охаживал меня дубинкой, а я плевал кровью на железный пол.

Меня выпустили через 48 часов. Обвинили меня во всем, в чем только можно: в попытке поджога общественного здания, нападении на служащего государственной администрации, взломе, а также в попытке отнять валюту. Сначала меня вышибли из университета, а через две недели и из политехнического.

Наталья прилетела через неделю. Никто за ней не поехал. Ее отец лежал без сознания в больнице. На другой день, после того как он сообщил мне о смерти дочери, он пьяный шел по трамвайным путям домой. Около трамвайного парка из‑за поворота выехал первый утренний трамвай. Вагоновожатый заметить его не мог. Свидетели говорили, что, когда трамвай ехал прямо на него, он даже не пытался убежать.

Обычно трупы привозят в специальных цинковых гробах. Это записано даже в Конвенции прав человека ООН. Наталья же прилетела в холодильнике, в котором в самолетах обыкновенно хранят пластиковые коробки с ужином, что подают пассажирам вечерних рейсов. Из холодильника вынули решетчатые металлические полки и поместили в него тело Натальи. Во Львове для нее не нашлось цинкового гроба, а отец ее лежал в больнице без сознания и не мог позвонить какому‑нибудь тамошнему начальнику, чтобы поискали.

На кладбище я пошел через несколько часов после похорон. Там уже никого не было. Могильный холмик из желтого песка был весь закрыт венками и букетами цветов. Я стоял и смотрел на белую табличку с ее именем и фамилией. Слез у меня уже не было. Я думал о том, как вынести молчание Бога. Внутри у меня была пустота. На кладбище я пришел без цветов. Мне было все равно. И никаких во мне не было чувств, кроме злобы по отношению к Богу. Но так мне только казалось. Я бросил взгляд на могилу и на венки. Самый большой лежал около креста. На черной ленте я прочитал надпись золотыми буквами: «Ты ведь знаешь, что ты не ушла. Любящие тебя мама и Якуб».

Бывают такие моменты, когда боль до того сильна, что невозможно дышать. Природа придумала хитрый механизм и неоднократно испытала его. Ты задыхаешься, инстинктивно пытаешься справиться с удушьем и на миг забываешь о боли. Потом боишься возвращения удушья и благодаря этому можешь пережить горе. Там, возле могилы, я не мог дышать. Там это случилось со мной впервые.

Удушье это не единственный отвлекающий механизм. Второй – физическая боль. Но ее ты должен сам причинить себе.» Это не должна быть ежедневная боль, сопутствующая отчаянию. Не та, что начинается сразу после пробуждения и которую чувствуешь во всем теле – от кончика ногтя на большом пальце ноги до кончиков волос на макушке. Это должна быть совсем другая боль. Контролируемая и четко локализованная. Причиненная лезвием бритвы или горящей сигаретой. При этом ты замещаешь свое внутреннее страдание физической болью, которую можно локализовать. И тем самым ты перенимаешь над ней контроль.

Потом, в последующие месяцы, мне казалось, что я живу в наказание. Я ненавидел утра. Они напоминали мне, что у ночи бывает конец и что нужно вновь как‑то справляться со своими мыслями. Со снами все‑таки было легче. Бывало, я неделями не вылезал из постели. А если все‑таки вылезал, то для того только, чтобы проверить, действительно ли отец унес из дома всю водку. Иногда мне становилось так плохо, что отец ночью бежал куда‑то, где тайно продавали спиртное, приносил бутылки, и мы пили. Тогда я еще не знал названия этому. Теперь‑то мне известно: я впал в страшную гигантскую депрессию.

Отчаяние я превратил в философию. Все, что не было трагическим, безнадежным, душераздирающим, было абсурдно. Абсурдом, например, было есть, чистить зубы, проветривать комнату. Отец мой делал все, чтобы вытащить меня из этой ямы. Первым делом он взял неиспользованный за два года отпуск. Потом отказался от ночных дежурств, чтобы все время быть рядом со мной. Он делал такое, что мне и в голову не пришло бы. Втайне разбавлял водку водой, чтобы я пил, но не так пьянел, брал в библиотеке книги и часами читал их мне, не спрашивал о моих планах на будущее.

Состояние удушья стало повторяться. У меня была астма. Психосоматическая, искуснейшим образом взращенная мозгом астма. Бывали у меня также состояния страха. Поначалу я боялся, что задохнусь. Потом боялся, что задыхаюсь слишком редко и что, наверно, как‑нибудь настанет окончательный приступ удушья. Потом уже боялся всего. Я просыпался ночью и боялся. Не могу даже сказать чего. Просто лежишь с широко раскрытыми глазами и обливаешься потом от страха, трясешься от страха и не знаешь, кого или чего ты боишься. С какого‑то времени в моей комнате никогда не гасился свет. Иногда я мог заснуть, только если около моей кровати сидел отец.

Примерно через полгода после одной из ночей, во время которой я запивал антидепрессанты водкой, закрашенной, чтобы успокоить отца, лимонадом, я проснулся под респиратором, привязанный к кровати кожаными ремнями. Привез меня сюда отец, который уже не мог смотреть, как я чахну, травя себя всем, что хотя бы на минуту способно пригасить боль и горе. Во время дежурства он загрузил меня, бесчувственного, в свою карету «скорой помощи» и привез в эту психиатрическую больницу.

Представляешь, что он чувствовал при этом?

Официально я приехал сюда на детоксикацию. Маленький гнусный барак с ржавыми решетками на окнах, находящийся на дальней окраине Вроцлава. Кроме горсти разноцветных таблеток утром и вечером, больше всего – должен тебе признаться, хоть я и испытываю от этого стыд, – лечили меня трагедии и описания страданий других людей. Благодаря этому внезапно все то, что случилось со мной, обрело свое место в общей системе. Оно уже не заполняло всецело пространство и мой мозг. Неожиданно наружу вновь прорвались сострадание, жалость и осмысленность существования. В той трясине уныния, абсурда, ненависти и обиды на мир это было как веревка, держась за которую можно было понемножку, постепенно подтягиваться и выбираться наверх.

 

В колонках играет - Onerepublic - All The Right Moves

Music Playlist at MixPod.com

Фотографии Kate__Maleficent :

В колонках играет - ♪☆•°♥★Maki♪☆•°♥★ - Сердце стучит спокойно...

Когда человеку по-настоящему тяжело, он не плачет и голос его звучит почти спокойно. Боль уходит вглубь. Истерика и слезы – спутники скорее слабой или показной боли, чем истинной.


Когда пятилетнему ребенку больно, он поднимает шум на весь свет. В десять лет он тихо всхлипывает. А когда вам исполняется лет пятнадцать, вы привыкаете зажимать себе рот руками, чтобы никто не слышал ни звука, и кричите безмолвно. Вы истекаете кровью, но этого никто не видит. Вы привыкаете к отравленным плодам, растущим на дереве вашей боли.


Держи своё сердце закрытым, потому что ничто не вечно. Не привязывайся к чему-либо, потому что это что-либо уйдёт в конце концов и разобьёт твоё сердце.


Когда людям причиняют боль, они учатся ненавидеть. Когда люди причиняют боль другим, их начинают ненавидеть, а сами они мучимы чувством вины.

Кто-то из нас постоянно причиняе боль другом. И это считается нормой. Потом ты начинаешь отвечать тем же, причиняя еще большую боль... И в конце - концов, рано или поздно, это все превращается в игру, в которой, естественно, никто не хочет оставаться проигравшим.

В колонках играет - David Tavare - Summerlove (Radio Version), Алёна Роксис - Только ранена

Уходить первой - мое излюбленное кредо... Каждый раз придумывать все новые причины, новые оправдания..чаще даже для самой себя... бежать при любом неспланированном сближении, нападать, ведь нападение - это лучшая защита.... Нормально ли это?.. каждый раз бояться причинить себе боль... быть безумно терпеливой с физической стороны и одновременно такой слабой морально, в душе... опять маска.. делать все, чтобы тебя земетили, делать все, чтобы узнать и попытаться разгадать книгу.. но что нас ждет после, когда книга подходит к концу? .. ничего нового, все абсолютно изъезжанное вдоль и поперек.. иногда мы забываем, что люди - не игрушки. Их нельзя просто так списать, ссылаясь на непригодность или испорченный товар....зачитавшись книг, фантастики, такой реальной любви на всю жизнь, мы начинаем верить в это.. даже порой не замечая, как свое личное счастье просто уплывает у нас из под носа... оно постепенно ускользает, а ты все еще сидишь и ждешь принца на белом коне...идеальных людей не существует, возможно в книгах они и описываются, но не в жизни..Нет....
А я боюсь, просто боюсь причинить себе боль, почувствовать себя не нужной никому, кинутой... и да, я эгоист, ведь убегая каждый раз, я оставляю человека, совершенно не думая каково ему.... фактически просто плюю на него и на его чувства..
Зачастую мы думаем, что время лечит... но это абсолютно не так....рана на сердце остается на всю жизнь.. может ты и забываешь человека, но все это длиться до тех пор, пока ты не пересечешься с ним хоть раз.. просто взглянув на него, увидев нечто родное.. все те стены, что мы тщательно выстраивали в течение долгого времени постепенно рушатся.. все это сродни бомбе замедленного действия и эффекту неожиданности...и опять начинается по новой....
Каждый раз мы строим из себя тех, кем не являемся или же кем хотели бы быть... мы придумываем себе идеалы.. забывая об индивидуальности.... начинаем ходить и действовать словно под копирку....плюс еще и в нашем ожесточенном мире, где каждый лишь сам за себя и все строится лишь на том, кто круче и кто богаче... пропадает доверие, пропадает самоуверенность, пропадают все те качества, отличающие нас друг от друга..и все это поистине очень печально.. мы становимся похожи на роботов, закрываясь и замыкаясь в себе. 

your Kate

В колонках играет - One Republic - All the Right Moves

Настроение сейчас - Thiking

Любовь - ...


- это никогда Я. Любовь - это всегда МЫ. И нельзя говорить о ней впустую, теряя истинный смысл этого слова. Любовь - это чувства и слова, которые всегда должны быть для двоих, иначе ее светлая и счастливая суть теряется, затмеваются болью, страданием, грустью.

 - это волшебство, которое таится рядом с нами. Любовь - это притяжение душ, а не тел. Любовь - это победа воображение над умом.

- это самая страшная боль, которую доводится испытать человеку в жизни.
___________________________________________

Я не знаю, что такое любовь. Я не знаю, что значит это слово, которое слышу десятки раз за день. Мы превратили любовь в некое подобие эгоизма, подчинив ее человеческой воле, и каждый из нас вкладывает в слово любовь только тот смысл, который удобен ему сегодня. (C)

 

 

• Ты можешь сколько угодно смотреть ей в спину-она уже не обернется…
• Я не хочу быть одной из тех, кто когда-то был так важен, так много значил, чью дружбу настолько ценили-а через несколько лет он превратился в смутное воспоминание…
• Смешная штука жизнь, правда? Ты мечтаешь о чем то, строишь планы, думаешь, что все предусмотрел, знаешь, в какую сторону идти, и вдруг… все дорожные знаки сняты, земля исчезает из под ног, север и юг меняются местами… и ты понимаешь, что потерялся. Как легко, оказывается, сбиться с пути…
• Мы упорно отгораживались от всех до тех пор, пока не остались вдвоем. Впрочем, ты наверняка не задумывался над этим — ведь ты никогда не был в таком положении, в каком оказалась я. Ты никогда не был один. У тебя всегда была я. У меня всегда был ты. А сейчас у тебя есть Бетани, а у меня нет никого.
• Забавно: когда ты маленький, ты веришь, что можешь стать кем угодно, кем захочешь. Твои мечты не знают границ. Ты веришь в волшебство, веришь в сказки и сказочные возможности. Но стоит тебе только повзрослеть, и эта детская вера рассеивается как дым, а вместо нее, ты начинаешь видеть перед собой жизненные реалии и с ужасом понимаешь, что ты не можешь осуществить все свои мечты.И тогда ты становишься скромнее, просишь у жизни меньшего или вообще прекращаешь мечтать.
• Что-то сердце помалКивает, а вот инстинкт подсказывает, что нужно лечь в постель, свернуться калачиком и поплакать.
• Так сложно понять суть происходящего — жизнь намного быстрее, чем твои мысли, она проскальзывает между пальцев в одно мгновение, и ты снова ничего не понимаешь. Вся наша жизнь измеряется временем: дни состоят из часов, эти часы определяют нашу зарплату, годы определяют наше сознание. Мы с трудом выкраиваем пару минут, чтобы выпить кофе, и бежим обратно к рабочему столу, смотрим на часы и планируем нашу жизнь по ежедневнику.
• Алекс, ты же кардиолог, ты знаешь все про человеческие сердца. Скажи мне, что делать, когда сердце человека разбито? Неужели это никак не лечится?
• Памятка:

• А время уходит, и рано или поздно ты начинаешь задумываться — эти секунды, минуты, часы, дни, недели, месяцы, годы и десятилетия — так ли ты потратил их, как должен был?
• Бывшие подружки забываются очень легко. А лучшие друзья остаются навсегда.
• Дом — это не место, а состояние души.
• Самый лучший способ забыть мужчину — найти себе другого.
• Какую злую шутку играют с нами сказки. Я точно знаю, что не нужен мне ни рыцарь, ни принц, что от них бывают только одни огорчения и неприятности; но каждый раз, когда мне становится невмоготу, я опять мечтаю, чтобы кто-нибудь прискакал (по-настоящему прискакал, на белом коне!) и забрал меня отсюда. Все равно куда...
• Кати: Мама, я ненавижу мужчин.
• Рози: Поздравляю, дорогая, добро пожаловать в наш клуб. Членскую карточку получишь по почте. Какой торжественный момент, жаль, что у меня нет фотоаппарата!
• Человек должен любить тебя всю, и особенно твои слабости...
• Не мучай себя вопросами, на которые нет ответов.

От кого: Кати 
Кому: Рози
Тема: Мама, мама
Мама, мама! Боже, мама. Случилось нечто… странное. Мне никогда в жизни не было так… Прости, что пишу, как пятилетний ребенок, но я именно это и чувствую. Прошла самая странная ночь в моей жизни. Мы с Тоби ужинали в ресторане у Поля, в старом городе. Это на вершине холма, и мы очень долго поднимались вверх по старой булыжной мостовой, мимо маленьких деревянных домиков, и перед каждой дверью сидела женщина в деревянном кресле — вся в черном, с головы до ног. В маленьком ресторанчике, всего на несколько столиков, мы с Тоби оказались единственными туристами среди местных жителей. Сначала мне было неловко, но они вели себя дружелюбно, и очень скоро я почувствовала себя уютно. Жалко, что я редко бываю в этой части острова.<...> Мы весь вечер болтали без умолку, Тоби смешил меня, и я хохотала до упаду. В два часа ночи ресторан закрылся, и мы пошли к морю, гулять вдоль пляжа. Вспоминали детство, рассказывали друг другу о своей жизни. Я не знаю, что случилось, — может, вино ударило мне в голову, а может быть, этой ночью в воздухе было что-то особенное, но, когда Тоби коснулся моей руки, я почувствовала, что… горю — вся, с ног до головы. Мне тридцать лет, но со мной никогда такого не было. А потом наступила тишина. Такая странная тишина. Мы смотрели друг на друга, словно никогда раньше друг друга не видели. И весь мир вокруг нас замер. Такая странная, волшебная тишина. А потом он меня поцеловал. Это был лучший поцелуй в моей жизни.<...> Мы целый день провели вместе, и снова встретимся вечером. Когда я думаю об этом, у меня сердце выпрыгивает из груди. Мои друзья много раз пытались описать мне это чувство, и щас я, кажется, начинаю понимать, что они имели в виду. Мне так хорошо, что я не знаю, какими словами об этом сказать. Я целый день хожу с глупой улыбкой на лице. Папа надо мной смеется. Тоби предложил мне переехать обратно в Дублин! Не для того, чтобы жить вместе, конечно, но чтобы быть ближе друг к другу. И знаешь что? Я думаю, что перееду. Черт, почему нет? Как говорится, закрою глаза и брошусь в омут с головой. Потому что, если щас я не поверю этому чувству, кто знает, чем я стану через двадцать лет. Сумасшедшее письмо, да? Но это была такая ночь…

От кого: Рози
Кому: Кати
Тема: Да!
Это не сумасшествие, Кати! Совсем нет! Наслаждайся этим чувством, моя девочка. Наслаждайся каждой секундой.

От кого: Кати
Кому: Алекс
Тема: Я влюбилась!
Мама была права, Алекс! В лучшего друга действительно можно влюбиться! Я так щаслива! Я уже собрала вещи, я возвращаюсь в Дублин — с мечтами, надеждами и сердцем, полным любви. Мама когда-то давно рассказывала мне про такую тишину. Она говорила, что, если у меня с кем-нибудь будет такая тишина, значит, мы созданы друг для друга. Я думала, что она это выдумала, но нет! Волшебная тишина существует!

У Вас входящее сообщение от: АЛЕКС

Алекс: Фил, она тоже чувствовала эту тишину.
Фил: Кто что чувствовал?
Алекс: Рози. Тогда, много лет назад, она тоже ощутила эту тишину.
Фил: А-а, эта проклятая тишина снова нас преследует! Давненько ты о ней не вспоминал.
Алекс: Я знал, что мне не померещилось, Фил!
Фил: Мне-то ты зачем об этом говоришь? Выходи из Интернета, дурак, и хватай телефонную трубку. Или хотя бы ручку.

Связь с АЛЕКС прервана. 

Моя дорогая Рози!
Когда-то много лет назад я уже пытался написать тебе. То письмо так и не попало тебе в руки, но теперь я этому рад, потому что с тех пор мои чувства сильно изменились. Они становятся сильнее с каждым прожитым днем. Я перейду прямо к делу, потому что, если я не скажу сейчас, боюсь, что не скажу уже никогда. А мне очень нужно сказать тебе это. Я люблю тебя. Сегодня я люблю тебя как никогда, а завтра буду любить еще сильней. Ты нужна мне как никто другой на свете. Мне пятьдесят лет, но рядом с тобой я чувствую себя влюбленным подростком. Я не знаю, сможешь ли ты полюбить меня, но прошу тебя — дай мне шанс. Рози Дюнн, я люблю тебя всем сердцем, я всегда тебя любил — когда мне было семь лет и я заснул, ожидая Сайту, когда мне было десять и я не пригласил тебя на день рождения, когда мне было восемнадцать и я должен был уехать, даже на своей свадьбе, и на твоей свадьбе, и на крестинах, на днях рождения, и даже когда мы ссорились. Я всю жизнь тебя любил. И я буду самым счастливым человеком на свете, если ты согласишься быть со мной. Пожалуйста, ответь мне.
С любовью, Алекс

Эпилог
Она в МИЛЛИОННЫЙ раз перечитала последнее письмо и спрятала его обратно в конверт. Перед ней на ковре были разбросаны письма, открытки, распечатки электронных писем и разговоров в чате, факсы и маленькие записки на клочках бумаги, оставшиеся со школьных лет. Сотни листов, и на каждом — мгновение ее жизни, мгновение радости или печали. Она сохранила их все. Сидя в спальне перед камином, она перечитывала эти длинные вереницы слов — жизнь, от которой остались только буквы на бумаге. Не в силах оторваться, она провела за этим занятием всю ночь, и теперь у нее болела спина, а глаза покраснели от слез. Она читала письмо за письмом, и люди, которых она любила, воскресали в ее памяти. Приходили и уходили друзья, одноклассники, коллеги, родственники и любимые. За эту ночь перед ее глазами прошла вся жизнь. Она не заметила, как наступило утро, пасмурное и туманное. Однообразные крики чаек встречали новый день, волны бились о скалы. В дверь позвонили. Рози взглянула на часы и недовольно вздохнула. Четверть седьмого. Новый постоялец. Она поднялась на ноги, сморщившись от боли в спине. Нельзя было столько времени сидеть, согнувшись. Она оперлась о кровать и медленно выпрямила спину. Звонок прозвенел снова. — Уже иду! — крикнула она, стараясь скрыть раздражение. Глупо было не спать всю ночь. Сегодня предстоит трудный день — пятеро постояльцев уезжают, и сразу после этого явятся четверо новых. Нужно убрать спальни, сменить и выстирать простыни. А она еще даже не начала готовить завтрак. Она осторожно обошла разбросанные по ковру письма, стараясь не наступить ни на один листок. В дверь позвонили еще раз. Она вполголоса чертыхнулась. Сегодня она была не в том настроении, чтобы ублажать нетерпеливых гостей. Во всяком случае, не раньше, чем ей дадут немного поспать. — Минуточку! — крикнула она и поспешила вниз по лестнице, но вдруг споткнулась обо что-то твердое и тяжелое. Какой-то умник оставил на лестнице свой чемодан… Она почувствовала, что теряет равновесие и падает, как вдруг чья-то рука подхватила ее под локоть. — Прости, — произнес мужской голос, и Рози изумленно подняла голову. Перед ней стоял высокий мужчина с седыми висками и морщинами в уголках глаз. Он выглядел уставшим, но так выглядел бы любой, кому пришлось полночи гнать машину из Дублина в Коннемару после пяти часов в самолете. Тем не менее глаза его сияли. Их взгляды встретились, и он сжал ее локоть крепче. Это был он. Наконец-то он. Мужчина, написавший последнее письмо, приехал к ней за ответом. Ответ не занял у нее много времени. И тогда тишина снова, спустя тридцать лет, окутала их. Они смотрели друг другу в. глаза. И улыбались..
________________________________________________________________ 



Всю эту книгу можно просто разбить на цитаты....
Она афигенна...
 

• Из всего,что вечно,самый краткий срок у любви.
• Людям хочется иногда расстаться, чтобы иметь возможность тосковать, ждать и радоваться возвращению.

Ася…


Выпускница математического факультета, восхищающаяся матанализом так же, как поэзией Воячека. Брюнетка с длинными волосами и необыкновенно стройными ногами, которые последнее время она с небывалой отвагой демонстрирует миру, надевая все более короткие юбки.


Дисциплинированная жена мужчины с бесчисленными комплексами и образом мыслей капрала в штрафном батальоне. Мужчины, который чаще и с большим чувством прикасался к кузову и покрышкам трехлетнего малолитражного «фиата», чем к телу своей жены. Когда Ася выходила замуж, то была уверена, что любит этого мужчину. Впрочем, она тогда была еще такая молоденькая. Ей не исполнилось и восемнадцати, когда он появился в их городке и в ее жизни. Спокойный, чисто одетый, он не ругался и не пил. То, что он не пил, больше всего покорило ее. Когда Ася была еще совсем девочкой, она не стыдилась ни худых и кривоватых ног, ни жалких платьиц, которые мама все время перешивала и перекрашивала и над которыми смеялись ее одноклассницы. Она стыдилась только пьяного отца, который часто валялся на скамейке около их дома. Отец пил всегда, мама всегда плакала, она всегда стыдилась. Жених освободил ее от этого стыда. Он не пил и увез ее в Варшаву. Как же она могла не любить его?

Тихая, немножко испуганная, замкнувшаяся в себе искательница волнений и душевных порывов. Каждый день без «переживаний» огорчал ее. Когда в трудной жизни, заполненной работой и заботами о рано родившейся любимой дочке Доминике, удавалось «вырвать минутку для себя», она ходила в музеи, на выставки, в филармонию, а еще слушала лекции о космологии, генетике и психологии. Возвращалась она после этих минут «для себя» возбужденная пережитым, но также испуганная и с чувством вины перед мужем, который, оказывая великую милость и только раз в месяц, соглашался взять на себя «максимум на два часа» заботы о дочке и никак не мог понять, чего «выпендривается» его «ненормальная» жена.

Она обманула его надежды. Полностью и по всем пунктам. Она должна была его любить, воспитывать дочку и научиться варить варенья на зиму. А она закончила математический факультет и варенья покупала в ближайшем продовольственном. Но и это было не самое худшее. Она уже не любила мужа. Как она смела, неблагодарная? Он привез ее в Варшаву «из этой дыры, где даже трамваев нет», чуть ли не научил «есть ножом и вилкой», а она, видите ли, разыгрывает «душевно тонкую интеллигентку».

Совсем недавно на праздновании ее дня рождения они с Асей закрылись в ванной, и та рассказала ей то, чего никогда не говорила при Алиции.

Ася не знала, когда точно перестала любить мужа. Возможно, тогда, когда, невзирая на ее просьбы – а она была на седьмом месяце, – он уехал на неделю в Щирек кататься на лыжах, и у нее началось кровотечение. Она постыдилась позвонить родителям. Сама в ночной рубашке поехала в их малолитражном «фиате» в больницу. Она до сих пор помнит – Асю трясло, когда она рассказывала об этом, – как теплая струйка крови текла по бедрам и впитывалась в только что выстиранное мужем покрытие сиденья. И она не знала, чего больше боится – потерять ребенка или того, что скажет муж, когда увидит на сиденье пятна крови.

А может, это случилось, когда она после бессонной ночи пришла, совершенно измотанная, с работы и увидела, что у самого лифта лежит на холодном бетонном полу в луже мочи их конвульсивно дрожащий черный Лабрадор.

Кто-то из соседей, недовольных тем, что они держат собаку, видимо, угостил ее какой-то отравой. Но Ася твердо решила спасти ее. Она ухаживала за ней. Лечила. Она любила эту собаку. Правда, после поездки в Ним, которую они совершили несколько лет назад, она была готова любить всех собак. Ася пичкала ее лекарствами, купленными на собственные, сэкономленные втайне от мужа деньги. А последние дни она вообще не спала: вытирала рвоту собаки, меняла влажный от мочи плед и давала антибиотики, назначенные ветеринаром. Муж считал собаку исключительно Асиной прихотью и, когда пришел с работы раньше жены, выбросил собаку на площадку, «потому что не мог больше выдерживать эту жуткую вонищу». У Аси в первый раз случилась истерика. Она слышала ругательства, которые выкрикивала неестественно визгливым голосом, и сама удивлялась, откуда ей известны такие слова. После этого случая муж понял, что существует некая граница, за которой его спокойная и послушная жена становится неуправляемой и от нее всего можно ждать.

Собака подохла через два дня. Ночью. Вдруг она перестала хрипеть. Ася поняла, что это конец. Она сидела на полу в кухне, привалившись спиной к холодильнику, и плакала. Мужу она решила ничего не говорить. Рано утром она позвонила отцу. Они поехали на родительскую дачу в Анине и закопали собаку в конце дорожки около клумбы, на которой весной цвели маргаритки. И теперь, когда она иногда с дочкой приезжает на дачу к родителям, то втайне ото всех идет на то место и садится на траве. Как-то дочка бесшумно подошла к клумбе и увидела, что мама плачет. Ася так ей и не рассказала тогда про собаку. Девочка огорчилась бы.

А может, это случилось после того дня, когда муж раньше пришел с работы и застал Асю за книжкой в спальне, в то время как их дочка рассыпала в кухне муку и вылила на нее содержимое ночного горшка. В общем ничего страшного не произошло. Просто Ася, зачитавшись, забыло обо всем на свете. Она испуганно смотрела сквозь слезы на мужа, который с пеной на губах всячески ругал ее, и думала, куда подевался тот мужчина, который несколько лет назад сумел произвести на нее впечатление почти такое же, как эта книжка.

После этого случая муж решил наказать ее. Он перестал с нею спать. И не потому что у него не было потребности. Потребность была. Случалось, загружая стиральную машину, она находила полотенца с заскорузлыми пятнами его засохшей спермы или белые следы на белье.

Он не спал с нею, наказывая ее.

За то, что она была умней, тоньше, читала книги и способна была плакать над ними.

По правде сказать, для нее это никаким наказанием не было. В этом Ася тоже призналась, когда они заперлись в ванной. Секс с мужем перестал быть восхитительным переживанием, когда Ася поняла, что в принципе она ему не нужна. К тому, что, занимаясь с ней любовью, он молчит, она привыкла через год. Ей хотелось слушать его. Хотелось, чтобы он шептал ее имя, говорил на ухо нежные слова или даже какие-нибудь вульгарности. Этого ей тоже временами хотелось. Но он ничего не говорил. Никогда. А однажды, когда она начала шептать ему нежности, он слез с нее, оттолкнул на край постели и заявил, что «во время этого должна быть тишина, иначе ему не сосредоточиться».

Ох уж это его молчание, когда он, закусив губу, шуровал в ней, ни дать ни взять столярный подмастерье на экзамене на мастера, склонившийся над доской, которую ему нужно перепилить. И происходило это так стремительно, что она даже увлажниться не успевала. Кончив, он сползал с нее и, довольный собой, шел в ванную, откуда к ней не возвращался, а брал в холодильнике бутылку пива, включал телевизор и допоздна смотрел его, чаще всего этот идиотский бокс по «Евроспорту», в то время как она лежала, повернувшись лицом к ободранной батарее, и думала, а не чувствовал бы он то же самое, если бы совал свой пенис в трубку их нового пылесоса. Но такие мысли появились у нее с недавнего времени. А еще несколько месяцев назад она только тихо плакала, закрывая рот, чтобы он не услышал, подушкой, влажной от его пота.

 

• Будь мудрее других и не показывай им этого.
• Женщины сильнее всего привязываются к мужчинам, которые умеют слушать, выказывать нежность и смешить.
• Интернет, он такой немножко напоминает исповедальню, а разговоры – нечто наподобие групповой исповеди. Иногда ты оказываешься исповедником, иногда – исповедующимся. Это результат расстояния и уверенности, что всегда можно вытащить штекер из гнезда.
• Нет ничего несправедливее, чем скучать по кому - то без взаимности.
• Применив силу, говорил этот голос, ты столкнешься с сопротивлением. Но заставь противника думать так, как выгодно тебе, и у тебя вместо врага появится союзник.
• Одиноким бываешь только тогда, когда на это есть время.
• Плакать надо, когда никто не мешает.Только тогда от этого получаешь радость.
• Зачем людям психотерапевты? Надо просто чаще ходить в парикмахерскую.
• Мужчины до того тщеславны, что жаждут, чтобы даже в Интернете с ними знакомились только красивые женщины.
• Указательные пальцы обеих рук два раза под ключицы, потом два раза в направлении собеседника. Это так просто…(как сказала моя любимая вожаая.."(смысл этой цитаты ясен лишь читавшим книгу)боже... такой момент!!!))))")
• Книжки могут быть и бинтом, и гипсом.
• Ты подарил мне нечто, чему трудно даже подобрать название. Ты – часть моей жизни и всегда будешь ею. Всегда.(Этот момент, пожалуй, один из самых печальных во всей книге..)
• Запись боли в одном просранстве памяти нельзя стереть записями счастья в других.

 

В колонках играет - Leona Lewis - Happy

Значит так....
Во - первых, обожаю этих ребят и их творчество соответственно!!!!!!!

могу сказать, что их песни, в прямом смысле этого слова, наполнены смыслом, за что авторам огромный респект... ну и ваапще не смогла просто пройти мимо таких песен как:
1) Forever Yours
2) Diamonds
3) Fairytale Gone Bad
4) The Whole Story
5) Happiness
____________________________________
во - вторых , я только что досмотрела фильм Законопослушный гражданин....
И лишь теперь начинаю по - настоящему жалеть, что не пошла на него в кино, а пошла на это долбаное Новолуние
До сих пор сижу под впечатлением, ведь там действительно есть над чем задуматься.. над правосудием например... само слово уже дает знать, что по идее совершается правое дело, но, увы, все далеко не так радужно .... бесконечные взятки...
Ведь так в жизни всегда и бывает, невиновного сажают в тюрьму, а убийце позволяется гулять на свободе, якобы сотрудничал со следствием, а ведь никто и не задумывается, что, возможно, через какие - то полгода этот человек опять сядет за решетку... опять совершит преступление...
"Чтобы одержать победу, бейте в самое сердце врага"
Не стоит недооценивать простых людей, казалось бы, простой, обычный инженер.. а ведь именно он поставил на уши весь город, всю Филадельфию.. именно он держал всех в страхе и ужасе...

"От судьбы не уйдешь"
Клайда нельзя отнести лишь к категории положительных, хороших персонажей или же к категории плохишей...
Он ведь по сути доказал, что в каждой системе есть изъяны, если лазейки.... есть те же самые недостатки...
Сначало он вынес приговор тем уродам, что лишили его жены и ребенка, самого светлого и самого неповинного существа, затем он принялся и за правительство...
Таких бы изощренных и чересчур умных людей, да и нужное русло.. цены б не было ....
И несомненный плюс этого фильма - участие Джарерда Батлера... он как выяснилось не только сыграл роль Клайда Шелтона, но и спродюсировал фильм.... за что ему огромное спасибо!!!!
и как итог , 10 из 10!!!!!!!!
____________________________________

Этот блог, возможно что - то личное, возможно что - то публичное.... да и вообще зарегилась изза Алинчика в первую очередь)