ПРО ФАШЫСТОФФ
Лет эдак восемь назад сижу, в очередной раз без работы и, что характерно, без малейших перспектив. Звонок. Боевая интуристовская подруга-переводила: "Денег хош?"
- Ну , ёпт!
"Тогда, - кричит, - завтра в 7:00 у ПРБ возьмёшь группу немецких пердунов и свозишь их в Кириши. 150 бакуманов, ну, и на чай там оттопыришь".
-Говно-вопрос, говорю, - абгемахт, мол.
Завтра в 6:55 стою у мерседесовского микроскопа и руковожу погрузкой этой германской рухляди. Все, в основном, парами. Деды и их спутницы-одуваны. Ну, хуё-моё, расселись, тронулись, зо, майне Дамен унд Херрен, йетс фарен вир...и прочая хуйня. По дороге выясняется - на хуя этих крокодилов в такое пиздатейшее место потащило. Ветераны,ёпт. Бойцы, типа, вспоминают минувшие дни. Ну, тоже нехуёво, думаю. тем временем добираемся до речушки, обозначенной на карте-схеме как Вольхов. "Николаус, заг маль штоп. Заг битте штоп!" - орёт один из этих протухших дембелей и трясёт меня за рукав. Ну, хуй с тобой, думаю. Говорю водиле, чтоб встал где-нибудь на берегу, сам сигаретку в зубы и в кусты по нужде не самой великой. Пожурчал там, выхожу...и,бля, чуть не заглатываю сигаретку. Мандалаи эти стоят шеренгой на берегу, левые клешни на поясах, а правые, как и положено, задраны в небо. Водила, скользя по глинистому берегу, пытается весь этот беспредел фотографировать. Закуриваю машинально вторую, охуев от такого рассклада, и продолжаю наблюдать за такой вот спонтанной фотосессией. Запели...Бабки-одуваны чуть поодаль щурятся на своих бравых зольдатиков. Чего делать не знаю, сижу курю...
Фашики погорланили ещё маленько и стали подтягиваться к автобусу. Главный ко мне, шары блестят, перевозбудился уебан, здесь, мол, мы три года стояли, тут мол..
.-Иди нах,- бормочу я в сторону и, уже громко, ко всем - Зо майне Дамен унд...и по часам пальцем стучу...
Оставив волховских лягушек под сильнейшим впечатлением от такого неожиданного утренника, двинули через мост и, примерно в половине десятого, были в Киришах. Нам с водилой в этом славном городке раньше бывать не доводилось и, поэтому, попетляв с пол-часика и заставив пару сонных мужичков помахать мельницами, припарковались под сигналы точного времени у местного белого дома.
Нас ждали. Шустрый молодой человек - представитель властей - этакий хитрован в безупречно-сидящем костюмчике от большевички скатился по ступенькам и начал громко со всеми здороваться. Назначение сопровождающей его барышни было неясным. Но под ней были такие но-о-оги и имя своё она произнесла с таким придыханием и, вообще всё у неё было такое..., что немедленно захотелось забыть к ебеням о своей незавидной переспективе застольного толмача и тут же решить с ней все демографические проблемы Киришей. А потом ещё раз...
Стали выгружать подарки.
И, с каждым пёстрым пакетом и цветастой коробочкой, видно было как теплеет на сердце у киришского хитрована и как крепчает в нём уверенность в ненапраснопроёбываемом драгоценном выходном.
Безошибочно определив во мне группенфюрера, Хитрован, не отводя глаз от растущей на крыльце горы гуманитарки, встал рядом и закачался с пятки на носок: "Наши уже здесь, я им на час раньше сказал, а то ведь не собрать…". И вот тут всё встало на свои места. Подруга моя либо сама всего толком не знала, либо это был её маленький мне сюрприз. И последний удался на славу. Ехали мы сюда, оказывается, не по окопам лазить, а с русскими ветеранами, натурально, акт примирения и согласия исполнять. Ну, бля, думаю, ладно, "лишь бы не было войны".
"Ты иди, скажи им, чтоб встречать вышли!" - зашептал Хитрован своей ногастой помощнице. Но тут, как это обычно бывает в правильном кино, заморосил противный дождик и вся толпа, не дожидаясь приглашений, стала протискиваться в предбанник. Наши действительно были уже там. Жалкое зрелище. На контрасте с загорелыми и холёными фашистскими рожами - жалкое вдвойне. Поймал себя на мысли, что буквально не могу оторвать глаз от одной бабули с неожиданно-живыми, истошно-голубыми глазами и реальным "иконостасом" медалей, скрывшим незатейливый узорчик старенькой кофтёнки.
Что должны были чувствовать эти люди, впервые увидев побеждённых полвека назад упырей не через бескопромиссный прицел, а вот так вот - лицом к поганому лицу? Хуй его знает… Но только всё как-то напряжённо в воздухе сделалось. Казалось, - чиркни сейчас спичкой и пизданёт.
"Скажите им, чтоб в зал проходили", - начал срочно спасать ситуацию Хитрован и, уже к нашим: "Так, давайте, в зал проходим…"
Огромный стол, за которым в мирное время, судя по всему, решалась нехитрая судьба Киришей, стоял буквально ёжиком. Водка, пивко, закуси немерянно , две тётки в белых кружевных наколках носились с салатницами. "Ножи справа, Люда-а-а!", "Сергей Витальевич, пельмени-то когда ставить?".
Расселись. Немцы с одной, наши с другой стороны стола. И вдруг в долю секунды наступила такая тишина, от которой захотелось срочно съебать отсюда. Всё равно куда. Главное отсюда. Я не был на войне, но читал и от стариков слышал, что перед самым боем наступает вдруг вот именно такая вот пронзительная тишина.
Хитрован Витальевич, стоя со своей помощницей нелепым женихом во главе стола, снова спас ситуацию. Постучав зачем-то в этой гробовой тишине ножиком по пустому стакану он начал: " Уважаемые друзья,…
…унзерер фройндшафт" - закончил я минут через десять всё в той же полнейшей тишине.
"Скажите им, чтоб наливали", - шепотом взмолился Хитрован и, натянув на хорошо бритые щёки улыбку, с которой в своё время отправляли на БАМ, выдал всё, что знал из языка Гёте: "Тринкен!"
Не успели это мы, значит, по первой ёбнуть, как из-за немецкой половины стола поднимается один персонаж. Я только тут разглядел, что у него наизусть клешни левой нет. Тут видимо где-то и посеял разъебай. Встаёт он - дядечка видный такой, на Пола Ньмана похожий - и, мне прям в глаза глядя, начинает ответную речь держать. Про то, что мол извините, конечно, что лет пятьдесят назад хуйня у нас вами такая вот вышла и, что теперь мол всё заебца и ну её войнушку эту на хуй и дружить давайте. Перевёл я эту тележку, по второй в рюмочки насыпали и ,вродь, потеплело как-то. Народы зашевелились, запереглядывались и понеслось... Про Витальича с биксой его забыли все и давай меня туда-сюда тягать. Состоялось,бля, общение.
Бабуля, та которая в медалях вся, Анна Сергеевна-я даж запомнил, с рюмочкой ко мне и шепчет:" Ты узнай, Коленька, где дядечка руку-то потерял. Я сама на фронте медсестрой была. Я это дело..."
Тут два фашика меня к себе тянут:" Николаус, такой вот вопрос - узнай у своих - почему им на фронте музицировать запрещали? Комиссары давили? У нас-то вон всегда всё с музыкой было". Я к двум дедам нашим, - так мол и так, какого хуя не музыцировали? Деды перглянулись, взяли минуту на размышление. Тут Хитрован от своей никчёмности опомнился, - какие мол ваши дальнейшие планы?
Деды меня опять к себе:"Ты им передай," - говорят, - "музыка у нас тож была, не такая, конечно, как у них, но была. А вот их музыка нам очень даж сильно помогала. Бывало вечером, стемнеет уже, заиграет на той стороне чтоньбудь - всегда знаешь куда ёбнуть надо."
-Так,- спрашиваю, -и переводить? Деды плечами пожали и к пельмешкам приступили.
Скатерть-самобраночка на столе стратегическом работала безотказно, звенело, булькало, хрустело, чмокало...Меня теребили всё меньше. Народы, натурально, на прямой контакт вышли. Одуваны немецкие с интересом разглядывали медали дедов наших. Анна Сергеевна громно пытала Пола Ньюмана - что, мол, "с рукой, Сеня"? ...
На какое-то мгновенье мне показалось, что во сне это всё. Нереалка какая-то...Тяпнул я грамульку и попытался представить как лет через сорок Витяня - друганок из детства моего где-нибудь в Кандагаре с душманами братается. Не, ни хуя не оформилась такая картинка. Попытался ещё раз, но не успел. Двое фашиков начали вдруг на столе место разгребать. И вытаскивают из сумки дорожной карту. Жёлтую и грязную, местами подклееную. Меня зовут. Вот тут, говорят и пальцем тычут, кладбище наше оставалось, до хуища камарадов наших там отдыхает, ты, мол, Витальича напряги, - надо б проведать. А Хитрован уже за спинами нашими тяжело дышит и в карте этой дивизионной пытается свои сегодняшние владенья различить. Даже глаз правый пальцем вот так растянул, резкость навёл. Навёл и погрустнел, бля...Отойдём, говорит, на минутку. Отошли. Тут вот какая хуйня, говорит, я это место знаю. Только нет там ни хуя. Там, мне рассказывали, еще в 45-м картошкой всё засадили. Лучшая в районе картошка была. А щас, говорит, пустырь там с помойкой. Чо делать-то бум?
Не ссы, говорю, придумаем чтонь будь. О!-говорю, скажем, что часть там военная с тех пор стоит, кладбище на месте, но всё бля охуенно засекречено.
Пиздец, - он зарадовался. Ты, говорит, Колян, мужчина-реальный, давай ,говорит, так им и переводи. Ну я так им и перевёл. Загрустили фашики, задумались все как-то, жрать и пиздеть перестали. А тут два деда наших музыкальных меня к себе пальцем. Ты, говорят, сынок, нам вот что объясни, почему они все тут сплошные санитары? Не понял, говорю. Сами, говорят, не врубаемся ни хуя. Щас говорят попиздели с ними, так они все на фронте вродь санитарами были. А воевал-то кто? Кто нас тут на Волхове три года сплошняком в болота укладывал. Неувязка,бля, говорят. Тока я с дедами над неувязкой этой призадумался, однорукий из-за стола встаёт и громко так объявляет, что, мол, у них ещё цветов и венков с собой до хуища, своим камарадам, мол, везли. Так давайте теперь тогда на ваш какой-нибудь мемориал поедем и там всю эту хуйню возложим. Перед смертью мол все равны, как ни крути. Наши бойцы к предложению такому без особого энтузиазму отнеслись, но смекнув, что застолье скоро прекратится, удвоили дозы. Хитрован куда-то звонить помчался, а спутница его начала пристально на меня смотреть. Ну, думаю, завертелось...сигаретку туда-сюда, покурим, мол? Вышли на лестницу. Вы тож из Германии?- спрашивает, а глазищами своими меня уже до трусов подраздела. Не, говорю, местные мы, в смысле - питерские, но там бывать доводилось. Интересуетесь? А вы, спрашивает, на день к нам с пиздобратией этой или может дней на пару? И вопрос этот так правильно завешен был, что я даж волнение там где надо ощущать начал. Ну, думаю, всё - не сяду я даж под автоматом в автобус этот долбанный не поебавшись на дорожку. И только я,значит, решил муху эту цокотуху оформлять, - хуяк - Хитрован с одноруким нарисовались. Всё, кричат, едем! Ну ёкарный бабай, думаю, не вкусить мне киришской любви и ласки.
Пока собирались, выяснилось, что наших реально вдвое меньше сделалось. Свалили победители под шумок. Остальные тож под разными предлогами отказываться стали и разбрелись по-тихоньку - в левой руке листовка про пиздец войне на двух языках, в правой пакетик с традиционным оккупанским набором: мыло, шоколад и ещё всякая хуета...
Побеждённые к такому повороту не готовы оказались, в кружок встали у автобуса совещаться. Потом однорукий Хитровану докладывает, так, мол, и так раз уж мы по пизданутости своей с мемориалом вашим зарисовались, так давайте всё-таки туда прям щас непременно и поедем. Витальичу, как потом выяснилось, вся эта пауза весьма на руку была. Когда мы минут через пятнадцать были на месте, тётки в куртках оранжевых как раз говно собачье с ободранных плит убирать закончили. Ну вышли мы, ну венки, ну сфотографировались там опять все непонятно зачем. И тут вдруг вижу, не,бля, не может быть! Слёзы в глазах у пердунов немецких! Вот, думаю, ёпт, мудак ты,блядь, Коля, как ты хуёво о людях-то думаешь. Вот ведь они на самом-то деле... И как-то подрасстроился я совсем. Не заметил даж как прощаться все начали. Стал в себя приходить только , когда мы из Киришей выехали. Нашёл себя тож со слезой в глазу и с визиткой Хитрована в кулаке, на которой золотом про то, что он тут хоть и не самый основной, но, в принципе, достаточно, главный.
А в автобусе-то между тем всё изменилось. Всё в этом блядском автобусе совсем уже по-другому стало. На заднем сиденье сорвали винт со столичной, одуваны, забыв, видимо, обо мне напрочь, громко обсуждали манирен и вид победителей. Однорукий затянул про цвайте панцирдивизион и...я понял, что меня снова наебали...
Стиснул я зубы как мог, глаза закрыл и спящим прикинулся. А потом от всего этого охуения и от водовки и в самом деле приспал. Но на самом въезде в город растолкали меня крокодилы хуевы. Они уже совсем тёплые были и всё норовили узнать, на хуя пропаганда наша советская про разрушенный Ленинград и ужасы блокады по всему миру до сих пор пиздит. Вот он город ваш, стоит, красивый вон какой!
У меня до сих пор перед глазами упырь этот однорукий - в проходе автобусном качается и клешнёй своей последней в окно тычет: "Зи маль, Николаус, эс ист дох аллес да!!!"
А потом было короткое и холодное прощание у ПРБ, и искреннее удивление по случаю моего отказа от чаевых. А ещё, Наташа, встретившая нас ,назвала меня мудаком, вручила обещанные баксы и сказала, что больше звонить мне-суке неблагодарной не будет...А потом, дома я пил водку на кухне, курил и ревел...
Николай Николаевич Остенбакен