Последние бои
На одной из дорог, ведущих к Берлину, обратил я внимание на экипировку проходившей мимо нас кавалерийской бригады: впереди генерал в черной бурке на плечах, кони в эскадронах подобраны по масти, кавалеристы в казачьей форме с клинками и автоматами — все в новеньком. Подумалось: красиво идут, только чересчур чистенькие, не воевать приготовились, а гарцевать по улицам Берлина...
Поколесив в пригородах, выехали на автостраду Берлин — Фюрстенвальде, идущую от фашистской столицы в юго-восточном направлении. Нас удивило, что “студебекеры” повернули не к Берлину, а в сторону Фюрстенвальде. В окрестностях этого местечка войсками 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов была окружена армия численностью порядка ста тысяч человек. Предпринимаемые немцами попытки вырваться из “котла” и прийти на помощь обороняющим Берлин не увенчались успехом.
Войска, блокировавшие окруженную группировку противника, согласно показаниям пленных, со дня на день ожидали массового прорыва кольца окружения. Советское командование стягивало к Фюрстенвальде большие силы, создавало мощный артиллерийский заслон. И вот в последних числах апреля, в полночь, десятки тысяч немецких солдат и офицеров вслед за танками устремились по направлению к автостраде, ведущей в Берлин. Наша артиллерия, “катюши” били беспрерывно до утра. Мы, связисты, оказались в роли пехотинцев: вели огонь из стрелкового оружия по бегущим фашистам. С рассветом канонада стихла: из леса на опушку стали выходить группами и в одиночку солдаты и офицеры с поднятыми руками. Только на нашем участке оказались плененными свыше пятнадцати тысяч человек. Окруженная группировка немцев юго-восточнее Берлина была полностью ликвидирована. Мне, человеку, повидавшему многое на дорогах войны, подобного побоища наблюдать не приходилось: лес был буквально иссечен снарядами, искореженная военная техника, перевернутые мотоциклы и убитые в два, а в некоторых местах в три ряда — люди шли волна за волной, по трупам павших...
По завершении ликвидации группировки войска, по замыслу командования, должны были передислоцироваться на северную окраину Берлина. В этот район заранее было решено перебросить на “студебекере” связистов нашего взвода. Обгоняя многочисленные скопища гитлеровцев, мы мчались по автостраде в сторону столицы рейха. Каждую колонну пленных сопровождали три всадника-офицера: ведущий, замыкающий и курсирующий вдоль колонны туда и обратно. Шли пленные, понурив головы, и лишь некоторые из них, не снимая наград, маршировали с гордо поднятыми головами...
Остановились в поселке, представляющем одну большой протяженности улицу, с поворотом посередине. Поселок отстоял от окраины Берлина на один-два километра. Взвод расположился в одном из домов на повороте улицы. Здесь предполагалось разместить в последующем командный пункт. По нашим прикидкам, дивизии пешим ходом должны добраться сюда не ранее чем через два дня. Так что можно было отдохнуть, расслабиться. Решили приступить к работе на следующий день с рассветом. Тем более что в этот день Родина праздновала международный день трудящихся 1 Мая. Солдаты раздобыли коньячок, немного выпили, поужинали и легли спать. Оставшееся спиртное командир взвода разлил по фляжкам командиров отделений, сказав при этом: “Выпьем после выполнения задания”...
Ночью, заметив на окраине Берлина немецких солдат, часовой поднял по тревоге спящий взвод. Светало. Цепи немцев, выходящих из Берлина, хорошо просматривались невооруженным глазом. Видны были, по мере приближения к поселку, и автоматы в их руках. Мы оказались в затруднительном положении, так как не знали численности вырвавшихся из центра Берлина войск. Не были известны и намерения противника. Поэтому комвзвода с принятием окончательного решения не торопился, а пока выставил дозорных в разных точках поселка.
Мне достался пост на наиболее удаленной от Берлина северной окраине населенного пункта. Договорились: как только немцы начнут заходить в поселок — дать знать. Устроившись за насыпью шоссе, внимательно наблюдаю за происходящим. Немцы, не меняя порядка, продолжали движение параллельно поселку. Стало очевидно: противник, избегая боя, стремится вырваться из окружения с малыми потерями. Не знали немцы, что в поселке всего горсточка связистов. Через некоторое время передние цепи поравнялись со мной, а из Берлина продолжали выходить все новые и новые.
Неожиданно впереди, примерно в полукилометре, появились наши танки-”тридцатьчетвёрки”. Их огонь принудил немцев отказаться от парадного строя: цепи рассыпались, один из солдат залег буквально в нескольких десятках метрах от меня. Настало время доложить командиру взвода об обстановке, сложившейся на северной части села, о появлении наших танков. Подняться во весь рост не могу — кругом немцы. Отползаю по-пластунски за ближайший дом, вскакиваю и бегу по улице к своим. Никого нет: ни “студебекера”, ни людей. Выбегаю на улицу, вижу: на тихом ходу ползет немецкий танк в окружении размахивающих автоматами фрицев.
Сложилась ситуация, похожая на ту, в которой оказался связист, преследуемый немецким танком, в фильме Григория Чухрая “Баллада о солдате”. Но там солдата выручило оставленное на поле боя противотанковое ружье. У меня такого оружия не было. Обстановка усложнилась выскочившим с противоположной стороны “студебекером”, обслуживающим тыловые части. Остановился он прямо у моих ног.
— Куда прешь, не видишь — немцы, разворачивайся! — закричал я.
Шофер, пытаясь развернуть машину, перегородил ею улицу. В это время выпущенный танком снаряд взрывается рядом с грузовиком и смертельно ранит водителя. Полагая, что “студебекер” не единственный в поселке, немцы “для профилактики” продолжили обстрел, снаряды ложились один за другим по всей улице. В такой обстановке мне ничего не оставалось другого, как отскочить в сторону и задворками бежать к тому месту, где находился недавно в дозоре. Зная, что всюду вокруг лежат немцы, решил бежать безостановочно в направлении “тридцатьчетвёрки”. На душе тревожно: неужели здесь, у поверженного Берлина, придется сделать свой последний шаг? Вспомнил о фляге с коньяком, сделал несколько глотков. “А теперь пошел!” — сказал сам себе и с этими словами, сжимая в руках автомат, ринулся навстречу смерти...
Но — остался жив. Да, это так, однако шансов-то на выживание не было. Бежал зигзагами под разрывами своих же снарядов, не обращая на них внимания. Опасался пуль, знал, что под каждой кочкой лежит немец, а я весь на виду. Потому и отказался от коротких перебежек, что неподвижную цель на небольшом расстоянии легче поразить. На пути к танку внезапно рядом со мной прозвучала автоматная очередь. Повернувшись, увидел стоящего в рост немца с автоматом. Нажимаю на курок своего оружия, немец, падая, исчезает из поля зрения. Сделав несколько шагов в направлении стрелявшего, увидел глубокий ров и пригнувшихся в нём вооруженных солдат. Кубарем откатываюсь в сторону, отстегиваю с поясного ремня противопехотную гранату, бросаю ее в ров и продолжаю движение. На пути неожиданно возникает еще один ров, перпендикулярно первому, в котором тоже укрылись от рвущихся снарядов фрицы. Деваться некуда: перепрыгиваю через их головы и продолжаю бежать в том же направлении. Тут уж немцы не могли простить дерзости русского — открыли ураганный огонь, стреляли, как по зайцу, выскочившему на открытое место. А спасительный танк совсем близко — в какой-то сотне шагов. Наконец я у головного танка. Последние аккорды драмы происходили на глазах танкистов.
Было не до расспросов, шел бой. Командир полка, стоящий рядом с боевой машиной, обратился ко мне, чтобы прояснить обстановку:
— Есть ли у противника танки?
— Да, — ответил я, — видел на улице поселка.
Последовала команда:
— Приготовиться к отражению танков со стороны леса!
Бой продолжался...
Основную свою задачу немцы выполнили: они вырвались из окружения и устремились на север, с тем чтобы поддержать группировку войск на другом участке фронта. Там бои продолжались и после капитуляции Германии: фрицы сложили оружие лишь в двадцатых числах мая 1945 года.
Отъехав с десяток километров, наши танкисты сделали остановку в небольшом немецком городке. Измученным людям дали возможность отдохнуть: здесь же, около танков и бронетранспортёров, они падали на землю и засыпали. Через два часа полк подняли и зачитали приказ о выезде на зачистку улиц Берлина от оставшихся при прорыве немецких солдат и офицеров.
Большинство из них понимало, что с падением Берлина продолжать войну бессмысленно. Поэтому многие, вырвавшись из окружения, попытались раствориться среди гражданского населения города. Наиболее расторопные успели переодеться в гражданскую одежду, другие по тем или иным причинам этого не сделали. Первых выявить не представлялось возможным. Отсюда в нашу задачу входило обезоруживать и направлять на сборный пункт солдат и офицеров только в форме.
Прочесывали северную окраину Берлина, застроенную в основном одноэтажными домами. Прочесывание проходило следующим образом: разбившись на небольшие группы по пять-шесть человек, шли от дома к дому по обеим сторонам улицы. Параллельно двигался танк для поддержки в случае оказания вооруженного сопротивления. Солдат обезоруживали, забирали ручные часы и отправляли к сборному пункту без сопровождения — лишних солдат не было. Часами, большей частью штампованными, подаренными Гитлером каждому немецкому солдату, обменивались “не глядя”...
(При возвращении наших воинов на Родину пешочком после окончания войны все они (часы) остались на территории Польши: обменивались на литр самогона. У читателя может сложиться мнение, что солдаты на фронте беспробудно пили. Это не так: во-первых, обстановка не позволяла; во-вторых, горячительным они располагали крайне редко. Боевые сто граммов, о которых поется в песне, мы, к примеру, имели только пару недель на Брянщине; видимо, в это время спиртное завезли именно на наш участок. Возможно, кому-то перепадало и больше...)
Ворвавшись в один из домов с автоматами наперевес, мы увидели двух дрожащих от страха мальчишек, одетых в солдатскую форму, тех самых, которые подбивали наши танки фаустпатронами из окон домов. На вопрос: “Есть ли еще кто в доме?”, заданный жестами, без переводчика, они ответили, показав на смежную комнату: “Официр”...
Входим в указанную дверь и видим: сидят двое мужчин средних лет, на столе бутылка с вином, наверняка успели переодеться. Стрелять в безоружных не смогли. Окажись мы в таком положении, вряд ли бы нас пощадили. Не тронули мы и мальчишек...
В одном из дворов наш солдат зашел в туалет, открывает дверь — а там полно вооруженных немцев! На нашу команду: “Выходи! Хенде хох!” — не реагируют.
Пришлось бросить гранату: подействовало, стали по одному выходить. Насчитали более двадцати человек. Ребята смеялись: как они там поместились?!
В одном из посёлков, куда меня подбросили на бронетранспортёре, я встретил на улице двух майоров и спросил:
— Не знаете ли вы, где размещается наша часть?
Они ответили, что видели связистов с катушками на окраине Берлина.
Через полчаса был в указанном месте. Здесь артиллеристы конкретно назвали улицу, где они видели наших солдат. Эта подсказка помогла быстро разыскать свою часть. Ребята смотрели на меня, как на человека, вернувшегося с того света. И здесь нет ничего удивительного: сам испытываю это ощущение многие годы. По законам войны, шансов на выживание у меня практически не было. Произошло чудо, объяснения которому нет. Уж не помогли ли молитвы матери? Но ведь не одна она обращалась к Богу: тысячи и тысячи матерей молились за своих сыновей, но их молитвы не были услышаны Всевышним.
До сих пор для меня дата второго мая ассоциируется со вторым днем рождения. Уверовав в мою гибель, солдаты взвода, как это полагается, помянули меня чаркой водки!
Вспомнили те недавние события. Оказывается, командир взвода не принимал окончательного решения об отъезде до тех пор, пока солдаты не увидели головной немецкий танк, въезжавший в село с южной стороны. Дальше медлить было нельзя. Не имея противотанковых средств, горстка связистов противостоять танкам не могла, и командир взвода принимает решение незамедлительно выезжать. Ретируясь, он и солдаты взвода знали, что оставляют меня одного среди немцев. Но другого выхода не было: пришлось выбирать между потерей одного человека и гибелью взвода вместе с этим человеком...
С падением Берлина война не закончилась. Здесь были уничтожены главные силы противника. Далее нашим войскам противостояли разрозненные части немцев. Движение на запад продолжалось...
Однажды, после взятия Бранденбурга, мы заметили радиста, спускающегося с сияющим лицом по приставной лестнице с чердака дома.
— Братцы, победа! — закричал он. — только что передали по радио сообщение о капитуляции Германии!
Как долго мы ждали этого дня и как внезапно, буднично он пришел! Наступило оцепенение: люди не верили.
— Да ведь победа, победа!.. — несколько раз повторил радист.
Оцепенение прошло: солдаты бросились со слезами на глазах обнимать и поздравлять друг друга. Открылась пальба из имеющегося под руками оружия: карабинов, автоматов, пистолетов. К сожалению, отметить это эпохальное событие застольем не представилось возможным — последовала команда двигаться дальше. Многих недосчитался батальон в конце войны. На великом тернистом пути к Победе остались их могильные холмики в степях Орловщины, в лесах Брянщины и Белоруссии, на чужой земле Польши, Восточной Пруссии, Германии. Последним в нашем взводе пал старший сержант (фамилию запамятовал, прошло с тех пор больше полувека) — уже после капитуляции Германии. В день гибели он выглядел взвинченным, места себе не находил, беспричинно стрелял из пистолета.
— Что с тобой? — спрашиваю его.
— Сегодня меня не станет, а ты, сержант, будешь жить.
— Этого никто не знает, — возразил я.
Через час комвзвода получил приказ: выйти на западную окраину Гентина и связать командный пункт с наблюдательным. Выдался весенний солнечный день, ничто не предвещало беды. Для выполнения поставленной задачи взвод направился по шоссе к городу. На подступах к нему увидели боевые порядки пехоты, подумали, что это второй эшелон.
Согласно заданию, мы должны были пересечь город и выйти на его противоположную сторону. Прошли еще метров двести, и вдруг— ураганный пулеметный огонь, стреляли разрывными пулями. Залегли в придорожном кювете. По-видимому, у немцев не выдержали нервы, могли пропустить к себе в тыл и всех уничтожить или взять в плен. Завязался бой между нашей и неприятельской пехотой. Мы оказались в нейтральной простреливаемой зоне. Командир взвода принял решение отходить короткими перебежками. И вот во время одной из них старший сержант, бежавший рядом со мной, был смертельно ранен в голову. Получили ранение еще два солдата. Убитого и раненых вынесли с поля боя. Похоронили старшего сержанта, завернув в плащ-палатку, здесь же, на окраине города Гентин. Так и остался он лежать в немецкой земле навечно.
Как выяснилось впоследствии, на подступах к городу еще шли бои, а командование дивизии доложило корпусному начальству о его взятии. Торопливость с победными реляциями в годы войны нет-нет да и приводила к трагическим последствиям, к неоправданным людским потерям. Так нелепо, в последний день войны, погиб наш боевой товарищ, прошедший дорогами сражений от Немана до Берлина. Майские дни 45-го для нашего брата-фронтовика были самыми драматичными. Германия капитулировала, а бои не прекращались, война продолжала поглощать солдат и офицеров. Как же не хотелось расставаться с жизнью в эти дни! Родные ждали возвращения с фронта сыновей, мужей, дочерей победителями, а получали после войны похоронки.
“Жив ли мой сын?” — с таким вопросом обратилась моя мать, работающая истопником в школе, к моей учительнице 9 мая 1945 года.
Разложив игральные карты на столе, та промолвила: “Жив”.
Иного она сказать и не могла, знала, чем можно успокоить ожидавшую сына мать. Этот мучительный вопрос: “Жив ли?” — волновал в то время миллионы людей в тылу. Наверное, задавала подобный вопрос и жена нашего погибшего однополчанина, жившая в Славянске; но ей так и не суждено было дождаться мужа, а детям — отца...
Мне за восемьдесят; сбылись пророческие слова старшего сержанта: он погиб, а я продолжаю жить. Что это — предчувствие, мистика, случай или вмешательство Всевышнего? В народе бытует мнение: человек, однажды заочно похороненный, живёт долго. Может быть, старший сержант знал об этой притче и поэтому так уверенно предрёк мою судьбу? Но тогда как мог он точно предсказать свою смерть?..
На следующий день после его гибели произошла встреча с американцами в нескольких километрах восточнее реки Эльбы. Предполагалось встретиться на Эльбе — вышло, однако, иначе. В соответствии с Ялтинским соглашением американцы тут же развернулись и ушли за Эльбу.
Пехота союзников уже в то время была механизированной: вооруженные солдаты, в основном негры, восседали на “виллисах” по четыре человека, таких машин в подразделении американцев я насчитал более двухсот. Подумалось: так можно воевать, представляют ли наши союзники, какие испытания выпали на долю наших солдат, протопавших на своих двоих под пулями и снарядами половину Европы? Вряд ли.
Вслед за ними к Эльбе вышли и мы: разбили палатки в лесу, организовали караульную службу в штабе батальона, расположенного в ближайшем поселке. В гости к нам наведывались американцы: угощали шоколадом, обнимались. А нам не давала покоя мысль: как нужны вы были нам в тяжелом сорок втором, сорок третьем! Всеми ожидаемый второй фронт был открыт только тогда, когда подошло время “шапочного разбора”. Вот и сейчас они пересекли Эльбу и устремились к Берлину для того, чтобы разделить лавры победителей. Не получилось! Как известно, первыми вышли к Эльбе и встретились с американцами 25 апреля 1945 года войска 1-го Украинского фронта. У нас такая встреча произошла позже — на пути к Эльбе неприступным бастионом стояла столица Германии...
Алексей Сергеев,
фронтовик, инвалид войны,
прошедший боевой путь от Орла до Берлина и Эльбы
