Малюга Ю.Я.

Вероятно, на формирование специфического мусульманского менталитета весьма сильно влияла поэзия различных арабских племен, особенно воинственных бедуинов. Их словесность меньше других соприкасалась с миром эллинизма, что способствовало созданию качественно иной культуры.

Один из жанров поэзии бедуинов — "касыда" - послужил основой для формирования целой системы поэтических форм в исламских странах.

Касыда - небольшая поэма в 15-200 строк — состоит из трех частей. Первая, лирическая, стала отправной точкой в создании любовной лирики и поэзии, воспевающей радости жизни. Вторая часть, описывавшая трудную жизнь героя в пустыне, дала начало жанрам описаний, "охотничьей" поэзии и произведений, в которых возвеличиваются героизм и благочестие. Третья часть касыды, посвященная воспоминаниям о покинутом любимом крае, вдохновила поэтов на создание еще одного значительного направления — жанров оплакивания и осмеяния.

Поэтика арабов, сформированная в системе этих жанров, сохранялась вплоть до середины XIX в., когда под влиянием европейской литературы началось развитие прозы и драматургии.

Основным жанром средневековой арабской поэзии (VII - начало VIII в.) стал панегирик как наиболее светский и легко превращаемый в политический инструмент. Здесь обращение к конкретным лицам чаше носит поучающий, увещевающий, а не восхваляющий характер. Поэты являлись в прямом смысле религиозно-политическими лидерами, которые отстаивали интересы своей группировки поэтической риторикой. В своих стихах Джарир, Ахталь, Фараздак сформировали идеалы правителя, государственного мужа, военачальника.

В этот же период в мусульманской литературе изменилось положение и характер любовной лирики. В городах Хиджаза она осталась единственным тематическим жанром, где пока не господствовала теократическая идеология. Но при этом мекканец Омар ибн Аби Рабиа уже вынужден оправдываться, доказывая "безгрешность" собственной поэзии. Позднее гимн любви и страсти, свободный от всяких религиозных рамок, становится своеобразным выражением идейного протеста. Мусульманство как идеология сельского населения нашло свой идеал любви. В лирике узритов господствует мотив предопределенности свыше, создаются "вечные" любовные пары: Кайс - Лубна, Меджнун -Лейла, Джамил - Бусайна. Здесь страсть понимается как подвижничество, всепоглощающее стремление к единственному и недостижимому. Любовная лирика узритов описывает бесконечные страдания и является противоположностью гедонистическим настроениям городской лирики Хиджаза.

На территории Ирана и соседних стран арабская литературная традиция наложилась на сложившуюся здесь систему жанров, что способствовало расширению тематики.

Национальные литературы активно переводились на арабский, и с VIII в. до конца X в. мусульманская культура фактически становится одноязычной.

В этот период появляется арабская художественная проза. Одним из первых прозаиков становится иранец Ибн аль-Мукаффа: он пересказывает нестихотворное произведение "Калила и Димна".

В начале VIII в. в мусульманстве появилось новое течение - суфизм, проповедующее созерцательный, аскетический образ жизни и испове-дывающее мистические формы сознания. Суфийская литература - особое явление, т. к. она несла ярко выраженную символику и метафоричность, которыми увлеклись многие поэты, независимо от собственной религиозной поэзии. Суфизм открывал необычайно широкие возможности для творчества, где воспевание чувственности, любви и жизни не противоречило мистическому стремлению к божественной истине и духовному растворению в божестве. Поэты суфийской школы создавали многоплановые символические композиции, в которых сочетались мотивы любовной лирики и философии, а любое слово становилось необычайно многозначным, хотя при этом не нарушались рамки жанра.

В XII-XIII вв. в этом направлении творили Омар ибн аль-Фарид и Ибн аль-Араби, еще ранее, в X в., стали популярны произведения суфийской школы на фарси - в Афганистане, Индии, Турции. Именно ч этом ключе творил Абдаллах Ансари, создавший на фарси рифмованную прозу.

Касыдный строй арабского стиха был очень популярен в придворных кругах. Жанр касыды открывал перед поэтом два пути: традиционный - подробная разработка композиции и индивидуальный - создание новых стилевых форм.

Поэтическое течение "бади" (конец VIII - начало IX в.), представленное арабами Абу-Тамаммом, аль-Бухтури, использовало оба пути, развивая древнюю структуру слога.

Другими классическими жанрами стали: кыта — стихотворение из 8-12 строк, которое писалось для восхваления, поношения или плача; рубай - короткое яркое изречение философского характера; газель -лирическая любовная песня. Необходимо отметить, что появление новых жанровых форм было лишь надводной частью айсберга поэтической эволюции. Самостоятельный жанр был всегда каноничен, автор проявлял себя только в стиле и поэтической технике. Инструментарий поэта становился наиважнейшим достоинством его произведений: изысканная игра слов, многоэтажные метафоры, сложные, требующие книжной эрудиции, аналогии, использование не только фонетических, но даже зрительных эффектов (буквы в словах и столбцах образуют узор или рисунок) и т. п.

К концу IX в. книга как средство распространения знания начала играть ведущую роль. Кроме чисто научных трактатов появились книги стихов и новой, уже не переводной, прозы. Великие прозаики Джа-хиз, Ибн Кутайба не удаляются от историографических начал, но их книги обладают большими художественно-литературными достоинствами. Признанные ныне вершиной новеллы в стиле "Тысячи и одной ночи" считались "низким" жанром, так как родились из устного народного творчества. Лишь позднее к этому жанру обратились придворные литераторы. Собственно же сборник "Тысяча и одна ночь" (IX в.) имеет индийские корни, так как основная его часть является переводом с пехлеви (древнеперсидского) книги "Тысяча сказок", которая, в свою очередь, списана с древнеиндийских источников.

Следующий этап развития арабской прозы начался в X в. Новелла стала ведущим повествовательным жанром: историки ат-Табари и аль-Масуди, философы багдадского общества "Братья Чистоты и возлюбленные Верности" (в 980-х гг.) обращались к этой форме уже не столько в информативных, сколько в художественных целях.

Венцом жанровой эволюции X в. становится макама, соединяющая в разных пропорциях особенности классической поэзии и новеллистики. Стилевой основой стал сложившийся к этому времени садж — особый размер рифмованной прозы.

Здесь несколько новелл объединялись одним главным героем-рассказчиком, при этом сборники не имели самостоятельного названия, как персидские и древнееврейские. Широко известны "Собрание макам" Бади аз-Замана и "Собрание макам" аль-Харири. Макамы стали предтечей европейского "плутовского романа", появившегося в Испании в XVI в.

В период расцвета макамы родился самостоятельный жанр - философская поэзия, в которой можно увидеть различие между мусульманской и эллинистической культурами. Первые переводы греческих источников этого жанра относятся к VIII в., но к X в. в произведениях Джахиза и Ибн ар-Руми уже нет откровенного подражания, но создана система оригинальных воззрений.

Таким образом, к XI в. классическая арабская литература представляла собой уникальное сочетание мусульманских религиозных и светских мотивов, противостоявших друг другу или сочетавшихся. Традиция жесткого подчинения жанру способствовала внутреннему их развитию.

Но начиная с XI в. даже такое развитие замерло, что большинство исследователей трактует как упадок, хотя на самом деле это не совсем так. Именно в это время началась бурная литературная деятельность собирательного характера. Написаны обширные комментарии к древнейшим произведениям и их новые стилизации. В своих историко-био-графических произведениях Ибн Халликан воссоздал образы великих людей прошлого. Авторы-компиляторы ас-Саалиби, Имад-ад-дин, аль-Исфахани составили несколько литературных антологий.

Особое явление в средневековой арабской литературе представляют произведения авторов арабо-мусульманских областей Испании и Магриба. Развитие литературы Арабского Запада началось в VIII в. Чтобы сохранить восточную классику в завоеванных странах, были составлены объемные прозаические своды, систематизирующие и комментирующие наследие. Таким образом, в западно-мусульманской литературе сложилась новая сильная прозаическая традиция. Примеры художественной прозы — философская антология по литературе и истории "Уникальное ожерелье" Ибн Абу Раббихи, произведения Ибн Хазма, Ибн Шухейда и др.

В XI—XII вв. во время общего культурного расцвета в поэзии магри-бинцев появляются интересные новации. Здесь созданы новые виды поэзии, такие, как мувашшах и заджал (мелодия). Первая представляет собою поэму из 4—10 строф. Название второй переводится буквально как "песнь"; она может состоять из 6-9 строф и чаще носит любовный или лирический характер. Общими чертами новой арабо-испанской поэзии были их музыкальность и близость к народному устному жанру. В таком ключе развивалось творчество андалузских поэтов Ибн Кузма-на, Ибрахима ибн Сахль аль-Исраили, Лисана-ад-дина ибн аль-Хати-ба; отчасти и в восточных областях халифата наблюдается распространение мувашшаха, например у Ибн Сана аль-Мульк аль-Мисри (Египет). В ином направлении идет севильская арабо-испанская школа, где формируется рыцарская поэзия. В ее произведениях главную роль играет романтический герой — просвещенный рыцарь. Таким образом, влияя на европейскую литературу, арабская классика изменялась и сама.

По поводу суфийского влияния на магрибскую литературу необходимо отметить преобладание философских трактатов и их сводов над художественными поэтическими формами.

Уже в XIII-XIV вв. заметны общий упадок и застой в классических формах арабской литературы. В XV—XVI вв. традиция стала восприниматься как отжившая система. Продолжалось развитие именно нетрадиционных сфер в литературном творчестве. К ним в основном относятся близкие к народным и собственно народные жанры. Распространились эпические формы, подобные дастанам.

Дастан иногда относят к фольклорным жанрам, это главным образом литературная обработка сказочных сюжетов, легенд, преданий. По стилю дастаны могли быть как чисто прозаическими или стихотворными, так и смешанными, где в прозаическую ткань включены песенно-сти-хотворные фрагменты. Поначалу рамки дастана как жанра не были отчетливыми, но позднее они традиционализировались.

Традиция канонического построения литературного произведения в арабо-мусульманской культуре временно не влияла на литературы народную и на различных диалектах, что дало им возможность развиваться относительно самостоятельно.

В XIV-XVI вв. получили широкую популярность около 250 записанных легенд и сказаний, в их числе "Повесть о Бану Хиляль" — о священных войнах и сражениях; "Жизнеописание Победоносного Бейбарса" - о нашествии монголов в Египет (XIII в.) и др. В XIV-XV вв. в Египте распространяется в законченном виде сборник "Тысяча и одна ночь", ставший символом завершения эпохи классической арабской литературы.

Наряду с арабским языком носителем богатых литературно-художественных традиций был язык фарси, или персидский. Классическим в истории персидской литературы считают период IX—XV в. Наиболее ранними были записи, многие из которых были отредактированы и переписаны в период 224—651 гг. (правление Сасанидов). Были составлены хроники предшествующих правлений ("Хвадай намак"), сборники эпических сказаний ("Памятка Зарерова сына", "Деяния Ардашира Папакана", "Ассирийское древо"). В VI в. сделан перевод индийского "Пятикнижия" ("Панчатантра"), названный "Калила и Димна", переведенный на арабский лишь в VIII в. Возникшее в первой половине III в. манихейство также оставило свои литературные памятники. Его основатель Мани (216-277 гг.) написал семь книг ("Книга Тайн", "Книга гигантов", "Евангелие Мани" и др.), кроме того, просуществовав до VIII в., манихейская (и персидская) литература накопила большое художественное наследие, состоящее из записанных молитв, гимнов, поучительных новелл, небольших поэм. Сам Мани стал надолго образцом для литераторов и поэтов Персии.

Политические коллизии и завоевание страны арабами сильно повлияли на ее литературные традиции. Наиболее явным влияние было в сфере литературно-жанровых канонов, где единственно возможными провозглашались арабские. В IX-Х вв. основной функцией персидских трудов по поэтике было толкование арабской эстетической системы для приживания ее в отечестве.

В поэзии полного соответствия не могло быть по причине глубокого различия фонетического и грамматического строя языков. Так, составлялись специальные перечни арабских и персидских стихотворных размеров. Отечественные жанровые формы месневи и рубай дополнялись арабской касыдой, газелью и др.

Месневи (маснави - двойной, араб.) была заимствована и арабами. Это поэма, довольно объемная, в которой господствующей является парная рифма строк. Вообще месневи распространилась задолго до арабов, но до нас дошли лишь те образцы жанра, которые написаны после IX в. (принадлежащие перу Рудаки и Масуди). Рудаки стал начинателем художественно-дидактической месневи, Масуди продолжил традицию героической поэзии. Позднее жанр приобрел более разнообразный характер: в X—XI вв. создаются любовная (Абу-ль-Муайада Балхи — "Юсуф и Зулейха") и этико-философская месневи (Низами Гянджеви). В XIII в. появляется "Поэма о сути всего сущего" поэта-суфия Дже-лаледцина Руми.

Наиболее "народным" был жанр рубай, который представляет собой стихотворный афоризм из четырех строк. Первые две строки содержали экспозицию, третья — вывод и уже последняя - собственно "летучие слова". Иногда рубай именуют дубайти (т. е. два бейта - двустишия).

Рубай до X в. были сугубо устным народным жанром, поэтому форма их не была строгой. Ролевое значение строк, стихотворные размеры и виды рифм изменялись по желанию автора. Признанным мастером рубай был ученый мудрец XI в. Омар Хайям. Плод его увлечения - стихи - по объему занимают лишь небольшую часть среди множества научных трудов. Сильный ум находил отдохновение в ироничных рассуждениях о жизни, не обремененных наукообразностью или фанатичной религиозностью:

Наши знанья о мире — догадки и бред,
Все исчезнет, умрет — и развеется след.
Существует не то, что нам кажется сущим,
Ничего достоверного в сущности нет. (60)

Грех Хайям совершил и совсем занемог,
Пребывает в плену бесполезных тревог,
Верь, господь потому и грехи позволяет,
Чтоб потом нас простить он по-божески мог. (87)

Рубаи Хайяма откровенно противостояли официальным мусульманским догмам. Потому и тематика всеобъемлюща, не оставляет без внимания ни одну из сторон жизни общества и человека. Жизнелюбие и фатализм, гедонизм и отречение от мирских наслаждений непринужденно сосуществуют, облеченные в удивительные, ставшие каноническими формы. В сборнике Хайяма около пятисот четверостиший, он невелик по объему, но содержит глубокие интерпретации человеческой сущности.

От земной глубины до далеких планет
Мирозданья загадкам нашел я ответ.
Все узлы развязал, все оковы разрушил,
Узел смерти одной не распутал я, нет! (285)

Поэзия Омара Хайяма и Низами Гянджеви стала вершиной гуманистической ветви исламской литературы. Одновременно развиваются придворные формы поэзии, сложные по стилистике и вычурно риторические по смыслу. В таком ключе обновлен "Калила и Димна", составлена по примеру арабских макам "Макамат и Хамиди" Хамидад-дина Балхи. Уже с XII-XIII в. возникает новый энциклопедический жанр — тазкире, труды антологическо-библиографического характера. Здесь, кроме имен и фрагментов из произведений, содержатся и краткие биографии авторов. Это настоящие энциклопедии, хранилища литературных древностей.

Упадок арабской культуры после монгольских нашествий способствовал восстановлению персидской литературы, во второй половине XIII-XIV вв. вновь расцветают классические жанры (Сальман Саведжи, Хаджу Кермани, Амир Хосров Дехлеви). Новых высот достигают Саади и Хафиз. Только в XV в. классика исчерпывает свои возможности, с конца XV—XVI вв. ее формы бледнеют и остаются лишь в дворцовой литературе.

Малюга Ю.Я. Культурология. М.: Инфра-М,1999.



"Пророк"Д.Х.Джебран



От пеpеводчика

Поэт, философ, хyдожник Халиль Джебpан (1883 -- 1931) pодился в Ливане, на земле, давшей миpy многих пpоpоков. Сын кpестьянина из маленькой, забpошенной в гоpах деpевни, он еще в детстве вместе с семьей вынyжден был покинyть pодинy и последние двадцать лет жил в США. Сейчас Джебpан считается во всем миpе одним из самых великих поэтов XX века, недаpом 1983 год был пpовозглашен ЮHЕСКО годом Джебpана.
Миллионы аpабов, читающие его пpоизведения на pодном языке, пpизнают Джебpана самым выдающимся писателем и философом этого столетия.
Его книги пеpеведены на десятки языков, включая все основные евpопейские языки. Его живопись выставлялась во многих столицах миpа, искyсствоведы сpавнивают ее с pаботами Вильяма Блейка.
"Пpоpок" был написан Джебpаном в 1923 годy по-английски и в том же годy yвидел свет. Интеpес к немy до сих поp огpомен. Достаточно сказать, что только в США с момента пеpвой пyбликации "Пpоpока" yже пpодано более четыpех миллионов экземпляpов и вплоть до сегодняшних дней ежегодно pаспpодается более 80 тысяч книг в год.
Пpичина такой попyляpности "Пpоpока" кpоется в особой хyдожественной его стpyктypе, пpичyдливо сочетающей мистические и выpазительные элементы Востока с pадостным хpистианством пеpвых его пpоpоков. В pазных стpанах цитаты из этого пpоизведения yкpашают стены общественных и pитyальных зданий, они использyются как слова молитв. Идеи и обpазы этой книги заставляют откpываться сеpдца так, как это пpоисходит пpи чтении Экклезиаста и немногих дpyгих подобных книг.
Сам Джебpан считал "Пpоpока" лyчшей своей pаботой и тpyдился над ним почти всю жизнь. Он писал: "Я дyмаю, что "Пpоpок" всегда был во мне, еще с тех поp, когда я жил pядом с гоpой Ливан".
Живя в эмигpации, Джебpан был активным боpцом за освобождение Сиpии и Ливана (котоpый в то вpемя считался частью Сиpии) от иноземного ига.
Умеp Халиль Джебpан в апpеле 1931 года в Hью-Йоpке. Его pодина не забыла его. Когда в июле того же года гpоб с телом поэта на боpтy океанского лайнеpа пpибыл в Бейpyт, он был встpечен с воинскими почестями веpховным комиссаpом тогдашней администpации Ливана и Сиpии. После цеpковной слyжбы похоpонная пpоцессия напpавилась в деpевню Бшеppи, pасположеннyю в гоpах, в восьмидесяти километpах от Бейpyта, где 48 лет назад pодился Халиль Джебpан.
По доpоге к местy захоpонения пpоцессия вынyждена была останавливаться в каждой деpевне, и стаpейшины читали гимны своемy великомy поэтy. Только к вечеpy гpоб с телом Джебpана был доставлен в Бшеppи и yстановлен на высокyю платфоpмy, yкpашеннyю флагами и ветками ливанского кедpа. Hа деpевенской площади, пpи большом скоплении местных жителей, интеллигенции из Бейpyта, бедyинов, сопpовождавших пpоцессию в гоpах, пpощальная цеpемония, по сообщениям газет, "была больше похожа не на похоpоны, а на тpиyмф. Звон цеpковных колоколов и общая атмосфеpа гоpдости за великого земляка доминиpовали надо всем остальным".
Тело было похоpонено в гpоте монастыpя Map Саpкис, цеpковь котоpого посещал Джебpан в детстве.
Сам я yслышал имя Халиля Джебpана и познакомился с его "Пpоpоком" в Антаpктиде, где pаботал с yчеными из pазных стpан. Это они дали мне пpочитать "Пpоpока" много лет назад, и с тех поp моей мечтой было пеpевести его. Hо дpyгие дела, дела... Однако пpишло вpемя, когда желание yвидеть своего "Пpоpока" на pyсском языке, напечатанным хотя бы на машинке, стало непpеодолимым. Я забpосил все -- и вот он пеpед вами.
Пеpечитывая сейчас "Пpоpока", я невольно ловлю себя на мысли: насколько совpеменным является это пpоизведение, насколько оно нyжно и нам, сейчас, в пеpиод дyховного обновления и pаскpытия каждого из нас как личности, а не как "винтика". Hо быть совpеменными -- это, по-видимомy, сyдьба всех великих пpоизведений, и не важно, когда и по какомy поводy они написаны.
Пеpевод сделан с книги, выпyщенной издательством А. Кнопфа в Hью-Йоpке, с котоpым сотpyдничал Джебpан пpи жизни. Именно оно выпyстило пеpвое издание "Пpоpока".
Пеpеводя "Пpоpока", я все вpемя помнил слова его автоpа: "Четыpе года после написания я не отдавал pyкопись своемy издателю, потомy что я хотел быть yвеpен, я хотел быть совеpшенно yвеpен, что комсдое слово ее было лyчшим из тех, что я должен был пpедложить". И выбоp каждого слова был, конечно же, сделан как надо, несмотpя на то что "Пpоpок" был написан автоpом по-английски, а для него это не pодной язык. Дело в том, что Джебpанy повезло: в течение многих лет, постоянно с ним, pyка об pyкy, pаботала его почитательница и добpый гений, помогавшая емy во всех делах амеpиканка Меpи Хаскелл. Дочь банкиpа из Бостона, она полyчила хоpошее обpазование, сама pаботала в области пpосвещения -- много лет была диpектоpом и хозяйкой фешенебельной женской школы-интеpната. Из ее дневников, полyчивших большyю известность во всем миpе, ясно, что Хаскелл много pаз читала pyкопись "Пpоpока" с точки зpения специалиста по английскомy языкy, давая Джебpанy совет по каждомy словy.
Поэтомy пеpеводчик пошел по пyти беpежного сохpанения не только всех мыслей, но и подобного аpабской вязи стилистического pисyнка, непpивычного для евpопейца.
Конечно, пpи этом пеpеводчика легко yпpекнyть в том, что его пеpевод близок к подстpочникy. С гоpдостью пpинимаю этот yпpек. "Пpоpок" Джебpана слишком велик, чтобы заменять его интеpпpетацией пеpеводчика.
Текст такого типа подобен дpагоценномy камню в том смысле, что он чpезвычайно чyвствителен к "опpаве", к сpеде, заключающей его в книгy. Поэтомy амеpиканское издательство Л. Кнопфа, выпyскающее "Пpоpока", начиная с его пеpвого издания, pедактиpовавшегося еще автоpом, издает книгy в основном в подаpочном ваpианте: на хоpошей бyмаге, кpyпным шpифтом, в твеpдом пеpеплете, с сyпеpобложкой и pепpодyкциями каpтин Джебpана, отобpанных самим автоpом.
Пеpеводчик благодаpит издательство "Радyга" за то, что оно сочло возможным издать этy книгy такой же, сохpанив все двенадцать pепpодyкций с каpтин автоpа, депониpовавшихся во многих кpyпных мyзеях миpа и пpидающих поэтическомy текстy "Пpоpока" дополнительное очаpование.

Игоpь Зотиков


Алмyстафа, несpавненный сpеди всеми любимых, тот, кто был pассветом собственного дня, ждал двенадцать лет в гоpоде Оpфалесе, ждал своего коpабля, что должен был веpнyться и взять его обpатно на остpов его pождения.
И на двенадцатый год, на седьмой день месяца жатвы он взошел на холм за гоpодскими стенами и взглянyл в стоpонy моpя; и он yвидел свой коpабль, выходящий из тyмана.
Тогда воpота его сеpдца шиpоко откpылись и его pадость бpызнyла далеко в моpе. И он закpыл свои глаза и начал молиться в молчании дyши своей.
Hо когда он спyскался с холма, гpyсть вошла в него, и он подyмал в своем сеpдце:
Как я смогy yйти отсюда спокойно и без печали? Hет, не без pаны в дyше покинy я этот гоpод.
Длинными были дни боли, котоpые я пpовел в этих стенах, и длинными были ночи одиночества, а pазве может кто покинyть свою боль и свое одиночество без сожаления?
Слишком много кyсочков своей дyши pазбpосал я по этим yлицам, и слишком много pожденных моей тоской бpодят нагими сpеди этих холмов, и я не могy yйти от них без боли и бpемени.
Hет, не одеждy снимаю с себя я сегодня, но кожy сдиpаю с себя своими pyками.
Hет, не мысли оставляю я за собой, а свое сеpдце, pазмягченное жаждой и голодом.
И все же я не могy быть здесь дольше. Моpе, котоpое зовет всех в себя, позвало и меня, и я должен идти.
Потомy что не пpислyшаться к зовy часов в ночи и остаться -- значит застыть, окаменеть, навеки стать залитым в неизменнyю фоpмy.
Хоpошо бы взять с собой все, что здесь есть, и yйти. Hо как могy я? Голос не может взять с собой язык и те гyбы, что дали кpылья емy. Один должен он yлететь и искать своей цели.
Ведь один, без гнезда своего должен оpел пеpесекать солнце.
И сейчас, когда он достиг подножья холма, он снова повеpнyлся к моpю и yвидел свой коpабль, входящий в гавань, а на коpабле -- моpяков, людей его pодной земли.
И его дyша закpичала им, а он сказал: Дети моей дpевней матеpи, вы всадники пpиливов.
Как часто пpиплывали вы в моих снах. А сейчас вы пpишли наявy, и это глyбочайший из снов.
Готов я идти, и паpyса мои подняты, и с нетеpпеньем ждy ветpа я.
Только еще один pаз вдохнy я этот воздyх покоя, еще pаз оглянyсь с любовью назад.
А потом станy сpедь вас, моpяк сpеди моpяков.
И ты, огpомное моpе, -- бессонная мать,
Ты, кто одна даешь миp и свободy pеке и pyчью.
Только еще однy извилинy сделает этот pyчей, только еще один звyк издаст он в своем скольжении,
И тогда я пpидy к тебе, безгpаничная капелька к безгpаничномy океанy.
А пока он шел, он yвидел издали мyжчин и женщин, покидающих свои поля и свои виногpадники и спешащих к гоpодским воpотам,
И он yслышал их голоса, называющие его по имени, пеpекликающиеся от поля к полю, сообщая дpyг дpyгy, что пpиплыл его коpабль.
И он сказал себе:
Бyдет ли этот день pасставания днем слияния наших сеpдец? И можно ль сказать, что закат мой станет на деле моим pассветом?
И что дам я емy, кто оставил свой плyг в полyвспаханном поле, иль емy, кто остановил колесо своего виногpадного пpесса?
Станет ли мое сеpдце деpевом, тяжело согнyвшимся от плодов, котоpые я могy собpать и дать им?
И бpызнyт ли мои желания, как фонтан, из котоpого я смогy наполнить их чаши?
Кто я, аpфа, до котоpой может дотpонyться pyка могyщественного, или флейта, чтобы его дыхание пpошло чеpез меня?
Hо я только искатель молчаний, а какое сокpовище мог найти я в молчаниях, чтобы yвеpенно мог pаздаpить я его?
Если это день моего ypожая -- в какие поля посадил я свои семена и в какие забытые вpемена года?
И если это бyдет час, когда я поднимy свою лампy, то не мое пламя бyдет жечь фитиль.
Пyстой и темный поднимy я свою лампy.
И пyсть хpанитель ночи зальет ее своим маслом и зажжет ее сам.
Все это он сказал словами. Hо многое в его сеpдце осталось несказанным. Потомy что он сам не мог высказать вслyх свои глyбочайшие секpеты.
И когда он вошел в гоpод, все люди вышли встpетить его, и они плакали о нем, как один человек.
И стаpцы гоpода вышли впеpед и сказали:
Иди, но не yходи от нас.
Светом полдня был ты в полyтьме нашей жизни, и твоя юность дала нам мечты, чтоб мечтать.
Hе чyжой ты сpедь нас и не гость, а наш сын и возлюбленный.
Hе стpадай, хоть наши глаза и бyдyт скyчать без лица твоего.
И жpецы и жpицы сказали емy:
Пyсть волны моpя не pазделят сейчас нас и годы, что ты пpовел сpеди нас, станyт памятью.
Ты pазбyдил в нас высокие чyвства, и твоя теш была светом на наших лицах.
Мы так сильно любили тебя. Hо любовь наша была бессловесна, была скpыта покpовами.
Hо сейчас она гpомко кpичит тебе и выходит к тебе обнаженная.
Ведь всегда было так, -- любовь не знает своей глyбины до часа pазлyки.
И дpyгие тоже подошли и yмоляли его. Hо он не ответил им. Он только наклонил свою головy; и те, кто стоял ближе, yвидели, как слезы падали на его гpyдь.
И он, и наpод пошли на большyю площадь, где стоял Хpам.
А там из хpама вышла женщина, чье имя было Алмитpа, Пpоpочицей звали ее.
И с особой нежностью взглянyл он на нее, потомy что она была той, кто пеpвая нашла и повеpила в него, еще в тот день, когда он появился в их гоpоде.
И она пpиветствовала его, говоpя:
Пpоpок Бога, в поисках наивысшего долго выбиpал ты пyти для своего коpабля.
Hо сейчас твой коpабль пpишел, и ты должен yйти.
Ты так тоскyешь по земле твоих гpез и стpастных желаний, что пyсть ни наша любовь не свяжет тебя, ни наши нyжды не задеpжат тебя.
Hо мы пpосим: пеpед тем как yйдешь от нас, поговоpи с нами и дай нам свою пpавдy. И мы пеpедадим ее своим детям, и они -- своим детям, и она не погибнет.
В своем одиночестве ты следил за нашими днями, и в своей бессоннице ты слyшал, о чем мы pыдали и смеялись во сне.
Поэтомy сейчас откpой нам нас и скажи нам обо всем, что тебе было откpыто из того, что сyществyет междy нашим pожденьем и смеpтью.
И он ответил: Люди Оpфалеса, о чем я могy говоpить, кpоме того, что и так постоянно живет в ваших дyшах? *

Тогда, сказала Алмитpа, pасскажи нам о Любви.

И он поднял головy и посмотpел на людей, и молчание снизошло на них. И гpомким голосом он пpоизнес:
Когда любовь поманит -- следyйте ей,
Хотя ее пyти тяжелы и кpyты.
И когда ее кpылья обнимyт вас -- не сопpотивляйтесь ей,
Хотя меч, спpятанный в кpыльях, может поpанить вас.
И когда она говоpит с вами -- веpьте ей,
Хотя ее голос может pазpyшить ваши мечты, как севеpный ветеp пpевpащает в пyстыню сады.
Потомy что, хоть любовь и надевает коpонy на вашy головy, но она и pаспинает вас на кpесте. Ведь она не только для вашего pоста, но и для подpезания веток, чтоб пpидать фоpмy вашемy деpевy.
Ведь она не только поднимается до самого высокого в вас и ласкает нежные ветви, что дрожат на солнце,
Но и опускается до самых ваших корней, их сотрясает в объятиях с землей.
Как листья кукурузного початка обнимают початок -- она прижимает вас к себе.
И как початок, она бьет вас, делая свободным от одежд, оставляя лишь зерна.
И как зерна, она просеивает вас, освобождая от шелухи.
И как чистые зерна початка, она толчет вас до белой муки.
И как муку, она месит вас, превращая в мягкое тесто,
И тогда только ставит вас к свой священный огонь, чтобы вы могли стать священным хлебом на священном пиршестве Бога.
Все это сделает с вами любовь, чтобы вы могли узнать секреты своего сердца и в этом знании стать частицей самого сердца Жизни.
Но только, если, испугавшись, вы будете искать лишь спокойствия любви и наслаждений любви,
Тогда лучше для вас сразу закрыть свою наготу и уйти с молотильного тока любви,
Уйти в мир безвременья, где вы будете смеяться, но не всем своим смехом, и плакать, но не всеми своими слезами.
Любовь не дает ничего, кроме самой себя, и не берет ничего, кроме самой себя.
Поэтому любовь не обладает ничем, но и ею нельзя обладать,
Ведь любви достаточно только любви.
Когда вы любите, вы не должны говорить: "Бог находится в моем сердце", а скорее: "Я нахожусь в сердце Бога".
И не думайте, что вы можете направлять любовь в ее теченьи, потому что любовь, если она найдет вас достойным, сама направит вас.
У любви есть одно лишь желание -- осуществить себя.
Поэтому, если вы любите, пусть у вашей любви будут такие желания:
Растаять и стать как бегущий ручей, что поет свою мелодию ночи.
Познать боль чрезмерной нежности.
Быть раненным собственным пониманьем любви,
И кровоточить охотно и с радостью.
Просыпаться на рассвете с окрыленным сердцем и благодарить за еще день любви;
Отдыхать в полуденный час, размышляя о любовном восторге;
Возвращаться домой вечером с радостью;
И засыпать с молитвой за свою возлюбленную в сердце и песней благодарности на губах. *

Тогда Алмитра заговорила снова и сказала: А что ты скажешь о Браке, учитель?

И он ответил так:
Вы были рождены вместе, и вместе вы будете всегда.
Вы останетесь вместе, даже когда белые крылья смерти разбросают ваши дни.
Да, вы будете вместе даже в молчаливой памяти Бога.
Но пусть будут свободные пространства в вашем единении
И пусть ветры небес танцуют между вами.
Любите друг друга, но не делайте оков из любви.
Пусть это будет скорее неспокойное море, колышущееся между берегами ваших душ.
Наполняйте чашу друг другу, но не пейте из одной чаши.
Давайте друг другу свой хлеб, но не откусывайте от одного куска.
Пойте и танцуйте вместе и будьте радостны, но позволяйте друг другу бывать наедине с собой,
Ведь и каждая из струн лютни сама по себе, хотя они вместе звучат в одной мелодии.
Отдайте свои сердца, но не на храненье друг другу.
Потому что только рука Жизни может держать ваши сердца.
И будьте вместе, но не слишком вместе:
Потому что и колонны храма стоят отдельно,
И дуб и кипарис не растут в тени друг друга. *

И женщина с ребенком на груди сказала: Скажи нам о Детях.

И он ответил так:
Ваши дети -- это не ваши дети.
Они появляются через вас, но не из вас,
И, хотя они принадлежат вам, вы не хозяева им.
Вы можете подарить им вашу любовь, но не ваши думы,
Потому что у них есть собственные думы.
Вы можете дать дом их телам, но не их душам,
Ведь их души живут в доме Завтра, который вам не посетить, даже в ваших мечтах.
Вы можете стараться быть похожими на них, но не стремитесь сделать их похожими на себя.
Потому что жизнь идет не назад и не дожидается Вчера.
Вы только луки, из которых посланы вперед живые стрелы, которые вы зовете своими детьми.
Лучник видит спою цель на пути в бесконечное, и это Он сгибает вас своей силой, чтобы Его стрелы могли лететь быстро и далеко.
Пусть ваше сгибание в руках этого Лучника будет вам на радость,
Ведь он любит не только свою стрелу, что летит, но и свой лук, хотя он и неподвижен. *

Тогда сказал богач: Скажи нам о том, как Дарить.

И он ответил так:
Вы даете лишь самую малость, когда дарите часть того, чем владеете.
Только тогда, когда вы отдаете часть себя самого, вы по-настоящему дарите.
Ведь что есть то, чем вы владеете, как не вещи, которые вы бережете и охраняете из-за боязни, что они будут нужны вам завтра?
А завтра -- что принесет завтра слишком расчетливой собаке, закапывающей кости в бескрайних песках, когда она следует за паломником в святой город?
И разве боязнь нужды не то же, что и сама нужда?
Разве ужас от возможности жажды не то же, что сама жажда, даже если ваш колодец полон воды?
Некоторые, владея многим, дарят лишь самую малость того, что имеют, и дарят, лишь чтобы другие узнали об этом; их скрытое желание этого делает их подарки безнравственными.
А есть такие, которые обладают немногим и отдают все.
Это те, кто верит в жизнь и в ее щедрость, и их кошелек никогда не бывает пуст.
Есть такие, кто дарит с радостью, и эта радость есть их награда.
И есть такие, кто дарит, но с болью, и эту боль они несут как свой крест.
И есть те, кто отдает безболезненно и не ищет от этого радости и не думает о добродетели;
Они дарят так, как в цветущей долине мирт дарит свой аромат небесам.
Руками таких вот, как эти, говорит Господь, и Он улыбается земле их глазами.
Хорошо отдавать по просьбе, но лучше дать, когда тебя не просили, лишь потому, что ты сам все понимаешь;
И для того, кто дарит охотно, поиск того, кому дать, -- это радость, много большая, чем само даренье.
А есть ли что-нибудь такое, что нельзя подарить?
Все, чем владеете, все равно когда-нибудь будет роздано;
А раз так -- отдавайте же сами, сейчас. Пусть время дарения будет вашим, а не ваших наследников.
Вы часто говорите: "Я бы дал, но лишь тем, кто заслуживает".
Деревья вашего фруктового сада не говорят так, не говорят так и стада ваших пастбищ.
Они отдают, чтобы жить, потому что не отдать для них -- значит погибнуть.
Ведь наверняка тот, кто был избран, чтоб получить свои дни и ночи, достоин получить и все остальное хотя б и от вас.
Потому что тот, кто получил право пить из океана жизни, достоин наполнить свою чашу и из вашего маленького ручья.
Разве может быть ноша тяжелее, чем та, которую надо взвалить, чтоб принять подаяние. Мужество, уверенность, милосердие даже нужны, чтоб подарок принять.
И кто ты такой, чтоб люди унижались перед тобой, чтоб ты мог видеть их суть обнаженной и гордость лишенной стыда?
Убедись сначала, что ты сам достоим быть тем, кто дает, быть посланцем дарения.
Ведь в действительности только жизнь дает жизни, а ты, мнящий себя дающим, на самом деле только свидетель.
И вы, кто получил -- а получаете все вы, -- не думайте о величине благодарности, ведь этим вы возложите тяжесть на себя и на того, кто вам дал.
Вместо этого взлетите вместе с дающим на дарах его, как на крыльях,
Потому что быть заполненным думой о долге -- значит
сомневаться в щедрости того, чьей матерью была земля, свободная сердцем, и чьим отцом был сам Бог. *

И тогда старый человек, содержатель постоялого двора, сказал: Скажи нам о Еде и Питье.

И он ответил так:
Хорошо, если бы вы могли жить ароматом земли и, как растение, брать жизненные силы от света.
Но раз вы должны убивать, чтобы есть, и отнимать у новорожденного молоко его матери, чтоб утолить свою жажду, пусть это будет священный акт.
И пусть алтарем будет ваш обеденный стол, алтарем, на котором чистые и невинные лесов и полей приносятся в жертву высшей чистоте и невинности, что живет в человеке.
И когда вы зверя лишаете жизни, обратитесь к нему в своем сердце:
"Той же силой, что сразила тебя, я тоже буду сражен, и меня тоже съедят или используют.
Ведь тот же закон, что отдал тебя в мои руки, отдаст и меня в еще более могучие руки.
И твоя, и моя кровь -- это только сок, который питает дерево рая".
И когда под твоими зубами хрустит яблоко, скажи ему в своем сердце:
"Твои семена будут жить в моем теле, И бутоны твоего завтра расцветут в моем сердце,
И аромат твой будет в моем дыхании, И вместе мы будем радоваться снова и снова всем временам года".
И осенью, когда вы собираете виноград со своих виноградников для виноградного пресса, скажите в своем сердце:
"Я тоже только виноградник, и мои плоды тоже соберут для виноградного пресса,
И, как молодое вино, меня спрячут в амфоры вечности".
И зимой, когда откроете это вино, пусть в вашем сердце будет песня для каждой чаши;
И пусть в этой песне будет память о тех осенних днях, и о винограднике, и о виноградном прессе. *

Тогда пахарь произнес: Скажи нам о Труде.

И он ответил, говоря:
Ведь бездельничать -- значит стать чужим временам года и выпасть из течения жизни, -- течения, что движется величаво в бесконечность в гордом преклоненьи пред ней.
Когда вы работаете, вы становитесь флейтой, в сердце которой шепот часов превращается в музыку.
И кто из вас хотел бы стать тростником, немым и молчаливым, когда все остальное поет в унисон?
Вам всегда говорили, что работа -- это проклятье и физический труд -- это несчастье.
Но я скажу вам, что, когда вы работаете, вы осуществляете часть самой заветной мечты земли, порученной вам, когда эта мечта только лишь родилась, И, занимаясь трудом, вы по-настоящему любите жизнь,
Потому что любить жизнь через труд -- значит близко узнать самые сокровенные секреты жизни.
Но, если вы в своих муках боли называете рождение -- бедствием и работу для поддержания тела -- проклятьем, написанным на вашем лбу, тогда я скажу вам, что только в поте лица смоете вы то, что там начертано.
Вам говорили, что жизнь -- это тьма, и в своей усталости вы повторяли то, что было сказано раньше усталыми.
И я говорю, что жизнь -- это действительно тьма, пока не проснется стремление,
Но любое стремление слепо, пока нет знания,
Но и знанье любое бесполезно, пока нет труда,
Но и труд любой пуст, пока нет любви;
И только когда ты с любовью работаешь, ты соединяешь себя с собой, и с другими людьми, и с Богом.
А что такое трудиться с любовью?
Это ткать ткань из ниток, тянущихся из своего сердца, так, будто твоя возлюбленная собирается носить эту ткань.
Это строить дом с любовью, так, будто твоя возлюбленная будет жить в этом доме.
Это бросать семена с нежностью и собирать урожай с радостью, будто твоя возлюбленная будет есть эти плоды.
Это значит наполнять все вещи, которые ты делаешь, дыханием твоей души.
И знать, что все великие мертвые стоят рядом и смотрят.
Часто я слышал вас как бы говорящими во сне: "Тот, кто работает с мрамором и находит форму своей души в этом камне, благородней того, кто пашет землю.
И тот, кто берет радугу, чтобы положить ее на холст на радость людям, -- больше, чем тот, что делает сандалии для наших ног".
Но я отвечу, и не во сне, а всей ясностью ума середины дня, что ветер говорит с огромными дубами так же нежно, как и с самыми маленькими стебельками травы; И велик только тот, кто превращает голос ветра в песнь, что стала слаще от его собственной любви.
Труд -- это любовь, которая видима.
И если ты можешь трудиться без любви, а лишь с отвращением, будет лучше, если ты оставишь работу, и сядешь у ворот храма, и будешь просить милостыню у тех, кто работает с радостью.
Потому что, если ты печешь хлеб с безразличием, ты печешь горький хлеб, который насыщает только наполовину.
И если ты давишь виноград с неохотой, твоя неохота перегоняется в яд в твоем вине.
И если ты поёшь даже как ангел, но любви нет в твоем пении, ты только заглушаешь голоса дня и голоса ночи в ушах других людей. *

И тогда женщина сказала: Скажи нам о Радости и о Печали.

И он ответил так:
Твоя радость -- это твое горе без маски.
Ведь тот же самый колодец, из которого поднимается твой смех, был часто заполнен твоими слезами.
И разве может быть иначе?
Чем глубже твое горе проникло в тебя, тем больше и радости может вместиться в тебе.
Разве не та же чаша, что содержит твое вино, обожглась когда-то в печи гончара?
И разве лютня, услаждающая твой дух, не то самое дерево, которое страдало под ножами резчиков?
Когда ты радуешься, загляни глубоко в свое сердце, и ты обнаружишь, что только то, что приносило тебе печаль, дает тебе и радость.
И когда тебе горько, загляни снова в свое сердце, ты увидишь, что в действительности ты плачешь о том, что было твоей радостью.
Кто-то из вас может сказать: "Радость больше, чем печаль", а другие скажут: "Нет, горе больше".
Но я скажу вам: они неразлучны.
Вместе пришли они, и когда одна из них сидит с тобой за столом -- помни, другая спит на твоей кровати.
Действительно, как стрелка весов, ты колеблешься между горем и радостью.
И только когда ты пуст, она неподвижна и в равновесии. Но чуть лишь хранитель сокровищ поднимет весы, чтобы взвесить свое золото и серебро, обязательно твоя радость иль горе на чашах поднимутся иль упадут. *

Тогда каменщик вышел из толпы и сказал: Расскажи нам о Жилищах.

И он ответил так:
Когда вы строите дом внутри городских стен, вообразите, что вы строите жилище среди дикой природы.
Именно его видит странник, спрятанный в вас, как бы ни был он одинок и далек.
Ведь ваш дом -- продолжение вас самих.
Он растет под солнцем и спит в спокойствии ночи. И, конечно, у него есть сны. И разве ваш дом не мечтает? И, мечтая, разве он не уходит из города в рощу или на вершину холма?
Ах, если б мог я собрать ваши дома в свою руку и, как сеятель, разбросать их по лесам и полям. И тогда бы долины стали вашими улицами и зеленые тропинки -- дорогами, чтобы вы могли ходить друг к другу через виноградники и приносить аромат земли на одеждах.
Но время для этого еще не настало.
Ваши предки в страхе столпили вас слишком тесно друг к другу. Этот страх пока еще не прошел. И стены вашего города будут пока отделять ваши очаги от ваших полей.
И скажите мне, люди Орфалеса, что есть у вас, в ваших домах? Что храните вы там, за дверьми, что закрыты?
Есть ли там мир, спокойные желания, говорящие о том, что вы сильны?
Есть ли там воспоминания, эти мерцающие своды, соединяющие вершины умов?
Есть ли там красота, ведущая сердце от вещей, сотворенных из камня и дерева, к священным вершинам?
Скажите, есть ли все это в ваших домах?
Или есть у вас только комфорт и стремленье к комфорту -- этот вороватый пришелец, который входит в дом как гость, потом становится хозяином, а потом и властелином.
И как укротитель зверей, он железным крючком и бичом превращает ваши самые большие желания в марионетки.
Хоть у него и мягкие руки, сердце его из железа.
Он баюкает вас, только чтобы стать у кровати и смеяться над достоинством вашего тела.
Он высмеивает ваши разумные чувства и заворачивает их в мягкий пух сухих трав моря, как хрупкие амфоры.
Вот так стремление к роскоши убивает пыл души, а потом идет, улыбаясь, на похоронах.
Но вы, дети пространств, вы, неугомонные даже во сне, вы не дадите себя поймать и укротить.
Ваш дом будет не якорь, но мачта.
Он будет не блистательным покровом, скрывающим рану, но веком, защищающим глаз.
И вы не сложите крыльев, только чтоб проходить через двери, и не склоните голову, только чтобы не удариться о низкий косяк. И вы не будете бояться дышать оттого, что стены при этом могут треснуть и упадут.
Вы ведь не будете жить в гробницах, сделанных мертвыми для живых.
Ведь как ни красив и богат ваш дом, он не сохранит вашей тайны и не спрячет вашей тоски.
Ведь то в вас, что не имеет границ, остается во дворце неба, чья дверь -- утренний туман и чьи окна -- песни и молчание ночи. *

И тогда ткач сказал: Скажи нам об Одеждах.

И он ответил:
Ваши одежды скрывают большую часть того, что в вас прекрасно, но они не скрывают того, что в вас некрасиво.
И хотя вы в одеждах ищете свободу иметь свою тайну, вы найдете в них лишь хомут и цепи.
А без них вы смогли бы встретить солнце и ветер всей вашей кожей, а не только хитоном,
Потому что дыхание жизни заключено в луче солнца и рукой жизни можно назвать ветер.
Кое-кто из вас скажет: "Те одежды, что носили мы, сотканы северным ветром".
И я скажу: "Да, это северный ветер,
Но стыд был его ткацким станком, и ваша изнеженность была его ниткой.
И когда он кончил эту работу, он смеялся над вами в лесу".
Не забудьте, что скромность -- это щит против глаза, который нечист.
И когда нечистых не будет -- не станет ли скромность лишь уздой и обманом ума?
И не забудьте -- земле так приятно чувствовать ваши босые ноги, а ветрам так хочется играть вашими волосами. *

И купец сказал: Расскажи нам о Купле и Продаже.

И он ответил так:
Вы те, кому земля отдает свои плоды, и вы не будете нуждаться, если знаете, что с ними делать.
Ведь в обмене даров земли вы найдете и богатство, достаток и удовольствие.
И все же, если обмен не будет сделан с любовью и добрым согласием, он приведет одних к жадности, а других -- к голоду.
Вы, -- те, кто уходит в туманное море, иль идет в поле за плугом, иль подрезает лозу, -- придя на базар, вы встречаете тех, кто делает ткани, и обжигает горшки, и собирает душистые пряности,
Позовите тогда главного духа Земли, чтобы он появился средь вас и освятил бы ваши весы и вашу способность считать, сколько весит каждая ценность по отношенью к другой.
И сторонитесь бездельников в ваших делах -- тех, что будут пытаться продать свое пустомельство за труд ваш.
Такому скажите:
"Иди со мной в поле иль с братьями нашими в море и закинь там сеть свою сам,
Потому что земля или море будут к тебе так же щедры, как были щедры к нам".
И если туда к вам придут певцы, тан-поры, флейтисты -- купите и их дары тоже.
Потому что и они -- лишь собиратели плодов и благовоний, и то, что они с собой принесли на продажу, -- это тоже хорошая пища для вашей души, хоть она сделана только из мечты и видений.
И прежде чем покинете вы ту базарную площадь, проследите, чтоб ни один не ушел бы ни с чем.
Потому что главный дух Земли не уснет спокойно, пока не будет удовлетворен и самый малый из вас. *

И тогда один из судей города вышел вперед и сказал: Скажи нам о Преступлении и Наказании.

И он ответил, сказав так:
Когда дух ваш уходит бродяжничать, как игрушка ветров,
Вот тогда-то вы, одинокий и незащищенный, и совершаете злодеяние против других, а значит, и против себя.
И за это плохое, что вы совершили, вы должны набраться терпения и ждать, постучавшись, у ворот, что открыты только для благословенных.
Как океан, велика божественная часть вашего Я;
Она всегда остается неоскверненной.
Но, как эфир, она держит на себе только тех, у кого есть крылья.
И на солнце похожа божественная часть вашего Я;
Она не знает путей, которыми пробирается крот, или нор, по которым ползают змеи.
Но божественное вашего Я живет не одно в вас.
Многое в вас еще от человека и многое даже от того, кто был еще до него,
То, что живет бесформенно в вас от вашего предка-пигмея, бродит сонно в тумане, стараясь проснуться.
Но только с тем, что в вас Человек, говорю я,
Ведь не божественное вашего Я и не часть его, что от пигмея, а только то в вас, что от Человека, знает, что есть преступление и каково за него наказание.
Часто слышал я -- вы говорили о том, кто сделал зло, так, будто он не был одним из вас, а был для вас странник, пришелец из мира другого.
А я говорю, что как святой и праведный не может подняться выше самого высокого, что есть в каждом из вас,
Так и злой и слабый не может пасть ниже самого низкого, что также есть в каждом из вас.
И как лист одинокий не становится желтым без молчаливого согласия целого дерева,
Так и обидчик не может сделать плохое, если все вы не желаете того же тайком.
Ведь не одиночками, а как процессия идете вы все к божественному вашего Я.
И вы одновременно и путник, и ваша дорога.
И когда один из вас падает, он падает за тех, кто позади, чтобы те не споткнулись о камень.
Да, но он падает из-за тех, кто впереди, кто, хоть и силен в ногах и проворен, все же не убрал камень с дороги.
И скажу еще то, что будет вам не по нраву:
Убитый не свободен от ответственности за убийство свое,
И ограбленный не безвинен за то, что ограблен.
И праведный не может отгородиться от дел греховодника,
И тот, у кого чистые руки, -- не чист в делах обманщика.
Да, виновный часто сам -- жертва пострадавшего,
И еще чаще осужденный несет свое бремя за тех, кто остался без греха и кого не винят.
Но нельзя отделить справедливое от несправедливого и хорошее от греховного,
Потому что они всегда едины перед лицом солнца, как белая нитка и черная, свитые вместе.
И когда порвется черная нитка, ткач не только осмотрит весь уже сотканный материал, а также проверит и ткацкий станок.
И если кто-то из вас возьмется судить о чьей-то неверной жене,
Пусть он взвесит и сердце мужа ее на весах, и измерит душу его по всем меркам.
И пусть тот, кто готовит плетку обидчику, всмотрится в душу того, кто обижен.
И если кто из вас будет наказывать от имени праведных, готовый обрушить топор на дерево зла, пусть он всмотрится и в корни его;
И, конечно, он найдет там корни зла, но найдет он там также и корни добра, корни полезного и корни вредного свитыми вместе в тишине сердца земли.
И вы, судьи, желающие быть справедливыми,
Что за приговор прочтете вы тому, кто чист телом, но вор в душе?
И что за наказанье наложите вы на того, кто убил физически, но прежде сам был убит другими в душе?
И как вы накажете того, кто по делам своим -- обманщик и угнетатель
И в то же время сам -- жертва обмана и жертва насилия?
И как вы накажете тех, чье раскаянье стало большим уже, чем то, что они совершили?
Ведь разве раскаяние не есть то, что как раз и хочет получить от виноватого правосудие, которому вы рады служить?
И все же вы не можете дать раскаянье невиновному иль отобрать его от сердца виноватого.
Неумолимо будет приходить оно ночью, чтобы человек мог проснуться и взглянуть на себя.
А вы, стремящиеся понять справедливость, как вы поймете ее, не взглянув на дела все в полном свете дня?
Только тогда вы поймете, что тот, кто стоит, и тот, кто упал, -- всего лишь один человек, находящийся в сумерках между
Как быть с калекой, ненавидящим танцы?
Как быть с влюбленным в хомут свой домашним волом, для которого гуляющие по лесу лось и олень -- только бродяги без дома и племени?
Как быть со старым змеем, который уже не может сбросить свою старую кожу и поэтому называет всех других, кто ее сбрасывает, голыми и бесстыжими?
И как быть с тем, кто приходит самым первым на свадебный пир, а когда, наевшись, устанет -- уходит, говоря, что все пиры -- это лишь нарушенье порядков, а те, кто пирует, нарушают законы?
Что я скажу о них всех -- только то, что они хоть стоят в лучах солнца, но на солнце смотрят их спины?
А они видят лишь свои тени, и тени свои принимают они за законы.
И что для них солнце, если не простой создатель теней?
И разве признанье законов для них не есть лишь падение ниц, чтоб ползти по земле вдоль их теней?
Но вы, кто идет лицом к солнцу, -- разве рисунки на бренной земле остановят вас?
И вы, кто в дружбе с ветрами, -- нужен ли вам флюгер вертлявый, чтоб указать ваш путь?
Какой закон человека свяжет вам руки, если вы сами, сбросив хомут свой, не тронули тюремные двери других?
Какой закон человека испугает вас, если, танцуя, вы не спотыкаетесь о кованые цепи других?
И кто осудит вас, если вы сорвете с себя одежды, но не бросите их на дороге другого?
Люди Орфалеса, вы можете заставить замолчать барабан и ослабить струны лиры, но кто может приказать жаворонку замолчать? *

И оратор сказал: Скажи нам о Свободе

И он ответил так:
У городских ворот и у очагов ваших домов я видел, как вы простирались ниц, молясь на свою свободу,
Точно так же рабы простираются перед тираном и хвалят его, хотя он казнит их.
И в роще у храма, и в тени цитадели я видел, как даже самые свободные из вас носят свободу свою, как хомут и наручные цепи.
И сердце мое облилось кровью, потому что вы можете быть свободны лишь тогда, когда желанье быть свободным всегда станет уже вашей привычкой и вы перестанете говорить о свободе как о вашей цели и высшем предназначеньи по каждому поводу.
Вы будете точно свободны, но лишь тогда, когда ваши дни станут полны забот, а ваши ночи будут полны желаний и грусти,
И когда, оплетенные ими, вы вырветесь, подниметесь над жизнью, хотя б обнаженные, но сбросившие все эти путы, -- тогда вы свободны.
Разве можете вы подняться над своими ночами и днями, не разорвав цепей, которыми вы уже опоясали свое будущее еще на рассвете вашего пониманья вещей?
Ведь то, что вы зовете свободой, -- это самая прочная из цепей, и ее звенья сверкают на солнце и ослепляют ваши глаза.
И что, как не кусочки вашего Я, вы должны раздробить, чтобы стать свободным?
Если есть несправедливый закон, который вам бы хотелось отменить, помните -- этот закон был когда-то начертан вашей рукой на вашем собственном лбу.
И вы не сотрете его, даже если сожжете свои книги законов, и не смоете его со лбов ваших судей, хоть выльете на них все ваше море. ночью пигмейства и светом того, что божественно в его душе,
Ведь и самый главный из камней основания храма ничуть не выше самого нижнего камня в его фундаменте. *

И тогда сказал адвокат: Что ты думаешь о наших Законах, учитель?

И ответил он так:
Вы с удовольствием создаете законы,
И с еще большим удовольствием их нарушаете.
Как дети на пляже у океана строят играя все новые песчаные башни, чтоб со смехом сломать их.
Но пока вы строите свои песчаные башни, океан приносит на берег все новый и новый песок,
И, когда вы ломаете то, что построили, океан смеется вместе с вами.
Поистине, океан всегда смеется над простодушными.
Но как быть с людьми, для которых жизнь -- не океан и созданные человеком законы не песчаные замки,
Как быть с теми, для кого жизнь -- это скала, а закон -- это кирка, с которой они хотят изменить форму скалы по своему желанию?
И если вы собираетесь лишить власти тирана, посмотрите сперва, уничтожен ли трон его, возведенный в вашей душе.
Ведь тиран может властвовать над свободными и гордыми, если только внутри их свободы есть тирания и внутри их гордости прячется стыд.
И если вы хотите сбросить с себя какую-либо заботу, значит, эта забота была выбрана вами самими, а не возложена кем-то на вас.
И если вам хочется рассеять свой страх, помните, гнездо этого страха лежит в вашем сердце, а не в руке того, кого вы боитесь.
Поистине все движется внутри вас в постоянном полуобъятьи: то, чего вы желаете, и то, чего вы боитесь, отвратительное и почитаемое, то, к чему стремитесь, и то, чего хотели бы вы избежать.
Все эти вещи движутся внутри вас как светлые пятна и тени, переплетенными парами вместе.
И когда одна тень рассеивается, сливаясь со светлым пятном, и исчезает, то, что остается, становится тенью для другого, более яркого света.
Также и ваша свобода, вырвавшись из кандалов, она превращается в цепи для еще большей свободы. *

И жрица храма заговорила снова, сказав: Скажи нам о Рассудке и Страсти.

И он ответил и сказал так:
Ваша душа -- часто поле сражения, где ваши рассудок и разум воюют с желаньем и страстью.
Если бы я мог стать миротворцем в вашей душе, я бы превратил разлад и борьбу этих стихий в единство мелодии.
Но как я смогу это сделать, если вы сами не хотите тоже быть миротворцами, не хотите стать любовниками каждой из этих ваших стихий?
Ваш рассудок и ваша страсть -- это руль и парус фрегата вашей души.
И если паруса ваши иль руль будут сломаны, ваш фрегат может только метаться бесцельно, иль дрейфовать, иль застыть посредине огромного моря.
Потому что рассудок, если правит один, -- это сила, но имеющая четкий предел, а страсть, если не управляема, -- это пламя, что сжигает дотла.
Поэтому позвольте вашей душе поднять ваш рассудок до высот страсти, чтоб он мог запеть;
И пусть рассудок направляет вашу страсть разумно, чтоб страсть могла воскрешаться изо дня в день и вставать, как феникс, из собственного пепла.
Мне бы хотелось, чтобы вы взглянули на ваши суждения и ваши желания как на двух гостей дорогих, сидящих за вашим столом.
Вы ведь не будете делать одного из гостей выше другого, потому что тот, кто заботится больше об одном из гостей, теряет любовь и уважение обоих.
Средь холмов, когда вы сидите в прохладной тени белых тополей, внимая спокойствию и безмятежности дальних полей и лугов, -- пусть ваше сердце скажет молчаливо: "Бог покоится в рассудке".
И когда приходит буря, и дикие ветры сотрясают лес, и гром и молнии провозглашают величие неба -- тогда пусть ваше сердце воскликнет в благоговейном трепете: "Бог обретает движение в страсти".
И так как вы -- только дыхание божественных сфер и только лист в лесу Бога, вы тоже должны покоиться в рассудке и обретать движение в страсти. *

Тогда заговорила женщина, сказав: Расскажи нам о Боли.

И он ответил так:
Ваша боль от того, что ломается оболочка, скрывавшая вас от пониманья вещей.
Чтобы сердце плода могло предстать перед солнцем, его твердая косточка должна расколоться, вот так же и вы должны узнать боль.
И если бы сердце ваше не переставало изумляться чудесам, которые жизнь приносит вам каждый день, ваша боль казалась бы вам не менее дивной, чем радость;
И вы бы смирились со сменой времен года вашего сердца, подобно тому как принимаете смену сезонов, проходящих через ваши поля.
И наблюдали бы с безмятежностью за зимами ваших печалей.
Значительную часть вашей боли вы выбрали сами.
Это горькое снадобье, которым врач внутри вас лечит заболевшую часть вашего Я.
Поэтому доверьтесь врачу и пейте его лекарство молча, безропотно:
Потому что, как ни тяжела и жестока рука - -- она управляется бережной рукой Невидимого,
И чаша, что он вам поднес, хотя и жжет ваши губы, сделана Гончаром из глины, смоченной Его собственными святыми слезами. *

И спросил мужчина: Скажи нам о Познании Себя.

И он ответил так:
Ваши сердца знают, но молчат, о секретах дней и ночей.
Но уши ваши жаждут услышать о том, что знает сердце.
И вы услышите в словах то, что вы всегда знали в мыслях.
И вы дотронетесь пальцами до нагого тела ваших мечтаний.
Так это и должно быть.
Ведь скрытый родник вашей души должен подняться и побежать, журча, к морю;
И сокровище ваших бесконечных глубин должно открыться вашим глазам.
Но пусть не будет весов, чтобы взвесить это сокровище, которое вам неизвестно;
И не стремитесь измерить глубину познанья себя при помощи мерной рулетки,
Потому что Я -- это море, которое не имеет границ и которое невозможно измерить.
Не говорите: "Я нашел правду", а скажите: "Я нашел крупицу правды".
Не говорите: "Я нашел дорогу, которой идет душа", а скажите:
"Я встретил душу, идущую моей дорогой".
Потому что душа идет всеми дорогами.
Потому что душа не идет по прямой и не растет как тростник.
Потому что душа, как цветок лотоса, открывает свои лепестки один за другим и число их нельзя сосчитать. *

Тогда сказал учитель: Расскажи нам об Учении.

И он сказал так:
Ни один человек не покажет вам больше, чем то, что уже лежит в полусне рассвета вашего знания.
И учитель, прохаживающийся в тени храма в окружении учеников, дарит им не мудрость свою, а только веру и способность любить.
Если он действительно мудр, он не пригласит вас в дом своей мудрости, а лишь подведет вас к порогу вашего собственного ума.
Астроном может рассказать вам о своем пониманьи пространства, но он не может дать вам своего пониманья.
Музыкант может петь вам о ритме, который нас окружает везде, но он не может дать вам слух, чтоб уловить этот ритм, или голос, чтобы его повторить.
И тот, кто сведущ в науке о числах, может рассказать вам о мире мер и весов, но он не может провести вас туда.
Потому что прозрение одного человека не простирает крылья свои на другого.
И как каждый из вас стоит в одиночку пред Богом, так каждый из вас должен быть одинок и в своем знании Бога и пониманье Земли.
А потом вышел юноша и попросил: Скажи нам о Дружбе.
И он ответил так:
Ваш друг -- это ваши удовлетворенные нужды.
Он -- ваше поле, которое вы засеваете любовью и пожинаете благодарностью.
И он -- ваши стол и очаг.
Вы приходите к нему голодный для того, чтоб насытиться покоем.
Когда ваш друг открывает вам свои мысли, не бойтесь говорить ему "нет" лишь про себя и не отказывайте ему в "да".
И когда он молчит, пусть ваше сердце не перестает слушать сердце его,
Потому что, если есть дружба, все мысли, все желания и все надежды рождаются и разделяются с радостью, которой не нужно признание и не нужны слова.
Но не горюйте, когда вы расстаетесь с другом своим,
Ведь то главное, что вы любите в нем, может быть виднее в разлуке, как путешественнику гора видится лучше с равнины.
И пусть не будет в вашей дружбе целей других -- только углубление духа.
Потому что любовь, которая ищет не только открытия собственной тайны, -- это уже не любовь, а лишь сеть, брошенная наугад, чтоб поймать, что попадется.
И пусть все лучшее в вас будет для друга.
Раз уж он должен знать ваши отливы, пусть он знает и ваши приливы.
Потому что зачем вам нужен друг, если вы ищете его, только чтоб скоротать свое время?
Ищите встречи с другом всегда, когда у вас есть время Жить.
Ведь друг существует, чтобы удовлетворить вашу нужду, а не заполнить в вас пустоту.
И в сладости дружбы пусть будут смех и разделенные радости.
Потому что сердце находит утро свое и набирается сил как раз в росе малых вещей. *

И тогда ученый человек сказал: Скажи нам о Разговоре.

И он ответил, говоря так:
Вы разговариваете, когда перестаете быть в мире с вашими мыслями;
И когда вы больше не можете жить в одиночестве вашего сердца, вы живете губами, а звук становится лишь развлечением.
И во многом из того, что вы говорите, мысль наполовину убита.
Потому что мысль -- это птица открытых пространств, которая в клетке из слов может расправить крылья, но не может летать.
Есть среди вас такие, кто ищет разговорчивого из страха остаться наедине с собой.
Молчание одиночества обнажает глазам их собственное Я, и им хочется бежать от себя.
И есть те, кто в разговоре неосознанно открывают правду, которую сами не понимают.
И есть те, у кого правда в них самих, но они не говорят о ней словами.
И в груди вот таких дух живет в ритмичном молчании.
Когда ты встретишь друга на дороге иль на базаре, пусть дух, что живет в тебе, движет твоими губами и управляет твоим языком.
И пусть голос твоего голоса говорит уху его уха,
Потому что его душа будет хранить правду твоего сердца, как хранится вкус вина,
Когда цвет его забыт и сосуда уже нет больше. *

И астроном сказал: Учитель, а Время -- что это?

И он ответил так:
Вы хотели бы измерить необъятное и неизмеримое время.
Вы хотели бы приспособить себя и даже направить дух свой по пути, соответствующему часам и сезонам.
Из времени вы хотели бы сделать ручей, на чьем берегу вы сидели бы, глядя, как время течет.
И все же непреходящее в вас понимает, что жизнь неподвластна теченью времен,
И знает, что вчера -- это всего лишь память сегодня, а завтра -- это лишь мечта сегодня.
И то, что поет в вас и созерцает, -- все еще живет в границах той первой секунды, которая разбросала звезды в пространстве.
Кто из вас не чувствует, что его сила любить не имеет границ?
И все же, кто не чувствует, что та же любовь, столь безграничная, заключена внутри лишь его самого и не движется от одной любовной мысли к другой или от одного любовного действа к другому?
И разве само время не то же, что и любовь, -- неделимо и безгранично?
Но коль в ваших мыслях вы должны мерить время сезонами, пусть ваш каждый сезон охватывает все другие сезоны,
И пусть сегодня обнимет свое прошлое, укутав его памятью и будущее страстным желаньем его. *

И один из старейших города сказал: Скажи нам о Добре и Зле.

И он ответил:
О хорошем в вас я могу говорить, а не о зле.
Ведь что есть зло, если не добро, измученное собственным голодом и жаждой?
Поистине, когда добро голодно, оно ищет пищу даже в темных пещерах, и когда оно жаждет -- оно пьет даже мертвые воды.
Вы добры, когда вы едины сами с собой.
Но и когда вы разъединены, вы не зло.
Потому что и дом, где нет согласия, -- еще не гнездо воров, это просто дом, где нет согласия.
И корабль без руля может плавать без цели между опасными островами и все же не уйти на дно.
Вы добры, когда заставляете себя дарить.
Но и когда вы хотите получить для себя -- вы не зло.
Потому что, когда вы стараетесь приобрести, вы просто корень, который, прильнув к грудям земли, сосет их молоко.
Конечно, плод не может сказать корню: "Будь как я, зрелым и всегда раздающим свое изобилие".
Потому что для плода отдават