Через поле до большой деревни, на несколько километров протянувшейся вдоль дороги пёстрой мозаикой из богатых пузатых дворов с высокими заборами и видеокамерами по периметру - обителей зажиточных поселян и приткнувшихся к ним бедных покосившихся халупок - чаще вообще без заборов, потому что их доски хорошо идут на растопку лютыми студёными зимами, вела совсем другая трасса. Примерно час спустя, в грязной непросыхающей весною луже, разлившей широкие свои берега аккурат посреди проезжей части, "удачно" застрял автомобиль марки "BMW". Старенькая тёмно-серая "семёрка" надсадно вереща мотором, вхолостую месила лысой резиной вездесущую русскую грязь: комья взбитой глины шумно плюхали на мёрзлую землю в нескольких метрах от загрузшего автомобиля. Из его настежь распахнутых окон бодро неслась визгливая канитель американского кантри-блюза вперемешку с матерной бранью отечественного производства. Красный, бритый, одетый в чёрную майку - крохотную на могучем липком от пота торсе - добрый молодец за рулём "авторитетного" авто что есть сил давил педаль акселератора, потом, понимая, что ничего не выйдет, выполз наружу, утонув в дорожной жиже жёлтыми ботинками-берцами крокодиловой кожи, в которые были заправлены просторные армейские штаны цвета хаки. Кипя от ярости, он с силой захлопнул дверцу машины - та, недовольно скрипнув, вновь открылась.
Хозяин "бумера" выглядел как скала - бугры натянутых поверх широкого массивного скелета мускулов играли дикой первобытной силой, упрямая, выпяченная челюсть безостановочно жевала слюну, серые рыбьи глаза ничего не выражали, мелкое крысиное лицо кривилось гримасой недовольства, Евгений, по кличке Повар - крупный двадцатипятилетний жеребец, достигший совершенства в приготовлении, если можно так сказать, "блюд" из людей, по тем или иным соображениям попавших в его "меню" - задумчиво уставился на внезапно возникшую проблему: его широкий автомобиль всеми четырьмя колёсами неуклюже торчал посреди столь же широкой дорожной развилки, где с асфальтированной трассой пересекалась рыхлая грунтовая "дорога" - если её можно так назвать. По ней в страду каталась полевая уборочная техника, отчего не столь качественное шоссе в этом самом месте прохудилось окончательно, и после обильных осадков проезжая часть тут становилась непроезжей. Через поле вдоль скользкой грунтовой тропы бодро вышагивал молодой человек, лет около тридцати, если не чуть меньше, его веснусчатое лицо обрамляла копна рыжей шевелюры, рот же тонул в обильной поросли столь же огненной бороды.
Подойдя ближе, рыжий остановился, засунув руки в карманы просторных синих спортивных шортов, качнулся с пяток на носки, переводя взгляд с грязного автомобиля на его сердитого владельца. Тот же в свою очередь выжидающе смотрел на пришельца. С минуту мужчины пристально изучал друг друга, потом прохожий широко улыбнулся, тряхнув патлами в сторону "бэхи":
- Застрял, да?
- Капитан очевидность! - скривился Повар. - Может подсобишь, брат, а?
- Грязно тут... - рыжий изучал свои стоптанные, пропитанные болотной жижей, бывшие некогда белыми кроссовки. - Колёса никуда не годные. - он кивнул на "лысую" резину покрышек.
Женя Повар подозрительно следил за его лицом. Потом прогундосил:
- Я на летней резине всю зиму прогасал!
Тот не ответил, ещё немного потоптался на месте, потом кивнул в сторону находящейся в плену у грязи "семёрки" ещё раз:
- Заводи мотор!
Из багажника коротким эхом донеслась подспудная глухая возня. Женя на полпути к машине внезапно остановился и озабоченно оглянулся: его "приятель" смотрел в другую сторону со скучающим видом сельского досужего бездельника. Стало понятно, что от непрошеного "пассажира" нужно избавляться как можно скорее. Только бы вытянуть "тачку" из этого болота! Обеспокоенный, он сел за руль, завёл мотор и стал потихоньку давить на педаль газа, оглядываясь через открытую дверь назад и видя, что задние колёса по прежнему месят глину, беспомощно барахтаясь в жижевой ловушке. Рыжий наконец вытащил руки из карманов, подошёл к багажнику автомобиля, упёрся ногами в скользкую почву и что есть силы надавил ладонями на бампер. Его тут же с головы до ног залепило болото из-под жужжащих колёс, машина покачнулась, затем ещё и ещё. Каждый раз, как замирая на краю ямы, "тачка" нехотя скатывалась вниз, из багажного отсека доносился глухой грохот, словно там лежало полено или мясная туша, или человеческое тело: нечто весьма объёмное скакало там взаперти. Повар вылез из салона, провалившись ботинками в рыхлое месиво и через открытую дверцу упрямо давил теперь уже руками на замызганную липкой жижей педаль, выталкивая тяжёлый остов автомобиля из поглотившего его мерзкого болота. Наконец стёртые "летние" покрышки отрывисто взвизгнули, нависнув над скользкой ямой, под днищем аппетитно чавкнула гнилсотная топь, отпуская на волю осатанело ревущего немецкого монстра. Освобождённый "бумер" резко рванул вперёд, задев хлопнувшей с размаху дверцей бритую голову Евгения и вдавив его лоснящееся потное лицо в сырую почву. Чуть пробежав, рванувшее было "корыто", равнодушно стало, утробно рыча перегретым двигателем. Из раскроенной раны Повара водопадом лилась алая густая кровь, беспомощно барахтая руками, он пытался вытащить покалеченную лысину из неприятной жижи, выплёвывая глину изо рта, дробно хрустя песком на зубах и шумно втягивая в грудь побольше воздуха. Затем он снова занырнул в грязь: рыжий "помощник", воспользовавшись минутным замешательством "коллеги", с силой саданул последнего в лысый череп грязным мокрым кроссовком. Догадавшись что происходит, Женя постарался откатиться в сторону, рывком перевернувшись на спину и выставив руки вперёд, но, ничего не видя из-за наплывшей на веки жижи, беспрепятственно пропустил несколько смачных ударов носком в голову, снова обернулся на живот, получил ещё одну "подачу" в затылок и, прекратив сопротивление, затих.
Выудив из карманов поверженного "нового русского" всевозможную мелочёвку - жменю мятых сотенок "деревянными" и ещё немного в долларовом эквиваленте, счастливый победитель нажал в салоне у руля кнопку открытия багажника, затем, оглядевшись по сторонам, двинулся к кормовой части автомобиля, дабы освободить место для ещё одного тела, которое вот так бросать посреди дороги не желал, чтобы не оставлять улик, поскольку уже мечтал с пешего хода пересесть на колёсный: благо машина досталась шикарная - большая, выносливая и не очень броская на вид. В кормовой части, свернувшись клубочком, "отдыхал" ещё один пассажир - его изрядно помятое лицо покрывала густая маска из синяков и кровоподтёков, распухшие губы треснули в нескольких местах, и в трещинах запеклась густая кровь, его бывшая некогда белой рубашка пропиталась липкой грязью вперемешку с почерневшей кровью, модные кожаные штаны кое-где были изодраны и сквозь чёрный бархат отчётливо белела волосатая кожа ног. "Пассажира" выделяла короткая щетина жёлтых как сено волос - видно было, что за причёской следили, впрочем, хотя следили и ухаживали за причёской тщательно, как не попортить её в тесном багажнике Повара - всё же не уследили. Руки, ноги и рот пленника были тщательно опутаны клейкой лентой скотча, кожа под узлами посинела, выпученные глаза непрерывно дико вращались. Ребята узнали друг друга с первого взгляда - поскольку часто пересекались в городе: Жениным пленником оказался Максим Синицын, он же Макс-Синька или ещё - Синяк - как кому нравилось его называть, впрочем у "поциента" была ещё одна "погремуха" - "Жук" - полученная за склонность к делам, которые в итоге и привели к не очень приятной поездке "на лес" в столь же нежелательной компании припадочного садиста, чья бритая физиономия в данный момент угощалась обильной весенней грязью. Кича распутал приятеля, они пожали руки и обнялись, затем Макс, обойдя замызганный седан Повара, "добавил" тому по голове пяткой, одетой в рваный кожаный сандаль, явно не предназначенный для прогулок за город, после вместе с Кичей, они кряхтя и отплёвываясь, погрузили тяжёлое тело пострадавшего на вакантное место в кормовом отсеке и, хлопнув его крышкой, уселись на передние места в салоне.
По пути Макс вкратце рассказал свою историю:
- Понимаешь, бро, я влип, как очкарик... Долги, долги... Денег у меня нет, а отдавать срочно надо. Было бы чем - я бы заткнул пасти всем этим... шакалам, но когда у тебя в карманах пусто - не шибко много найдётся желающих потянуть за тебя "мазу"... - Макс устало пялился в окно на пробегающие мимо стальные опоры линий электропередач, - дал я, значит, дёру, малость думал отсижусь тут - дела пойдут - может и лахну вообще отсюда - у меня тётка в Симферополе живёт, спрятаться бы там, глядишь - и до Турции рукой подать... - приятель косо смотрел на Кичу - как тот принимает его "исповедь", в которой ровно столько правды, сколько и вранья. Если бы его реально хотели пустить в расход - для чего нужно было оставлять живым? Впрочем - читать мысли люди не умеют - и это хорошо, - иначе бы слово "дружба" как и многие другие - человечеству было бы неведомо.
Шоссе межобласного значения зигзагами петляло с пригорка в овражек и с овражка на пригорок - а там росли простенькие в своей неказистой красоте полевые цветы, негустые, мелкие кустарники и прочая подорожная живность, составлявшая полноценный ансамбль мягких пейзажей, что так любили изображать художники эпохи запоздалого русского реннесанса. Поднявшись на мост, выстроенный над тихой водной гладью кривого озера - узкого, протяжённого, с высоты полёта напоминающего свернувшего кольца удава, Кича заглушил мотор, ребята вытащили из багажника тело усопшего и перекинули его за невысокую металлическую оградку. В дремлющей утренней тиши раскатисто пронёсся одинокий шумный всплеск волн, затем всё снова стихло. Переехав мост, Игорь Кичин на инерции спустил машину с трассы к песчаному пляжу, закрытому со стороны дороги широкой листвой берёзок и ивок, склонивших отяжелевшие от сонной дрёмы кроны к воде. В тени деревьев друзья отмылись от грязи сами, вычистили салон "бумера" и, перекурив по сигарете из початой пачки "Мальборо", удачно обнаруженной при "ревизии" бардачка, сообща решили ехать обратно в деревню - поскольку голод не тётка, а Жуку искать постой не надо было - бегая от покойного Повара и его дружков-головорезов, он временно квартировался в одном из местных хозяйств.

"Бумер" резко тормознул у широкого двора на самом краю посёлка, ограждённого уже кое-где покосившимся досчатым забором из широких, толстых дубовых досок, которые всё же, не торопясь, согнуло неумолимое время. Дуб пошёл и на сам дом, только сверху позднее его обложили красным кирпичом, чтобы как говорят - на века. Постройка была уже достаточно древняя, серый плесневелый шифер на крыше двухэтажного строения местами позеленел, облупился, красный кирпич от непогоды стал шершавым и бурым: всё в этом доме дышало большой, но, увы, обмельчавшей историей, былым - если можно так сказать - могуществом. До революции 17го года - похоронившей благополучно сконавшее ещё в эпоху петровских "свершений", начавшихся с "окна в Европу", самодержавие - на месте деревни располагалось шикарное барское имение, однако, сам барин после разорился, большевики "освободили" его крепостных в новоиспечённые колхозы, а дом вначале стал Домом Культуры. После постройки нового ДК в старый вселился председатель сельсовета, позже расстрелянный НКВД за вредительство. Впрочем в собственность социалистического государства бывшая барская усадьба всё равно не вернулась, постоянно сменяя владельцев, пока не дошла до нынешних хозяев состоящих из бабки Марфы и её многочисленных родственников среди жителей села. В этом самом доме и снимал комнату Синяк-Жук, пережидая свои "критические дни".

Зычный окрик "стой!" перебила короткая автоматная очередь. Разъярённые пули стальными шершнями взъерошили вековечную хвою в кронах величавых скрипучих деревьев, зелёным шатром раскинувшихся под голубой прохладой майского неба, и оттуда - где чуть глубже в лесной чаще затаился одинокий домик лесника - обеспокоенно залаяли собаки, разбуженные раскатистым лесным эхом, словно громом с ясного неба. Согбенная фигура замерла. Приземистый широкоплечий мужчина в потёртых джинсах и зелёной кожаной куртке застыл изваянием, из-под спортивной шапочки "адидас", натянутой на самый нос, неопрятными клоками шерстилась рыжая борода, кое-где разбавленная серебром настойчиво пробивающихся седин. Подняв вверх руки, замерший человек вполоборота обеспокоенно разглядывал вооружённого преследователя. Тот в свою очередь являл собою молодого слегка неуверенного в себе сотрудника ФСБ, карьера которого стремительно шла в гору совсем не благодаря личной боевой отваге или протежированию с крепкого уверенного тыла, а скорее благодаря таланту не уставать от бесконечного однообразного труда, которым может быть, скажем перелопачивание кипы всевозможных текстов и документов - протоколов, актов, пояснительных записок и прочих... или, к примеру, листания сотен и даже тысяч электронных архивов на досках объявлений, в тематических форумах и социальных сетях, отчего в глазах частенько "выпадал снег" и весь мир некоторое время после полночной просидки за блёклым монитором с давно остывшей чашкой кофе рядом - мерещится чёрно-белым. - Не дёргайся, я тоже нервный! - крикнул Дима в сторону рыжего бородача. Тот и не думал дёргаться, отлично понимая, что за этим последует. Агент безопасности достал из кармана просторных чёрных кожаных брюк увесистые стальные "браслеты" и швырнул ими в лицо задержанного - пользоваться умеешь? Тот коротко кивнул бородатой шапочкой, кряхтя натянул стальные обручи на грубые запястья и уставился на "гражданина начальника" преданным взглядом побитой собаки. - Идём! - скомандовал Дима. Служитель закона и его узник прошлись вдоль небольшого склона, образованного широкой грунтовой дорогой, поднимающейся к проходящей чуть выше федеральной трассе, имевшей уже немного запущенный вид: кое-где асфальтовое покрытие отсутствовало вовсе, сквозь объемные трещины прорастала молодая сочная трава. Естественно - дорожной разметки тоже видно не было. По обе стороны шоссе шумел хвойный лес, редкие сосны и ели межевались с более частыми зарослями лиственных пород дерева и над свежими всходами травы возвышались ветвистые кустарники. На обочине трассы стоял ушлый джип марки Тойота 4Runner, способный запросто преодолевать километры, упакованные в трудные российские дороги. Впустив арестованного на заднее сидение, сам Дмитрий уселся на переднее, защищённое пуленепробиваемой перегородкой и завёл зажигание. По дороге он вглядывался в зеркало заднего обзора в скучное лицо беглого сумасшедшего. Оно было красным, обветренным с очерченными острым резцом времени глубокими бороздами морщин, особенно скученных вокруг глаз. Белки глаз - воспалённые, окружённые почерневшими от беспробудного пьянства мешками век, тяжёлыми складками нависающими над съёжившимися от тихой паники зрачками, брови кустились той же помесью рыжего и седого волоса, создавая иллюзию исполненного мрачной решимости взгляда. Было непостижимо, как этот доходяга мог совершать свои "героические" похождения. Тем не менее внешне всё вроде сходилось - на лице борода, вид явно дикий. - Шапку сними! - прервав невесёлые раздумья молчания, скомандовал Дмитрий, его взгляд, направленный в зеркало заднего обзора, встретился со взглядом рыжего, потом тот отвернулся к боковому окну. - Ты хочешь, чтобы я остановил машину, заглушил мотор, вышел и сам снял с тебя головной убор? - подчёркнуто вежливо, с лёгким нажимом иронии переспросил лейтенант, - или ты меня не слышишь? - Рыжий повернулся к "гражданину начальнику", секунду поколебался и стащил чёрный "адидас" со своей... лысины. Не то, чтобы череп рыжебородого был абсолютно лысым, как это бывает у людей, предпочитающих подобную стрижку, но разъевшая голову за годы жизни - наверное, не очень успешной - плешь, практически ничего не оставила от прежней его шевелюры. Дима долго, задумчиво почёсывал собственную, коротко стриженную под полу-бокс, ещё не тронутую ранней сединой, а потом глубокомысленно изрёк: - Всё равно надо тебя проверить, кто ты и что ты за субъект! - А чего проверять? - хрипло прогундосил тот, впервые за всё время открыв беззубый, шамкающий рот, - Сеня я - Арсений - Арсений Петрович Савенко, - зашамкал скороговорками подследственный - лесник я здешний, перебрал браги малость, - тут он скорчил гримасу, - в лесу заблукал, еле дорогу домой нашёл, тут ты - гражданин начальник, отпусти домой - башка трещит - спасу нет! А?
Агент службы безопасности молча смотрел в окно, его автомобиль набирал скорость по шоссе, тянущегося в окружении близкого леса до самого города.

Всё суета и томление духа - сказал однажды Пророк - и был как всегда прав. Плоть слаба - и оттого ломается. Жизнь ограничена всегда конечным числом вариантов выбора. Смерть является самореализацией цели - личным Апокалипсисом - согласно прописной истине о том - что всё под небом относительно - оттого можно также считать умерщвление плоти и концом истории всего человечества, пусть произошедшем на глазах отдельно взятого индивида. Театр одного зрителя. Игра одного актёра...

В комнате задорно гуляли сквозняки, окно было распахнуто настежь, присутствующие в помещении люди курили, стряхивая пепел сигарет прямо на почерневший кафель пола городского муниципального морга - последнего прибежища всех отчаявшихся. В морге пахло формалином, тухлятиной, табачным дымом и нервным напряжением. Перед собравшимися застыла коротконогая тележка, укрытая белой простынёй. Часть простыни была откинута, под ней виднелась часть человеческого тела, а именно - лицо. Лицо, обезображенное маской предсмертной агонии.
Савелий Гиричян - плотный седой мужчина с коротким упрямым ёжиком волос причёски на массивной квадратной голове - тщательно выбритый, пахнущий одеколоном джентльмен. Он больше походил на богатого купца, чем на казёного чиновника, да по сути так оно и было - охочий до моммоны прижимистый жадковатый мужик нажил в городе состояние и врагов. Вместе с деньгами он приобрёл защиту влиятельных "друзей" по мутным комбинациям в стиле незабвенного Остапа Бендера, только вымышленному герою Ильфа и Петрова даже не снились реальные "дела", на которые безнадёжно близорукая отечественная Фемида предпочитала снисходительно не обращать никакого внимания.
На самом деле покойница не приходилась Савику родственницей в биологическом аспекте: он удочерил девочку из приюта, притом, скорее, за то - что она среди прочих сереньких найдёнышей выделялась особой изысканной грацией - в понимании Савелия - он почти задаром "приобрёл" красивую вещь, словно предмет роскоши, которым не стыдно было хвастнуть перед честным народом - если что. Однако очень скоро ему пришлось на личном опыте проверить известную поговорку "не всё то золото, что блестит": избалованный ребёнок рос непокорным, себялюбивым сорняком на ухоженной деловитой заботой жизнелюбивого армянина грядке. Вышло так как и могло только выйти, если взять и окружить себя со всех сторон сомнительными или вообще - случайными - людьми. Долго ли ждать тогда беды? Поэтому Гиря не особо сильно огорчился, увидев результат танцев на краю пропасти своей - теперь уже бывшей - протеже. Бог дал - Бог взял. Ничего личного. Just business...
Следующий находившийся в комнате человек был аскетически худ, а его челюсть - явно больше, чем необходимо для годящего под голову размера. На нём невпопад - как у огородного пугала - нахлобучена мятая старомодная шляпа, такая, какие мужчины носили как минимум лет двадцать назад, если не больше, и такой же помятый серый дорожный плащ. Лет этому свидетелю было около пятидесяти, лежащий на соседней с Гиричян каталке приходился старику единственным сыном. Иван Куднев всю жизнь был беден как церковная крыса. Он и считал поэтому, что счастье человека не в деньгах. Но их отсутствие как бы резцом очерчует те грани, что усекают оригинальный самородок до стандартов оправы ювелирного изделия - годного украсить чужую безмятежно успешную жизнь. Чем дешевле оправа - тем меньше в камне остаётся своего и тем больше ювелир работает над шлифовкой. Бунтующая юность не желает подвергнуться стремительной огранке - однако это противоестественное чувство с годами притупляется, как притупляется оно и у животных, всю жизнь проводящих в неволе. Молодой баламут Роман часто неосмотрительно играл со своей жизнью, огорчая почём зря старого ворчуна, ну и очутился в итоге наш герой там, где очутился - на улице, выброшенный в окно кухни собственной квартиры разбушевавшимся добрым молодцем из числа своих многочисленных сомнительного племени-роду приятелей. Челюсть - как и подобает - лежал на белой простыне, выпятив вперёд свою тощую челюсть. Глаза его были широко раскрыты, в них читалась одновременно неуёмная ненависть, пополам с безнадёжным унылым отчаянием.
- Сомнений нет ни у кого? - спросил присутствующий при опознании следователь. Рядом солидно молчал напыщенный городской прокурор.
- Да. - нестройным хором встревоженного воронья отозвались охрипшие от долгого молчания голоса родственников пострадавших. Послышалось кряканье прочищаемых глоток.
- Хорошо. - следователь - худой малый с обветренным лицом и серыми водянистыми, пустыми - как у рыбы - глазами, на самом деле не понимал - что хорошего. Кличка его была Рыба, звали Лёха. Или - Алексей.
- Причина смерти гражданина - падение с высоты, а гражданки - удушение. И падение с высоты... - докладчик хмыкнул. - Молодого человека ударили в область темени, смерть обоих наступила после полуночи и до пяти часов утра...
Личность беглого убийцы была известна всем, кто интересуется свежими городскими новостями и ещё более свежими сельскими сплетнями: опасный маньяк-педофил был патлатый, рыжий, бородатый и на всю голову ебонутый, а если человек ебонутый - его непредсказуемость становится очень предсказуемой...

Пожалуй, бедность можно считать грехом - грехом опасным и необузданным. Неспособность привести в согласие свои возможности и свои же потребности порой толкает людей на рисковые поступки, освобождая дорогу всем мыслимым людским порокам - жадности, лицемерию, предательству, чванству... Александр Виталиевич - Сашка - после армейки поступил в институт, где спокойно просидел - "пропосещал" - пять лет, выйдя за двери с "удовлетворительным" дипломом бакалавра по специальности "архитектура". Доармейская жизнь Александра ничем особым не запомнилась - родился и вырос он в Казахстане, в городе-герое Алма-Ате, затем семья снялась с якоря и после часто меняла места жительства и страны пребывания сначала будущего а затем сразу бывшего Социалистического Государства, переселяясь из Алматы в Харьков, а из Харькова в Воронеж, из Воронежа - в Ленинград. Выехал Саша из города на Неве уже законным петербуржцем, устроившись в настоящий город специалистом в местную домостроительную контору. Сначала простым рабочим - разнорабом - принеси-подай, чуть позже - уже бригадиром, а ещё чуть позже - главным архитектором девелоперского предприятия. Должность хорошая и денежная. В судьбе Александра - человека общительного, с располагающей внешностью: его светлое открытое лицо натурального блондина, где всегда приветливо ширилась искренняя светлая улыбка и хорошее, хотя временами своеобразное чувство юмора - всё это сослужило данному персонажу одновременно хорошую и плохую службу.
Работа в строительном комбинате, даже не так - работа, связанная с постоянным общением - немыслима была бы без обильных светских возлияний. По старинной традиции, заглядывая к "шефу" любого из армии отделов, бригад, подразделений и комиссий, весьма желательно было захватить если не шоколадку с шампанским то коньячку со всё тем же шоколадом. Принести и не "дерябнуть за компанию" - боже упаси! А что сказать о праздниках - государственных и церковных, о корпоративах и днях рождения? Саша сначала слегка немного выпивал. С годами практики выпивание переросло в "заливание" - может оттого, что стало больше визитов и дружеских посиделок. Ну и после работы - перед крепким оздоравливающим сном или перед спешным утренним завтраком - как же не выпить кофейку, да чтобы не добавить туда рюмашку терпкого, ароматного вискаря?
Почему это Саша считался бедным? И кто это так считал? Трудно вот так вот просто сказать... Вся жизнь Александра - вся мишурная череда поворотов и выборов пути дальнейшего следования как бы рисовала недвусмыленно убедительную картину: всегда находясь в кругу приятелей, настоящих друзей Александр Чувтаев назвать мог - да ни одного! Все знакомые, все - коллеги, собутыльники, простые - "удобные" - люди с которыми легко работать и приятно отдыхать. А сколько случалось таких печальных ситуаций, когда, уставившись в стальной диск телефона, Архитектор не мог припомнить нужного номера, куда можно было позвонить - и чтобы тебе там ответили без нотки удивления в голосе.
Так же, будучи влюбчивым и обласканным женским вниманием, жениться и остепениться к сорока пяти годам тоже как-то не успел. Даже постоянной подругой, которая всегда была бы рядом - и то не обзавёлся. Всё некогда было, неудобно... Зато вот обзавёлся весьма интересной привычкой - некий заезжий гость из Москвы - большой человек в своём городе, изъявил желание "расслабиться по-нашему", и быстренько нашёл то, что ему требовалось для этого - двух молоденьких, напуганных как воробушки, представительниц древней профессии и небольшой пакетик с розово-белым порошком. Празднуя удачную сделку в гостиничном номере, где трубы и воздух, который в трубах, менялись на деньги и деньги снова менялись на воздух и опять потом снова в ход шли всё те же трубы: некачественные, древние, ископаемые, но притом при всём ужасно дорогие и так необходимые, как воздух... в те дни Александр впервые попробовал героин. Как говорят все, кто хоть когда-либо знакомились с этой химической дрянью, разъедающей тело и душу - героиновый кайф - это прежде всего необычайно сильное переживание - как будто за спиной у тебя вдруг выросли крылья, как у ангела, и если ты не можешь прям всё, то можешь хотя бы всё попробовать... и героин попробовал Александра. Быстрая замена реального счастья синтетическим - даже умудрённых опытом - и то сбивает с толку. Потом, позднее - он специально не искал, однако, выпив чуть более нормы и перейдя в хорошо известное рецессивным алкоголикам состояние "мало" - как будто водитель берёт ставит машину - на ночь, к примеру, - на ручной тормоз, потом чтобы, поутру, - опять ехать - захмелевший Алик иногда задумывался: как и где бы можно было "нарисовать", чтобы "немного расслабиться". Капельку...
Кто ищет - тот найдёт: эта известная мудрость придавала оптимизма даже менее инициативным личностям, чем великолепный Александр и случай таки свёл его с "чуваком который знает чувака, который знает где делают такие вот дела", то бишь - с типичным городским "барыгой". "Продукт" тот "доставал" необычайно ужасного качества, наскоро размешанный десятком рук, через которые ходил, притом чёрте чем - начиная лекарствами от головной боли и заканчивая грязной подъездной штукатуркой - у кого что оказалось под рукой в подходящий момент. И всё же несмотря на это "цепляло" уважаемого Архитектора как надо - кайф был долгим, протяжным экстазом, сопровождающимся периодическими сменами настроения - от весёлого до унылого, или от игривого до стервозного. Расстроенная излишествами психика его качалась как маятник, каждый раз отсчитывая дни и мгновения до того сакрального часа, когда всё стремительно начнёт рушиться.
Сначала Саша нюхал порошок через специально купленную в магазине сувениров стеклянную трубочку, потом, побывав однажды в компании, где не стесняются и колятся прямо в вену - чтобы усилить эффект "прихода" - Саша тоже стал "ширяться", разбавляя сухой продукт слабым уксусом либо вообще водой - как всегда согласно неписаному житейскому правилу - "годиться всё что есть". Добром эта безумная вакханалия кончиться и не могла - "погорел" пан начальник строительного отдела на работе, у себя в персональном кабинете, куда без стука и предварительного согласования с секретаршей взял да и ввалился шеф - прям как снег на голову среди лета. Увидев Архитектора у ярко освещённого щедрыми лучами солнца окна, со спущенными до колен штанами, сосредоточенно нащупывавшего острой иголкой шприца скрытую под толстой сальной кожей паховую вену, Генеральный молниеносно принял единственно верное решение - уволил негодяя в тот же час. Жизнь Сашки стремительно покатилась под откос, всё нажитое за лучшие свои года имущество он второпях спустил, бегая за дозой, дорогой героин сначала заменён был на мутное варево, называемое в простом народе "чёрной", а потом и вовсе - перешёл на самогон. Водку городские нелегалы гнали ужасную - часто мешая брагу с птичьим помётом - выделяющим сей "продукт" среди прочих токсичных суррогатов кислым аммиачным запахом, либо добавляя в уже готовую "белую" димедрол или какие другие "крепящие" лекарства.
Друзья о нём совсем позабыли, да и как-то не с руки общаться с наркоманом, "употреблявшим" прямо в своём рабочем кабинете, никого не стесняясь и ни о чём не беспокоясь. Сузившийся круг общения Архитектора состоял из таких же конченых людей, которые были, словно собранное вместе кладбище разбитых кораблей, при разных обстоятельствах потерпевших кораблекрушение. Никто и не кинулся спасать старого забулдыгу в ссаном рванье и с выцвевшей редкой седой шевелюрой, дополненной такой же неопрятной, седой жиденькой бородёнкой, когда однажды лицо его перекосилось от глотка едкого аптечного спирта, наскоро разбавленного водой из городского бювета. Саша медленно сполз на землю, периодически мелко подёргиваясь всем телом, словно рыба, выброшенная на берег беспокойным морем, и хрипя булькающим тягучей вязкой слизью горлом. После апоплексического удара, отсёкшего часть головного мозга от живительного кровяного русла, старый калека долго лежал на земле около пешеходного перехода одной из окраинных улиц, забытый случайными дружками, посчитавшими ниже своего достоинства возню с без пяти минут трупом, пока его, коченеющего, наконец не заметила группа гулявших неподалёку подростков. Они позвонили в скорую, те вызвали милицию и совместными трудами те, в свою очередь, переправили Архитектора в место, которое должно было навсегда теперь стать его домом.

Тогда ещё бродячие менестрели не слагали свои мадригалы о печальной судьбе Фаэтона и сказочная планета бороздила просторы Эфира, за пять земных лет рисуя свой один - в котором было всего двести шестьдесят дней, но и их при желании можно было провести не менее увлекательно, чем триста шестьдесят пять земных. Цветущий плешивыми буро-зелёными "лёгкими" соседний Марс покрывал густой слой атмосферы в рыжеватых барашках облаков воды и песка. Пыль тоннами поднималась в воздух грозными марсианскими бурями, особо свирепствующими глубокой осенью - именно благодаря им четвёртая к Солнцу планета носит прозвище "красная". Старичок находился в той стадии увядания, когда жизненная энергия ещё хлещет через край и бурлящий её родник кажется неисчерпаемым. Марс обливался потом обильных дождей - парниковый эффект подымал среднегодичный уровень температуры до приемлемого углеродной жизнью, а вода в реках, озёрах, морях и океанах не замерзала большую половину года. На обитаемой части красной планеты строились города и в городах этих жили люди. Ивану неведомы были дивные обычаи марсиан, он не знал, на каких языках говорили здешние обитатели, какая у них была политическая система, сколько она составляла наций и были ли в нациях этих национальные лидеры, какие в обороте ходили деньги - и много другого упускало из виду воображение, словно бы вода уходила в решето, оставляя за собою лишь ложные воспоминания - дежа вю, лакуны, которые заполнялись чем-то вроде некой смысловой заглушки: "я знаю - что - неважно". Громоздкие монументы марсианских строений возводились роботами - это гигантские черепахообразные чрезвычайно подвижные и гибкие механизмы, способные не только доставлять грузы на высоту, но и устанавливать их, закреплять прямо на месте. То бишь проводить полный цикл монтажа конструкций. Механика взяла на себя обслуживание марсианского общества, проникая во все сферы жизни человека: машины собирали, ремонтировали, проектировали и модернизировали даже самих себя, активно двигая прогресс потребительского общества в единственно верном направлении - к благам.
Дикие весенне-летние грозы или бесконечно дующие с юга ветра - все чудачества необузданной погоды служили источниками энергии, необходимой для создания поистине грандиозных архитектурных ансамблей, монументальная величественность которых в силу более слабой гравитации четвёртой планеты могла быть поистине невероятной. Гигантомания - страсть беспечного транжиры погромче заявить о своём богатстве, заставляющая его выкидывать на ветер колоссальные суммы ради того только, чтобы наделать побольше шума. Никакой реальной пользы от тщеславия, кроме самого тщеславия - нет.
Осень на Марсе - время гроз, наводнений и неожиданных оледенений, приносимых ужасно холодными южными ветрами. В "те" Ивановы времена над умирающей планетой не кружили воронами провожатые в скорбное царство Фобос и Деймос, поэтому чёрная, смоляная марсианская ночь даже в редкую безоблачную погоду освещена лишь дивными узорами древних созвездий, божественной красотою которых с соседней Земли, вероятнее всего, некому было ещё наслаждаться.
Больной видел всё это "кино", сказать вернее даже - его отравленный мозг, словно сверхмощный вычислительный центр, рисовал реалистичные трёхмерные картины, которые невозможно было бы, наверное, в полной мере воспроизвести даже в самом дорогом голливудском блокбастере.
Чёрные бездонные глаза не видели тусклой больничной палаты с неряшливыми койками и такими же всклокоченными их обитателями. Суженные до точек - невидимые на черноте радужки зрачки - глядели на бушующую стихию из-за окна двадцатого этажа строения, которое на Земле, скорей всего, не могло иметь каких-то аналогов. Это была вытянутая пирамида с закруглёнными, сточенными краями. Её корпус состоял из толстых - в несколько метров - металлических стержней, отлитых из сплава прочной насыщенной углеродом стали с чистым кварцевым стеклом, смягчающим яркий свет до едва различимого полумрака. Все строения в городе - такие же прозрачные. Под стеклянным куполом, защищавшим город от непогоды, стелились извилистые лабиринты улиц, соединявших городские постройки между собою. Ближе к полюсам зимой совсем невыносимо и пережить её вне толстых городских стен невозможно - при минус восьмидесяти цельсиях металл становится хрупким как стекло, а любые жидкости просто замерзают. Сохранять тепло в таких экстремальных условиях становится чрезвычайно трудной задачей. И днём и ночью марсианские дома и улицы кварталов освещены яркой иллюминацией, из-за чего с высоты космоса казалось, будто планета обёрнута в пояс из тончайших золотых нитей, заплетённых в сложной красоты узор, похожий на те, что рисует мороз на стекле, когда за окном веет снежная вьюга.
Можно только дивиться тому, как простой моряк мог знать все эти подробности, например, географию - Иван знал, где самая высокая гора на планете - она находится на востоке, что гора эта вдвое выше Эвереста и что крупнейшие марсианские реки - а их было более десятка, пересекают планету от одного полюса к другому, разбавляя жаркий экваториальный воздух морозным дыханием полюсов. Секрет фокуса оказался довольно прост - в дальних странствиях доступ к информации, например через Интернет - это скорее роскошь, чем каждодневная реальность. В минуты вынужденного безделья Иван предпочитал коротать время наедине с книгой. Отнюдь не потому что морское ремесло давало много поводов для скуки, а всё же, когда предоставлялся такой случай - почему бы не провести его за увлекательным чтивом?
В своих марсианских фантазиях Иван представлялся себе полновластным хозяином города, живущим в самой высокой башне в центре, а по периметрам располагалась многочисленная разных уровней доверия охрана. Как истинный свихнувшийся на почве шпиономании параноик он наводнил город разветвлённой сетью осведомителей и знал каждого жителя в лицо, а биографию - назубок. И не только потому что сам их всех придумал - а потому что должен знать. И каждый чужак, проникший в город извне, тут же оказывался под заботливым колпаком вездесущей охранки. По установившимся правилам каждый, кто находился на подчинённой территории - автоматом зачислялся в муниципальную собственность. У Ивановой виртуальной реальности существовал простой но немыслимый для земной юриспруденции предикат автоматического гражданства, весьма упрощающий технические процедуры в том случае, когда пришелец обзаводился долгами или совершал другие деяния, связанные с практикой отчуждения личного имущества в пользу государства...

Если заглянуть в кабинет городского прокурора, в котором как раз собралась целая комиссия, состоящая из главного врача городского профилактория, по совместительству следственного изолятора, начальника этого изолятора, военного прокурора, главы городской прокуратуры и следователя из убойного отдела, то можно было отметить, что публика там подобралась мастистая - всё это были седые или седеющие мужчины, с профессиональным тяжёлым взглядом из-под насупленных кустистых бровей и презренным опытом, нажитым трудными годами возни с не самыми передовыми элементами разношёрстной человеческой стаи. Круглолицый щекастый прокурор непрерывно шевелил сальным двойным подбородком, пытаясь проглотить ком от недавно выкуренной сигареты - проклятый гастрит напоминал про давнишнее обещание бросить вредную привычку. Нервы... Важный пухлый дядька сорока лет с красным грубым лицом - он любил ходить, выпячивая вперёд свой внушительный живот и сложив холёные жирные руки за спину, а когда говорил - голос его звучал уверенным густым баритоном, словно нависая нерушимой скалой над мелкими в его уверенных глазах аргументами оппонентов, если доводилось с кем спорить. Издав булькающий звук заплывшей жиром глоткой, он молча швырнул на круглый стол две тонкие пластиковые папочки-файлика, где находилось несколько листов бумаги, испещрённых мелким казённым печатным шрифтом. К ним прилагался ворох цветных фотографий.
Сидящие молча передавали друг другу снимки и материалы дела, между тем прокурор продолжил:
- Две смерти за одну ночь! И пациент только "выписался" из-под вашей опеки, да? - он повернул своё круглое упитанное лицо к психиатру.
- Три. - мрачно понурив голову, пробубнил тот. - Антон Гаращенко - сторож с проходной - не выжил после того, как сбежавший размазал его голову по стене. Подло подкрался за спиной у туговатого на слух старика и с удара ноги расколол ему череп!
- И компанию ему составят эти молодые люди - выждав адекватную случаю соболезную паузу, продолжил прокурор, предварившись очередной попыткой сглотнуть вязкий никотиновый сургуч, застрявший под кадыком - парень двадцати лет и девушка семнадцати лет. Оба выброшены в окно. Девушка была найдена без одежды.
- Он что, ещё и малолетку изнасиловал? - переспросил следователь, удивившись очевидной глупости происходящих в небесах под христианским Богом событий. Он был худой, щетинистый, с серыми, обветренными щеками. Взгляд таких же серых ясных глаз выражал неодобрение.
- Скорее всего - да. - подумав, согласился докладчик. И тут же прибавил - А потом задушил и выкинул в окошко.
- А что малец? - спросил военный. Для ясности ещё присовокупил - Её приятель?
Ободрённый прокурор фантазировал дальше:
- Хиленький приятель, скорее всего, рыцарски пытался защитить честь дамы, всё ж и дом и девка - его. Так и пострадал за компанию...
Следователь мрачно скрипнул зубами:
- Если бы этот подонок такое сделал с моей дочкой - я бы его из-под земли достал! - его недобрый взгляд упёрся в фото, с которого печально взирал совершенный ангел во плоти, так несправедливо рано вознёсшийся на небеса.
- Вот и достань! - радостно согласился городской прокурор - его приплюснутый широкий нос зашевелил волосатыми ноздрями, почуяв "вкусное" - так он называл своё везение - Защити так сказать честь дамы и её мундира. - на прокурорской круглой физиономии появилась подлая кривая ухмылка - Покойница - дочь начальника пожарной охраны - Нина Савельевна Гиричян. Так что ты уж постарайся, дорогой друг, уважь...
Что значит: баба с воза - коням легче.

Вслед за Челюстью Кича вошёл в просто, но относительно уютно обставленное помещение - это была обычная однокомнатная квартира, в которой едва можно развернуться: крохотный коридорчик соединялся дверями с залой-спальней и с такой же маленькой узкой кухонькой, куда выходил шедевр советского домостроения - совмещённый санузел. Впрочем - это всё ж лучше, чем болтаться на улице - с подобной мыслью давно смирилось подавляющее большинство жителей великой необъятной Страны Советов.
Рома рысью метнулся к стоявшему в углу напротив прихожей шкафу, беспечно вывернул его содержимое на втиснутый в узкий угол комнаты широкий двуспальный диван и от души предложил другу, сделав соответствующий театральный жест рукой:
- Выбирай!
Игорь мельком взглянул на ворох белья:
- А что твои родители? Если я что возьму, как?.. - вопрос был не совсем внятен, но вполне понятен.
- Да... - товарищ махнул рукой - они на даче... - и, осёкшись, замолчал - как отстрелявший за неполный час дневную норму боезапаса пулемёт Гуго Шмайсера, теперь уже раздумывая над значением всего только что сказанного. Мысленно смирившись с вероятными "боевыми потерями", он повторил:
- Ну - выбирай! Я пойду - чай приготовлю. Будешь чай?
Получив утвердительный ответ, Рома-Челюсть ретировался на кухню греметь посудой, а Кича выбрал себе подходящие вещи - это были просторные синие спортивные шорты с жёлтыми полосами по бокам и такая же - явно не романового размера - чёрная футболка с надписью "Zombie Cranberries" и фотографией участников группы спереди. Переодевшись, он пошёл к товарищу.
На маленькой узкой газовой плитке грелся пузатый, бывший когда-то белым, но пожелтевший от времени чайник. На таком же маленьком округлом жёлто-белом холодильнике с выцвевшей надписью "Донбасс" вовсю пискляво горланило крохотное чёрное радио. Транзисторный приёмник часто давился помехами, песни звучали ужасные. "Панасоник" был ни к чёрту. Но без него тоже было никак. Тишина давила на не привыкшие долго думать мозги, как гидравлический пресс на железный череп Терминатора.
Челюсть настежь распахнул кухонное окно, впустив в несвежий квартирно-тараканный воздух свежее дыхание весны, извлёк из-за холодильника пластмассовую "утку", насыпал в приспособленный под курение методом вдавливания в винную пробку напёрсток своего "снадобья" и щёлкнув зажигалкой, по-индейски сосредоточенно раскурил. Потом, закашлявшись едкой копотью прокуренного "бульбулятора", передал Киче. Они покурили, Челюсть спрятал бутылку обратно за холодильник и пошёл колдовать возле стоящего рядом с плиткой небольшого кухонного стола над которым висел грязный серый шкаф для посуды.
Кича повернулся к окну и выглянул наружу, улёгшись животом на пыльный подоконник и, подогнув как школьник костлявые ноги:
- Высоко. - беззаботно бросил он в заоконную тишину. Внизу было практически полностью темно. Кругом испуганно таилась предрассветная мгла.
Перестав колдовать с заварничком, Рома-Челюсть и сам подошёл и тоже выглянул.
- Ну так - девятый этаж! - хмыкнул он, инстинктивно отпрянув от зияющего проёма ограниченной реальности. А потом неожиданно спросил - а ты с какого этажа упал?
- С пятого. - глухо проговорил Игорь. Этот вездесущий вопрос его не на шутку раздражал.
- Интересно, - развеселился Роман, абсолютно не придавая значения этому разговору - а если упасть с девятого - можно выжить?
- Давай проверим! - угрюмо сказал Кича и прыжком заскочил на бетонный парапет узкого подоконника. Согнувшись, он высунул голову в окно, его длинные волосы трепал лёгкий ночной бриз.
- Ты что! - в секунду побледнев, Рома кинулся спасать друга. Он ухватил Кичу за руку и потащил прочь.
Игорь резким рывком высвободился из услужливых объятий и в свою очередь схватил за ворот и потащил к окну товарища, гневно рыча:
- Тогда давай ты!
Только теперь поняв, насколько всё стало серьёзно, худой подросток начал неистово бороться за свою убогую жизнь. Он угрём вертелся в руках взбесившегося приятеля, бил его тоненькими ручками и ножками. Кича сообразил что ещё немного проволочки - и тощий мудак подымет шум, поэтому разжал хватку и резко ударил Челюсть кулаком в челюсть. А уже после вывалил за окно огрузшее тело. Внизу послышался громкий хлопок и дробный хруст, эхом отдавшийся вдали. Быстро обойдя комнаты и повыключав кругом свет, Игорь Кичин рывком вытащил ключ из замочной скважины выходной двери, не забыв предварительно прихватить своё старое больничное одеяние. Зажав ветошь подмышку и закрыв двери на ключ, он выбросил его вместе со старой одеждой в мусоропровод, расположенный за шахтой, вызвал лифт и спустился на нём вниз. В подъезде царил тихий полумрак, миновав который, робеющий убийца поспешно выбежал на улицу.
У подъезда было также темно. В звенящей тишине оглушительно стрекотали майские сверчки. Чуть поодаль маячила приземистая человеческая фигурка. Это была тоненькая семнадцатилетняя девушка - её черты едва угадывались при свете мобильного аппарата, который она сжимала в худеньких ладошках. Всё же даже по этим отдельным видимым штрихам, как сказал бы покойный - "ловкой мазне", можно было угадать - насколько она красива. Заметив вышедшего из железной двери мужчину, девчушка тут же его узнала:
- Кича! - радостно взвизгнула юная красотка, бросившись к парню - тебя выписали?
Она обняла Игоря тоненькими ручками и прижалась к его широкой груди. Парню же было грустно и одиноко. Где-то глубоко внутри своей видавшей всякое на веку души ему было искренне жаль портить это изящное хрупкое создание. С другой же стороны он понимал, что Нина - так звали девушку - была свидетелем того, как он - Игорь Кичин - покидал место преступления. Свидетели долго не живут. Кого б она не выбрала - Кичу живого или Челюху мёртвого - сдаст, когда надавят, а как "там" давят - Кича знал по личному опыту.
Отстранившись от объятий, он спросил:
- Ты чего так поздно шастаешь?
- Та... - девчушка мило надула пухленькие алые губки - не спится... голова что-то болит... вот решила прогуляться к Челюсти, подлечиться... - притворно-стыдливо опустив юную головку, она прятала хитрые беспокойные глазёнки. Подхватив медленного Кичу под руку, Нина потащила его к подъезду:
- Составишь мне компанию?
- Челюсти нету дома - заартачился Игорь, но девушка упрямо шла к собственному неизбежному жизненному фиаско, таща своего палача на привязи дивных женственных чар:
- Ну и что! У меня есть ключ... подождём его. Ты же никуда не спешишь? - вопросительно взглянула на Игоря она.
Кича осторожно осмотрелся по сторонам - рассветные сумерки начинали рассеиваться, подобно тому, как чёрный шоколад разбавляется молоком, становясь белым. На улице, кроме них двоих - ни души.
- Идём! - решительно сказал парень и галантно распахнул перед дамой дверь подъезда.
Снова оказавшись в квартире Ромалы, Игорь подозрительно огляделся. Он шёл вслед за Ниной, слушая шорохи в дремлющем коридоре верхнего этажа гостинки и тренированным взглядом сразу заметил свою оплошность - кухонное окно было раскрыто настежь. Девочка подошла к проёму и выглянула наружу. Внезапный испуг заставил её обернуться - за спиной стоял Кича, его хмурый взгляд в упор был направлен на неё. По-своему восприняв этот жест, Нина всё же отошла от внушившего недавний ужас распахнутого провала:
- Челюсть забыл окно закрыть.
Игорь молча его захлопнул и кивком лохматой головы пригласил замешкавшуюся даму в залу. Нина быстро нашла все тайники покойного "барыги" и, рассыпав на стоящий у балконной двери приземистый пластиковый стол горку кристаллического серо-белого порошка, аккуратно разделила её на две тонкие одинаковой длинны полоски.
Достав из кармана джинсов кошелёк, девушка извлекла оттуда денежную купюру, свернула её трубочкой и, вставив в ноздрю, затянула одну половинку "дорожки", а затем - поменяв ноздрю - оставшуюся часть. Откинув голову на мягкую подушку дивана она блаженно выдохнула:
- Кайф!
Потом, скосив слегка расширившиеся от изрядной дозы сильного наркотика глаза в сторону безучастно наблюдавшего эту картину парня, протянула ему скрученную купюру. Игорь отказался:
- Я не хочу, у меня и так нервы что-то расшалились.
Нина равнодушно пожала плечами и "добила" вторую "дорожку". Потом встала, сложив руки за спину, как это делают заключённые в тюрьмах, прошлась по комнате, нашла за диваном пульт от телевизора, стоявшего на тумбочке напротив, включила его. С самого утра на голубом экране показывали Бориса Николаевича Ельцина. Лицо Президента выражало глубокую озабоченность. Не впечатлившись его бандитски-хамским выражением, девушка выключила "зомбоящик" и резвой балериной на носочках повернулась к тупо глядящему в одну точку Киче:
- Ну что? - в её глазах сверкнул похотливый огонёк. Не получив ответа, она проворно сняла с себя одежду и, оставшись в чём мать родила, опять проговорила:
- Жарко. - выждав пустую безответную паузу, добавила - я в ванную, составишь мне компанию?
Её тело было ещё идеальнее чем лицо. Его округлые, точёные формы, словно изгибы дивного музыкального инструмента, имели при себе все восхитительные дары цветущей юности: маленькие и упругие детские груди венчали забавно торчащие крохотные сосочки. Ниже ровного плоского животика кустилась небольшая полоска таких же чёрных как смоль волос, что и на голове. Бёдра, что вокруг, как и плечи были покатыми, но не полными, скорее всей фигуре была свойственна ранняя юношеская худоба, но её сложение - удачная комплекция Нины - словно бы оригинал статуи какой-нибудь забытой древней богини, только такой, какую никогда не смог бы отобразить вдохновлённый ваятель, потому что каменные статуи всё-таки мертвы, а эта - эта не могла надышаться жизнью. Игорь скользнул взглядом по хрупкому телу обнажённой девушки, попытался даже представить как сладострастно - с сочным голодным чавканьем - насаживает этот бархатный бутон любовной страсти на своё оттопыренное копьё, однако мысль эта заставила рот скривиться, как от кислого: трахаться с человеком которого чуть погодя собираешься укокошить было в его понимании совсем не по-человечески. Так и не дождавшись ответа и видя, как угрюм сделался её приятель, Нина ушла.
Из ванной слышалось тихое журчание, хлюпанье и приглушённые, едва слышимые стенания. Догадавшись, что человек, которому плохо, так стонать не будет, Кича побрёл на кухню. Плеснув в мутный гранёный стакан крепкого ароматного чая, который перед своею скоропостижной кончиной любезно заварил Рома Челюсть, рыжий обжёг горло терпким огненным глотком, поставил стакан на стол и, порывшись за пузатым холодильником, извлёк оттуда тайник приятеля. Потом долго и сосредоточенно курил, пока глаза не сделались красными, как у варёного рака, а после - задумчиво глядя в окно, допил чай.
Бултыхания в ванной постепенно прекратились, там послышалось шуршание, дверь распахнулась и свету белому явилась цветущая нимфа по имени Нина. На её раскрасневшемся лице играла самодовольная улыбка кошки, застывшей в ожидании возле мышкиной норки. Её стройное тело было обёрнуто в длинное ворсистое полотенце. Плескаясь в тёплой воде, девчёнка упорно думала - и мысли её сводились к неутешительному выводу, что просто мастурбация под душем её не удовлетворяет - не тот кайф. Нине хотелось секса - дикого и необузданного, что иногда случается с почетателями амфетаминов, её влагалище, как пасть голодного свирепого пса - истекало вязкой тягучей похотливой слюною. Жеребец, способный ей предоставить все тридцать три удовольствия, находился на расстоянии вытянутой руки - но он почему-то упрямился. Или делал вид. Мужчины... Развлекая себя подобным вздором, молодая девица не могла допустить, что Кича для неё смертельно опасен. Медленно отойдя от окна, Игорь шагнул навстречу к замершей в предвкушении девушке, его руки сомкнулись вокруг её тонкой хрупкой шеи. Дрожь пробежала по горячему телу, Нина обхватила влажными после купания руками упругие плечи Игоря, полотенце медленно сползло к её ногам. Кича изо всех сил сдавил клешни своих ладоней. На какое-то мгновение девушке показалось, что парень прикалуется и сейчас он расслабит хватку, от которой перехватывало дыхание и мутилось в глазах, но уже спустя секунду она что есть силы сопротивлялась - царапалась, пыталась укусить, и тогда мужчина несколько раз ударил её в нос своим твердым как кремень лбом, тщедушное тельце в его стальных объятиях обмякло и спустя пару призрачных мгновений вывалилось в окно. Вслед за своим столь же неудачным приятелем.
Уходя Кичин не стал закрывать двери. Он понимал, что столь вопиющие "следы" всё равно обнаружат - в городе он натворил дел предостаточно и возникла насущная надобность снова уходить в дремучий лес.

Борис сколько себя помнил, любил пить горькую, чтобы жизнь казалась сладкая. Как много кто из его поколения - он рано осиротел, случайные люди не дали той заботы и уюта, за которыми ощущаешь себя, как за каменной стеной и который вселяет веру, что при любом исходе жизненных баталий всегда можно укрыться в прочных сводах этой крепости под названием "дом". Если родины нет - именно с маленькой буквы - то на всём белом свете уже не отыскать своего уголка и это чувство незащищённости одних делает пугливыми и покорными, других - вспыльчивыми и агрессивными. Трагедия ущемлённого неравнодушия. Как-то так... Скитаясь от одних родственников к другим, Боря докочевал до армии, где ничем особым не отличился, разве что удачно "залетел", бегая в самоволку, отчего вопрос с женитьбой после демобилизации отпал сам собой. Супруга досталась под стать жениху - здоровая деревенская баба с румяными щеками и необъятной талией, такая что и коня на скаку и избу сожжёт. Боря к ней особых чувств не питал - залетел да и залетел, дитя на свет родится - тоже удача. Когда напивался либо бил, либо похотливо добивался близости, запуская руки в подол платья. Пил он много, подолгу засиживаясь в ближайших по пути с работы домой кабаках, а когда напивался "в дым", то преображался до неузнаваемости - в эти моменты Борюсик казался таким себе рыцарем в сверкающих доспехах, которого бесило отнюдь не рыцарское поведение своих убогих собутыльников. Как и другой похожий на него рыцарь из Ламанчи, Боря не понимал, что сражается с ветряными мельницами, а не с сонмами неверных сарацинов. Посему бывал частый гость в отделениях милиции и медвытрезвителях. Чего он добивался? Какой-то одному ему ведомой правды. У вас есть минутка поговорить о Боге? А в рыло? Бог создал Бориса Иваныча Клещеева своим подручным пророком. И как истинный пророк - Боря пострадал за веру. В пьяной драке ему ломом, как это говорят кашпировские - "открыли третий глаз" - аккурат в теменной области головы. Лом был небольшой - тридцатисантиметровый прут в палец толщиной, но острый - заводские ребята заточили на станке подходящий кусок арматуры. Кажется так и начался скорбный путь уважаемого и почётного автослесаря шестого разряда, любящего мужа и заботливого отца - в упомянутое ранее лечебно-профилактическое заведение.
Где, кстати, именно на почве религиозной нетерпимости он по сути стал каннибалом - отслоив острым осколком стекла ухо уважаемому Архитектору и съев его на глазах у изумлённой публики.
За свои выходки Клещ получил добрую дозу скополомина в живот и немного "для профилактики" дубиной под рёбра: больно - но аккуратно. Синяки, даже случайные, на "подопечных" телах могли стать грязным пятном в биографии, а значит - чреваты неожиданными "сюрпризами" в те бурные моменты, когда в руководящих сферах начинало "штормить" и летели головы и те, что повыше и иногда - те, что пониже. Уважаемому Александру эта "профилактика" ухо ни разу не спасла, его бездарные "эфиры" сократились и по частоте и по продолжительности, да и выговор сделался осмыслённее - человек начал думать...

На стол перед удивлённым врачом упала увесистая папка. Седой офицер кратко отчеканил:
- Игорь Кичин. Очень интересный случай.
Доктор психиатр удивлённо вскинул брови:
- И? Чем он вам интересен?
Седой военный каркнул, прочистив горло и продолжил:
- Началась его служба в армии с серьёзного нарушения - парень отгулял проводы, дал присягу и ушёл в самоволку - махнув забором-огородом, поехал из части домой "фестивалить" дальше. Почти неделю не могли его по кабаках да блатхатах "выцепить"... Потом служба ему понравилась, пошёл на контракт, был и даже воевал в "горячих" точках...
- Да, да. Припоминаю, - перебил врач - в истории болезни есть контузия.
- Так точно, - подтвердит военный - из-за неё он и ушёл со службы. А потом, - в свою очередь спросил капитан - его "контузило" снова?
- Если можно так сказать. - ответил врач: - Пациент выпал из окна пятого этажа... В крови обнаружили алкоголь, скорей всего употреблял и так называемые "слабые" наркотики. Дома нашли...
- Тут все как на подбор - алкаши, наркоманы, просто дибилы! - уныло съязвил капитан "очевидность". - Кроме этого побега у вас ведь были ещё недавние инциденты? - прищурившись, как добрый Ленин, задал он новый вопрос.
- Были, - печальный доктор сокрушённо вздохнул. - Одному из пациентов сегодня отрезали ухо. Алкоголик, до этого долго не проявлявший признаков агрессии.
- А когда "бухал", тоже не проявлял агрессии? - удивившись, переспросил капитан.
Психиатр молча взглянул на него, но ничего не ответил. И так всё ясно.
- Сдаётся мне, - уже серьёзным голосом продолжил военный - что нужно подключать милицию. У вашего сотрудника сломана челюсть, моему охраннику разбили голову, как бы этот оживший "мертвец" не натворил других "чудес".

Если бы на мысли в голове Архитектора можно было настроиться, как настраиваются приёмники на нужную радиоволну, в его эфире можно было бы послушать весьма глубокомысленные диалоги:
- А есть какие-то вещи, которые нельзя рассказать словами?
- Есть, конечно.
- И что это?
- Откуда мне знать! У каждого это что-то своё...
- То есть каждый сам решает, что говорить, а что нет?
- Боюсь, что чаще нет, чем да.
- Это почему же?
- Разве всегда мы сами выбираем обстоятельства, которые заставляют нас молчать?..

Валера, он же Конь - и это не только кличка или фамилия, но, выходит - жизненное кредо - удача, он так и не смог справиться с объяснениями причин, заставивших безнадёжного больного, которому под заботливым присмотром докторов с момента прописки и день ото дня становилось только хуже - всё же резко и неожиданно пойти на поправку. И он поправился уже настолько, что встал и пошёл - и, выходит - самовольно покинул охраняемый режимный объект. Даже не глядя на то, что от устных комментариев бывшего теперь уже санитара избавила расколотая и распухшая челюсть и времени оформить объяснительную письменно у него было предостаточно - всё равно: как больной покинул палату, которая должна быть заперта, почему пошёл в туалет, а не сразу на двор, где он достал психотропные вещества, рассыпанные по полу уборной, как прошёл под дулами автоматов вооружённой охраны, ничего подозрительного не заметившей со своих вышек, и каким макаром он по-тихому "отключил" престарелого сторожа на проходной - всё это сплошные неизвестные сложного математического уравнения под названием "жизнь Коня". Что ж - для психиатрии это тоже практика. Прикладная. Костик втайне радовался "успехам" приятеля, его румяные щёки, будто с ряхи расписной матрёшки снятые да размашисто на яйцеподобной головке налепленные - бардово алели - шальная кровь с молодецкой силой ударяла в мозг. Приятель пострадавшего горестно сокрушался - обхватив огроменными руками лысую, как бильярдный шар, голову - кричал "ай-яй-яй"... А в душе цвели незабудки. Странное чувство судьбы - Руки - карающей и манящей, вдруг пробило смелые ростки в Константине и стало по чуть-чуть врастать корнями глубокого убеждения в его девственный неразвитый ум.
Хотя влетело всей смене, особенно попал под раздачу Валера Конь. Дисциплинарная комиссия в составе высшего руководства клиники а также представителей мэрии и министерства, прозаседав две сессии, сочинила следующую версию - не более и не менее правдоподобную, чем любая другая: санитар вывел больного в туалет, где они вместе приняли самопальное "лекарство", ибо употреблять самому Валере-Лошарику показалось скучно. Не имея особых познаний в медицине, молодой человек предположить даже не мог, что марихуана способна спровоцировать шизофрению у склонных к подобным заболеваниям индивидов. "Я не находчивый, я - отходчивый" - сам себя характеризовал жизнерадостный холёный здоровяк. Впрочем, отходчивость - понятие растяжимое. Засим затим решить-постановить: врачебную практику неотложно прекратить, премии лишить, без выходного пособия от занимаемой должности отстранить. В добавок ко всему - Костику полагалось пройти принудительный курс лечения от пагубного пристрастия - ну или же по-простому: стать "клиентом" на собственной - бывшей уже теперь - работе.
Архитектор строил воздушные замки фантазий, рот его кривился, раз за разом чеканя монотонные бессмысленные фразы:
- Разве можно говорить? Разве можно говорить! Откуда же мне знать! Почему же? Откуда мне знать! Разве можно говорить?.. - тон риторики качелями менялся от вопроса к предложению, от инфинитива до императива. Говорил тоскливо, обречённо.
Депрессивный Марсианин, с чёрными, бездонными глазами и такими же тёмными, спутанными волосами, спадающими липкими прядями на плечи, упёршись взглядом в потусторонний мир, бороздил пыльные моря красной планеты. На него в упор глядел грузный седой мужчина с короткими хвостами усов под толстым картофельным носом, одетый в военную форму, на каждом из погонов которой красовалось по одной маленькой, но гордой звёздочке. Не разглядев в идиоте собеседника, он повернулся к такому же седому, только безусому, одетому в больничный халат, психиатру:
- Вы можете себе представить что этот гражданин - он ткнул пальцем в чернявого, по щетинистому подбородку которого медленно текла тягучая слюна - вдруг, как там у вас? Воскреснет - встанет и пойдёт? Где гарантия?
Мастистый доктор обиженно надул бульдожьи щёки:
- Ну знаете ли! Не для того мы их тут держим... - тут он запнулся, догадываясь, что сболтнул несуразицу.
Капитан понимающе улыбнулся:
- Верной дорогой идёте! Лекарства? - врач молчал. Не дождавшись ответа, седой капитан вышел из палаты. За ним дробно посеменил растерянный врач.

Ночью в лесу всё ещё холодно - граф Рыжая Борода - он же Кича, учитывал, что в больничном халате - заляпанном кровью и грязью, в такой же несвежей пижаме - он в город не сунется. Хотя там хватает придурков, но участвовать в конкурсе на лучшее звание он не испытывал особой потребности - потому как "карьера" победителя известна заранее. Пришлось петлять по округе, дожидаясь когда стемнеет. Если бы под рукой был мобильный телефон - Кича уже знал к кому бы позвонил. Именно туда он и направился, стараясь не попадать на глаза любопытствующей публике - как только назойливое солнце наконец-таки убралось за верхушки деревьев, щедро сбрызнув их кровавым багрянцем на прощание.
Тёмная, еле освещаемая слабыми фонарями, аллея подводила к обшарпанному подъезду девятиэтажной гостинки из потемневшего от времени белого кирпича. Крыша дома задиралась в звёздное небо и там - во мраке - терялись её скудные очертания.
Перебрать несколько комбинаций кнопочного механического замка не составляло труда - никто из жильцов не застал странного гражданина в исподнем за столь увлекательным занятием. И слава богу - лицо его искажала отвратительная гримаса страха. Руки тряслись, приходилось всё время начинать заново, загнано озирая округу испуганным крысиным зырком.
Ромка Челюсть - тот самый невообразимо худой паренёк, что передавал через санитара Киче подарочек, проживал на девятом этаже. В подъезде стоял кромешний мрак, пахло сыростью, прокисшим пивом, мочой и застоялым табачным "ароматом" сигарет - всем тем, что в древних сказаниях заключалось в слова "здесь русский дух - здесь Русью пахнет!". В заплёванном тусклом лифте остались нетронутыми только кнопки первого и девятого этажей. На "девятый" и надавил побелевший Кичин палец. Двери нехотя закрылись, затем так же неуверенно скрипуче открылись. Обитая чёрной кожей и обтянутая поверх тонкой леской дверь уже слегка облупилась - видно было, что обивку шпыняли ногами, жгли зажигалками, тушили об неё "бычки" и даже вполне возможно - чьи-то горячие головы. За дверью было тихо. Нажав кнопку звонка, Игорь Кичин - так звали до "отключки" рыжебородого - прислушался. Тишина. После продолжительных попыток дозвониться другу, Кича вернулся к лестничной клетке. Сев на ступеньки, он опёрся спиной о стену, измазывая видавшую лучшие дни больничную пижаму грязной подъездной штукатуркой и устало задремал. В ушах стоял сонный бессмысленный гул, Кича словно бы перенёсся на миг в цветущий весенний сад, где оглушительно стрекотали невидимые глазу кузнечики и жужжали назойливые мухи и стрекозы, казалось - стоило открыть глаза - и предстанет дивная расписанная щедрой зеленью картина...
Встрепенулся он от внезапного шума распахнувшихся дверей лифта. Из-за стены, за которой находился вход в кабину, высунулась горбатая фигура, одетая в дешёвую дермантиновую "косуху" с тысячей булавок, ниже - ходулями свисали тонкие кривые ножки в рваных джинсах, выше пояса росла патлатая голова с выступающей сквозь тонкую кожу увесистой челюстью.
- Здаров, братан! - прохрипела челюсть. - он выбросил вперёд тонкую длинную руку с такими же костлявыми пальцами, Кича протянул свою и ребята, пожав руки, обнялись.
- Скоро тебя выписали... - продолжал хрипеть Ромка, заглядывая корешу в глаза в поисках ответов на терзавшие его сознанье смутные сомнения.
- Да я сам - честно ответил Рыжий. - выписался...
- А, вот оно что! - удивлённо каркнул Рома. Он потаращил глаза, дико повращал зрачками, затем кашлянул, высунул из кармана пачку сигарет с фильтром, достал одну и, спрятав пачку обратно в карман, стал вытряхивать из неё табак. - И что думаешь дальше делать? - хрипение мешалось с сыплющимся на пол сором.
"Двигай дальше" - на стёртой побелке ветхой подъездной стены за спиною Челюсти корявым детским почерком с помощью краски-"серебрянки" размашисто был намалеван лозунг нынешних российских панков. Кича вздохнул и "подвигал" дальше:
- Думаю, на хату ко мне придут. Проведать, как я поживаю на свободе. Не заскучал ли за "целебными" пиздюлинами... - он брезгливо скривился и почесал лохматую бороду.
Роман "взорвал" косяк и приятели молча покурили. Помолчали ещё чуток, размышляя каждый о своём. Игорь первым нарушил тишину. Он спросил у друга, повернув к нему белое лицо с красными глазами городского "травоядного" вампира:
- Слушай, мне на хату нельзя, как насчёт у тебя перекентоваться?
- Да ты чо! - замахал руками тот - у меня и так проблемы. Да и родоки... - он опустил взгляд в пол, часто моргая пересохшими "спаленными" веками - попробуй у кого-то из ребят. Вон у Макса. Или у Нинки спроси - у неё вроде хата свободная. Понимаешь - тебя же придут искать ко мне! - уже в отчаянии выпалил парень.
- Ладно! - Игорь махнул рукой, прерывая тоскливый поток бесполезных оправданий. По своему он был, естественно, прав. Но человек - к которому ты обратился - и тут же получил отказ, как-то стремительно теряет цену в глазах. Игорь взглянул на унывшего приятеля - спасибо за угощение! Пойду я... - он торопливо зашагал к лифту.
- Погоди! - Роман суетнулся на месте, беспрерывно шамкая челюстью как вытащенная на воздух рыба - идём, я тебе шмоток дам, так ты далеко не уйдёшь.

В окно светило яркое полуденное солнце, рисуя мистические тени на ковре, что был небрежно брошен на пол маленькой комнаты. В комнате было две двери друг напротив друга - одна вела в узкий больничный коридор, другая - на улицу. К окрашенной в голубой цвет стене устало прислонился пустующий стеллаж. Возле него чьи-то заботливые руки приклеили лист бумаги, на котором крупным печатным шрифтом красовалась многозначительная весьма заумная фраза: "скажи мне кто твой друг - и я скажу что с ним".
У окна вполоборота задумчиво изучала пейзаж за стеклом женщина. Её взгляд был направлен за прозрачную изгородь и блуждал где-то там. Скорее всего по паспорту ей окажется за двадцать, но выглядела она слегка за тридцать - пышная комплекция скрывала возраст, как и постриженные "под каре" крашеные в иссине-чёрный цвет волосы. За спиной молодой женщины находился мужчина. Это был больничный санитар Константин или просто Костя. Крошечная голова забавно и нелепо смотрелась на его толстой бычьей шее, и вообще всё в нём напоминало быка - бочкообразная выпуклая грудь, короткие кривые ноги и толстые жилистые руки, словно продолжение объемного торса. Маленькими сальными глазками Костя сверлил спину Марины. От смущения его бритая голова раскраснелась, на щеках играл румянец:
- Что собираешься делать на выходные? - небрежным голосом произнёс он.
Марина пожала круглыми плечами и полностью отвернулась от Кости, что-то пристально пытаясь разглядеть за окном.
- У тебя есть предложения? - её вопрос повис в воздухе.
Он подошёл ближе, засунув руку в просторный карман, извлёк две цветастые пластиковые карты.
- Можем поехать на Казантип.
Девушка неопределённо хмыкнула, полная грудь качнулась под просторной белизной больничного халата, затем резко обернулась:
- А что, больше некого пригласить? - наступая, спросила она.
Ещё больше покраснев, перебирая кажущиеся крохотными в потных ладонях визы - в страну удачи, музыки и веселья:
- Ну я и решил сначала спросить тебя... - не очень уверенно промямлил Костя.
- Сначала? - это слово - ставшее ключевым в недосказанной фразе - почему-то задело девушку. Марина снова повернулась спиной к смущённому санитару. Взгляд её пронзительных карих глаз заволокла тучка лёгкой задумчивости.
Секунду спустя она решительно выхватила из покрывшихся холодным липким потом ладоней парня один из билетов и отрывисто произнесла ему в ухо:
- Я подумаю над вашим предложением.
И было над чем думать. Парень был ей слегка неприятен, как неприятно прокисшее пиво - от него всегда сильно разило потом с лёгким амбре из мочи. Она направилась к двери, в которую стремительно ворвался ещё один санитар - Валера. Валера был помоложе, поуже в плечах и талии и пониже ростом обоих присутствующих.
- Привет! - коротко, протискиваясь мимо него к выходу в коридор, бросила девушка. При этом она смотрела в сторону стеллажа.
Валера уделил ей ровно столько внимания, сколько обычно уделял пустому месту, не удосуживши даже взгляда. Когда дверь за его спиной закрылась, тот посмотрел в упор на всё ещё сжимавшего в руках заветный счастливый билет Костю:
- На Казлантип едешь?
Только тут осознав оплошность, товарищ поспешно засунул карточку в карман халата. Отвечать было нечего.
- Мог бы пригласить с собой друга. - Не унимался Валера, явно радуясь Костиному смущению.
Поскольку тот не отвечал, Валерий продолжил:
- Там что нормальных баб нету? Или ты уже и не надеешься? - он прошёлся по комнате, заглянул в окно и снова повернулся к Косте.
- Что там? - он отрывисто кивнул в сторону окна. Ухоженные волосы вспорхнули испуганной птицей, затем, успокоившись, снова улеглись в какое-то подобие причёски.
- Сбегай на проходную. Походу там хотят навестить одного из отдыхающих... - ответил приятель, тайком щупая оставшийся одиноким в широком больничном кармане пропуск в далёкий крымский рай.
- Хорошо. - наконец, отстав от друга, Валера выбежал за дверь на улицу, в спешке забыв её захлопнуть.
На проходной дед Антон указал на группу молодых ребят, толпившихся за стальными дверями "на свободу":
- Пришли узнать за пациента. - прокряхтел он, доставая из кармана мятой рубашки пачку дешёвой "примы".
Они вместе вышли во двор. Четыре человека, что ожидали - были молоды, неопрятны, они носили непонятные серьги в носах и губах, их прически остро нуждались в работе парикмахера: эти три худеньких парня и девушка, оставив недопитые бутылки с пивом, вяло повернулись к сторожу и санитару. Дед Антон, остановившись за широкой спиной, укутанной в больничный халат Валеры, увлечённо раскуривал сыплющую пряной кислой стружкой сигарету.
От толпы ребят отделился высокий долговязый молодой человек, на худом бледном лице которого явственно проступали очертания кости челюсти во всех анатомических подробностях:
- Как Кича? - хриплым грудным голосом спросил он.
Валера широко заулыбался:
- Лучше некуда - идёт на поправку скоро выписывать будем! Шлёт вам всем пламенный привет! - естественно, он придерживался золотого правила: не всё сказал - не значит обманул.
Юноша порылся в карманах затёртых до дыр рваных и скомканных джинсов, потом извлёк оттуда небольшой бумажный свёрток.
- Передай Киче. От братвы.
Валера быстро спрятал передачу в карман, заговорщически подмигнул пацану и помахал на прощание пёстрой вороньей стае рукой.
Затем развернулся на месте, молодецки щёлкнув каблуками видавших виды фирменных кроссовок, и бодро зашагал обратно на проходную. Сторож, всё ещё куря сигарету, задумчиво смотрел совсем в другую сторону. Тут часто что-то приносят и ему тоже иногда перепадает.
- Дед, угости сигаретой - просто сказал Валера.
- Ты ж вроде не куришь? - хитро прищурился старик. Потом, как бы смягчившись, милостиво распахнул мятую пачку - держи - яду не жалко!
Забежав в корпус, санитар первым делом посетил туалет. У одного из вмонтированных в бетонный подиум унитазов он заметил на полу отчётливо-белые крупные капли семенной жидкости. Мысленно пожелав Костику успехов на личном фронте, Валера расслабленно справил малую нужду.
В туалет вошёл больной музыкант. Взгляд его блуждал по стенам, он явно никуда не торопился. Даже не повернувшись в сторону санитара, увлечённого вытряхиванием на кафельный пол из дедовой цигарки коричневого табака и замены его на зелёный из пакетика, принесённого хриплым мальцом, рыжий спокойно спустил штаны и сел на корты над дырой сортира. Валера раскурил сигарету и мощно, жадно затянулся. Закашлявшись от едкого дыма, он согнулся пополам, плюясь и протирая рукой красные как помидоры слезящиеся глаза. По помещению уборной поплыли вязкие густые ароматы марихуаны. Лицо укуренного санитара приобрело бессмысленно довольное выражение, глаза его посоловели а в груди сделалось тепло и уютно.
Преобразился не только он. Справивши свои дела, рыжий натянул штаны, привычно не спустив воду в туалете - и стал сходить по ступенькам парапета по направлению к довольному служителю Гиппократа. Тот беззаботно продолжал курить чинарик, и явно был в приподнятом расположении духа:
- Что, граф Рыжая Борода? - спросил он ставшего вплотную пациента. На Валиковых устах играла блаженная улыбка. - Твои приятели передавали тебе привет! - он взмахнул зажатой в пальцах сигаретой - ну и шмали малость принесли... - Валера как крокодил распахнул пасть пошире и, улыбаясь во все тридцать два, произнёс на выдохе - для тебя приносили, конечно, но тебя ж эта подруга всё равно уже не радует, верно?
- Кича. - Коротко ответил рыжий, пристально вглядываясь в сияющее лицо.
- Что? - удивился тот. Он ни разу не слышал голоса этого больного. Может померещилось?
Резкий удал кулаком в челюсть его отрезвил. Недокуренный косяк полетел в угол, а удивлённый санитар - в другой. От неожиданности Валерий не мог произнести ни слова, а взбесившийся больной уже осатанело добивал его ударами ног, стараясь как можно чаще попадать по голове.
Когда пострадавшее тело обмякло, Кича стащил с него белый халат и выскочил в пустующий коридор.

Всё в деталях - обобщения лишь нивелируют картину.

Пыльная городская улица, выступая за пределы спального района, упиралась в пустырь на опушке леса, куда частенько заворачивали недобросовестные урбанизаторы, чтобы свалить там гору мусора и сэкономить - не убивая подвеску ездой до полигона, куда городские власти вот уже пятый год "ложат" асфальтированную дорогу. Дело утилизации отходов, как и все жизненно важные дела в России, находилось в предзачаточном состоянии перманентного хаоса: единственной целью "вывоза мусора" из города оказывалась возможность взымать с горожан за столь необычные "услуги" плату, которая, за отсутствием конкуренции, могла устанавливаться произвольно. Произвольно высокой...

Свежий запах весенней хвои мешался с токсичным запахом гниющих отходов и фимиамом возносился в небо. От асфальтового покрытия отделялись две широкие грунтовые дороги, они с двух сторон аккуратно огибали гряду мусорных Гималаев и вновь сливались за нею, чтобы снова разделиться - уходя в лесную чащобу. Та из лесных дорог, что повернула влево, несколько сот метров погодя, в недосягаемости от ароматов не совсем законной городской свалки, в итоге приводила к покрашенным облупившейся синей краской воротам известного лечебно-трудового имени Красного Знамени Профилактория. Больничная территория огорожена по периметру двухметровым бетонным забором, обтянутым тремя рядами колючей проволоки. По каждому из углов высились похожие на собачьи будки дозорные башни. В них бесцельно слонялись из угла в угол, меряя шагами время до смены, скучные вооружённые вертухаи. Обитателям ЛТП приходилось делить "жилплощадь" с тюрьмой для военных преступников - гаупвахтой, а поскольку, спасаясь от трибунала, многие солдатики включали режим "олово" - то для смены статуса из здорового в больные даже не требовалось покидать территорию заведения. Рядом с синими воротами находилась такая же обшарпанная дверь проходной, с турникетом и седым вислоусым стариком, нажимающим пальцем "красную" кнопку - чтобы впускать или выпускать посетителей.

Маленький Павлик, беззаботно сидя на холодной земле, пытался так сложить пальцы своих ладоней, чтобы ими можно было хрустеть, как делают это ребята постарше. Гибкие детские косточки не особо годились для подобных занятий, но отвлечённый собственными мыслями мальчик даже не пытался озадачить себя вопросом - почему у него ничего не получается.

Впрочем рано или поздно получается у всех. По крайней мере у всех желающих.

- Эй, малыш, что ты тут делаешь? Ты потерялся или кого-то ждёшь?

Паша встрепенулся от неожиданного окрика, будто внезапно разбуженный, сонно взглянул на вопрошавшего необычного цвета глазами - абсолютно чёрные зрачки создавали иллюзию - словно глазные яблоки имели синеватый оттенок. Хотя воспалённые от никотина слезящиеся глаза старика вряд ли могли разглядеть эти подробности. В его руке дымилась мятая сигарета без фильтра, вверх тонкой струйкой вился сизый дымок, оставляя на ногтях и пальцах коричневые разводы.

- Я жду папу - коротко ответил мальчик.

"Но сюда никто не заходил!" - подумал охранник. Однако спросил другое:

- А где твоя мама?

Видимо речь шла о той женщине, которая родила Пашку, а потом всё время таскала за собою. Она была несдержанной как большинство молодых дам, часто распускала руки и безобразно себя вела на людях. Благо не всем женщинам в этом мире свойственны столь дурные манеры.

Об отце же у мальчика были самые тёплые и потому наверное - самые скудные воспоминания. И конечно же это не Иван - худой чернявый депрессивный тип неопределённого возраста. Его длинные волосы спутанными прядями спадали на лицо, отчего различить черты делалось невозможным. И слава богу - оно было обезображено судорогой: тонкий бескровный рот успрямо кривился, словно от кислого и создавалось впечатление что сам Сатир - гордый обитатель легендарной древней Эллады вернулся с Островов Блаженных только ради того, чтобы пуская цветастые слюни, устало глядеть на пациентов Учреждения с полной сарказма загадочной улыбкой. Улыбается, конечно, чернявый не как Мона Лиза Джоконда, но та же загадочность трепетно щипала в душе какие-то тревожные струны. Эту тревогу ощущал и сам Иван.

Его "бзик" связан с Марсом - маленькой красной точкой на широкой панораме небесного свода. Именно Марс - как в известном произведении Эдгара Берроуза - вызывал смутное щемящее грудь чувство тревоги и переживания. Пятилетний ребёнок - Пашка Дяченко - не мог знать, что Иван - только квартирант, стечением не очень приятных обстоятельств допущенный на хозяйскую постель, показавшуюся на миг одиноко холодной.

Лишённый отцовских чувств ввиду молодости, Иван в то же время, будучи человеком воспитанным, не мог себе позволить общаться невежливо с младшими - и уж точно не с детьми. И этой приятной малости было достаточно, чтобы расположить и накрепко привязать к себе тоскующее по неведомому родителю сердце ребёнка неразрывными узами.

По профессии Иван - моряк - как его дед. Только дед избрал военную, а внук же выбрал для себя купеческую стезю, обслуживая торговый флот страны. Однако по состоянию здоровья - после очередного рейса в Йохханесбург, сваленный либо несвежей едой, либо чудачествами местного климата, он вынужден был сойти на берег и попрощаться с морем навсегда.

Уже в ту пору - иногда вглядываясь в вечернее звёздное небо, он испытывал какую-то необъяснимую тоску - душевную муку. И со временем это чувство нарастало, наполняя душу леденящей пустотой. Эту зияющую дыру нельзя было заткнуть ничем - ни выпивкой ни друзьями ни странной связью, возникшей между ним и миловидной хозяйкой дома - в котором он снял себе квартиру, ни любыми другими суетными делами, которыми молодой человек мог попытаться себя занять. Красная точка на небе неотступно преследовала его, поглощала все его мысли, незримо нависала над головой, словно страшный Домоклов меч.

Внезапно начались приступы эпилепсии. Мозг Ивана стал сдавать, пробуксовывать - как сказали бы пропахшие солью мореходы - вследствии развился и резко обострился склероз.

Уже в реанимации врачи вынуждены были узнать, с чем столкнулись: лоботомия показала, что болезнь Ивана вызвана паразитами - его мозг был в чёрных крапинках - как будто в брызгах туши. Редкостный недуг спровоцировали прихваченные с собою в качестве сувенира из далёких южных морей африканские "туристы". Импортная зараза, очевидно, не слишком уютно ощущала себя в северных широтах, поэтому личинки, циркулирующие по кровеносному руслу, так и не оформились в червей, но продукты их жизнедеятельности - как те же неучтённые городские отходы - стали понемногу подрывать здоровье Ивана. Плотный жирок будто бы растаял под знойным африканским небом.

Один из Ваниных товарищей, с которым вместе ходили не в один в рейс, рассказал про Догонов - отсталое африканское племя, до сих пор живущее охотой и собирательством, как пошутил сам рассказчик - "бомжеванием" - верило в богов, белых - это Сириус и красных - Марс. Он показал тусклую, еле различимую среди других, точечку над горизонтом. И именно она, а не более яркий и далёкий Сириус - колючей занозой врезалась в память.

В последние моменты - перед тем, как впасть в кому от халатно неправильного и явно запоздалого лечения - Иван мечтал забыть об этих странных историях, этой чёртовой планете и вообще - стереть начисто прошлое. И вот пришло долгожданное облегчение.

Спустя три года он вышел из комы пускающим слюни идиотом...



Дед Антон бросил окурок на землю и сделал шаг навстречу необщительному мальчугану. Он несколько раз хрипло кашлянул, прочищая горло.

- Ты иди лучше отсюда, мальчик, играй в другом месте. Здесь тебе нельзя быть!

Паша угрюмо поднялся и, не глядя больше на старого ворчуна, поплёлся в сторону выглядывающих из-за раскидистых крон лесных великанов силуэтов высотных многоэтажек ставшего чужим ему города.

Преамбула.
Когда Солнце погаснет - оно сожмётся, как сжимается сдувшийся шарик, а его всеобъятная щедрая яркость сузится до одного тонкого луча.
Вращаясь как веретено, угасающее светило будет полосовать небо, заставляя неискушённых астрономов далёких планет принимать его за огромный космический маяк, воздвигнутый братьями по разуму.
А это всего лишь пульсар…

Глава 1.
Гробовое молчание сменялось неукротимым словоблудием, крикливые фразы звонко взрывали тишину и хотя конкретного адресата не имели, были всё же отлично слышимы всеми присутствующими. Говорил он быстро - слова пьяно путались, наскакивали одно на другое, речь принимала вид бессвязного тупого бреда, сложного и в то же время однообразного. Впрочем, вряд ли рассказчик отдавал себе отчёт в том, что говорил и вообще - чувствовал ли он, что делает - оставалось загадкой. Возможно, душа его пребывала в загадочной нирване. Новички слушали эти разговоры с интересом и недоумением, старожилы - с откровенной скукой. Говоривший повторялся, как повторяются песни на магнитной ленте. Хотя народ был недалёким, иногда безумный архитектор нёс такую околесицу, что хотелось встать и хлопнуть его по лбу, чтоб замолчал. Впрочем, рукоприкладство здесь строго возбранялось и могло повлечь за собою неприятности. В его случае разговаривать со стенами было нормой - будущее Архитектора сулило большие города и небоскрёбы, но героин распорядился иначе.
Пробудившаяся от зимней дрёмы весна, играючи оброняла наземь искрящуюся горсть цветастых осколков неба, застревающих в шумной листве парковой аллеи. Они качались на кронах деревьев, рисуя на земле озорные узоры из света и тени. Влажный воздух был до предела насыщен ароматами сирени, коей в данном конкретном парке росло великое множество. Там же в большом числе тянули к солнцу гибкие станы стебли лилий, роз, маков, тюльпанов и других садовых культур.
В прохладе - под раскидистыми кронами - особенно хорошо думалось. Даже тем людям, для которых это занятие было непривычным и трудным. Впрочем, обитателям здравницы много думать не рекомендовалось - большинство, собственно, за чрезмерное думанье и были оформлены в настоящий профилакторий. Больные полной грудью вдыхали щедрые запахи весны, а Архитектор привычно начал тянуть свою "лебединую песню", постепенно набирая обороты и тон. Внезапно бывший автомеханик - тусклый пропащий пьяница с трясущимися руками, пучеглазым - из-под кустистых насупленых бровей, взглядом - свирепо рыкнув толстыми сальными губами, муклами выпирающими над увесистым двойным подбородком, двинулся в сторону спального корпуса здравницы. Он слюняво хрюкал, словно бы жевал - молитвенные мантры, среди которых, впрочем, отчётливо выделялся только мат, втискиваемый между дежурными междометиями, образуемыми, скорее всего, свистящим прокуренным дыханием плохо вентилируемых лёгких. Разбив руками зарешёченное кручеными металлическими прутьями окно, он рьяно ухватил неровный и острый треугольный осколок стекла размером с добрый чебурек, а потом, размахивая им как топором, повернул назад. Из зажатой в мощный - как набалдашник кувалды, кулак ладони - между побелевшей кожей пальцев - тонким ручейком сочилась тёмно-алая густая кровь. Великан в считанные секунды преодолел те сорок шагов, что отделяли импровизированное "копьё судьбы" - glasses spear of destiny - от продолжавшего самозабвенно бредить мутными "пророчествами" Архитектора и вырос перед ним всем своим могучим ростом как солнечный протуберанец. А тот как раз уже перешёл на завывающий менторский тон, которым церковные служители вдохновенно вещают своей послушной пастве во время проповеди, когда рассчитывают на более щедрое подаяние. Кадык проповедующего хаотическую ересь ритмично дёргался, горло то и дело булькало обильною слюною. Святые импульсы торжествующего добра достигали полуприкрытых век и спускаясь лифтом вислых опухших щёк, выталкивались наружу матёрым языком заправского пустобреха, в образе словесного поноса, находя источник вдохновения в дремлющих чакрах безумия.
Неожиданно догадавшись, что собирался сделать распоясавшийся "буйный" с серым землистым лицом человека, давно и безнадёжно страдающего отравленной печенью, квадратные упитанные санитары - свежие и румяные - всё ж слегка побледнели лицами. Они ринулись наперерез, однако к тому моменту, когда распоясавшегося хулигана смогли схватить и скрутить, взбесившийся алкоголик совершил прямо таки библейский акт: резким хирургическим движением отсёк говорившему правое ухо.
Имя рабу было Малх...
Ну или Ктулх...
Между прочим.

Когда дует ветер - крыша может гулять. Порыв посильнее - и она улетает.
Александр - Архитектор - лишился уха навсегда: слесарь, механик и просто хороший человек, дядя Боря, ловко схватив в охапку отсечённый орган уважаемого специалиста по квадратным метрам, спешно затолкал его себе в рот и проглотил не прожёвывая.
После чего громко рыгнул - сыто, но не так довольно, как очевидно расчитывал, явно сомневаясь во вкусовых качествах употреблённого продукта.
- Вскрытие покажет... - мрачно пошутил рыжеволосый санитар - грузный, с бочкообразным плотным торсом и толстыми мясистыми руками.
- Прогулка закончена, граждане отдыхающие! - возвысил он молодецкий тенор, - прошу пройти по апартаментам!
Свежий весенний ветерок бодро, весело и задорно шуршал по спинам "граждан отдыхающих", которые ёжились на прохладном сыром сквозняке, все с перекошенными мятыми лицами, на которых - на всех до единого - читался безотчётный, животный страх. Люди боялись не столько друг-друга, сколько самих себя.
Градостроитель Александр понуро плёлся, глядя себе под ноги. На этот раз он молчал, погружённый в свои невесёлые думы. Время от времени он подымал голову и порывался что-то сказать, рот его открывался, но не произнеся ни звука, снова закрывался: правая рука, прижатая к соответствующей стороне головы, была вся в крови. Возможно, именно из-за того, что под ладонью не ощущалось чего-то привычного и родного, мысли его путались настолько, что их вообще невозможно было облечь в словесную форму. Частое отрывистое дыхание свидетельствовало о внутреннем напряжении - так много он хотел рассказать. Рядом, подобострастно мелко семеня и всеми доступными способами проявляя сочувствие, крутился рыжебородый ладно сложенный и с приятным неумным лицом парень. Он был в прекрасной физической форме, чего не скажешь об умственной. Случай рыжего пациента был по-своему уникален во врачебной практике - молодой человек выпал из окошка своей кухни на пятом этаже городской гостинки. До этого он выполнял сложный пируэт под названием "пластиковая бутылка+фольга=хорошее настроение", сидя у настежь распахнутой форточки на подоконнике. А там привычно шумела ночная жизнь. В самый ответственный момент сидящий у пустого проёма потерял равновесие. И попал в Профилакторий.
Только чудом можно обьяснить, что кости и все органы остались практически целы: без фатальных повреждений - как сказал бы специалист по падающим из квартир людям. Кроме нескольких незначительных ушибов и царапин - жив-живёхонек - словно в рубашке родился.
Умудрённые опытом профессора психиатрии говорили, что причиной его состояния могли стать интенсивные эмоциональные переживания - проще говоря внезапный испуг, помноженный на изрядную дозу алкоголя и прочих "излишеств". Может такое стать что подобное излечится подобным и от повторного сильного потрясения взор в недавнем талантливого музыканта прояснится и обретёт глубину осмыслённости. Пока же этот взгляд тускло растворялся в каплях крови: рыжий наблюдал, как густая вязкая тёмно-красная жидкость медленно стекает по судорожно сжатым пальцам в недавнем словоохотливого Александра, оставляя отчётливые кляксы на яркой белизне пижамы.
Май осатанело стучался в жизнь, иногда ломая ветки и срывая крыши от кипящей в нём энергии, и его неосторожные шаги заставляли бурлить кровь в жилах планеты. Ну или по крайней мере - в том месте, которое совсем недавно ещё было ухом безумного Архитектора.

выхожу из полутёмного тамбура поезда на тусклый тёмный перрон.
осенняя ночь - хоть глаз себе выколи. за стеною посадки настойчиво лают собаки.
моросит противный и мелкий сырой дождь, тёплые капли стекают за ворот - а я без капюшона.
на последней ступеньке неуверенно шарю ногой в темноте, тяжёлый берц тянет вниз - но я не имею желания скатиться в овраг.
стремглав сбегаю по каменистому склону - дальше - шагаю на ощупь.
замечаю из-за спины настойчивый блеск маячка.
отхожу с невидимой тропки в сторону - дышащий в затылок молодой человек тут же нерешительно застывает - вопросительно взирая.
секунды идут, я прикидываю - как бы объяснить - чтобы он просто шёл и светил.
тот всё сам понимает, включив погасший мобильник, сосредоточенно светит себе под ноги.
я двигаюсь следом.
периодически он останавливается - позволяя себя догнать.
за всё время пути не было сказано ни единого слова.
лают собаки, чавкает грязь, ночь, темнота - и два человека, бредущие полем в молчании...

...от покойного деда в наследство досталось пальто - kalvin klein - подгон из америки. дорогая фирма висит на тощем скелете как мешок на пугале, но мне оно нра... старый чудак был много дороднее и шире в плечах. за жизнь мухи не обидел. только бабу... да и то перестал обижать когда завязал пить. наверное, потому что параллельно он перестал быть мужчиной... а когда-то молодой польский солдат, спасший жизнь простой русской женщине, не посчитал лишним остаться на чужбине, жениться и время от времени напоминать - кому глупая "мать" обязана всем... теперь от старого пшека осталось лишь это пальто... пиздатое, кстати, пальтишко!

Six years be gone we nothing now for other,
Please leave alone, no love like this again.
Just see like bleeding nevermind be lover,
Just see like me no join be and the pain.

I hate my mares - i hate my being throwers,
I hate because those never understand.
To be or not to be - who being be knower?
I love be you - some love be somewhere...

You only one my family beginning.
Let's crashing be all my insolvent dreams.
To be or not to be - i am continue dreaming.
Whatever crashing my insolved realms...

Все они хирурги или костоправы. Нет из них ни одного терапевта.

А.,Б.Стругацкие, Отягощённые злом

Есть что-то несомненное в том, что как отдельными людьми,так и целыми человеческими сообществами продуцируются, распространяются и принимаются как руководство к действию, идеи. Мы знаем идеи ложные - фикции, они подобны акустическим помехам, мешающим расслышать собеседника, и идеи истинные - те, которые полезны в опыте. Истина не всегда так уж необходима к познанию - тут всё зависит от выбранной методики. Пробовать все грибы на вкус, для того, чтобы выяснить - какой из них ядовитый - не самая полезная, с точки зрения отдельно взятого индивида, мысль. Наблюдатель опыта - если таковой имеется, несомненно, извлечёт пользу из наблюдения - если "подопытный кролик" ошибётся. Впрочем, мы предпочтём думать о полезной методике - с точки зрения и общества и личности. С этого ракурса все знания - полезны. Приоритеты каждый пусть выбирает по своему вкусу. Главное - необходимо быть в курсе событий. И качество потребляемой информации имеет здесь первостепенную роль.
Общественная система образования в лобой стране мира, в любом населённом пункте - это инструмент передачи всей собранной - подчеркну - полезной - информации следующему поколению. Так закладывается фундамент успеха на десятилетия и даже - на века. От того, как мы воспитаем каждую из новых личностей - будет зависить то, в каком мире будут жить наши потомки. И речь даже не идёт о весьма расплывчатой благородной перспективе - "что же я оставлю своим правнукам?", которую не все поймут и не все оценят - речь идёт о чисто шкурных интересах на ближайшую перспективу. Лет на тридцать - если конкретнее. Если вам сейчас двадцать - в пятьдесят вы ещё не будете "старым пердуном", а жизнь, тем не менее, вокруг вас кардинально изменится. Поэтому - имеет ли смысл упускать шанс активно поучаствовать в строительстве передового и светлого будущего?

Бытие определяет сознание. Именно доступ к передовым технологиям и дисциплинам определяет успешное развитие общества, его коммуникативность по отношению к окружающей среде и в итоге - насколько каждый индивид будет чувствовать себя счастливым. Удобная среда обитания - залог высокой производительности. Именно создавая всё новые материальные блага, постоянно изобретая и совершенствуя окружающий мир, гражданский аткив способствует ускорению прогресса всего человечества. Естественно - исходный потенциал является показателем - на какой ступени по пути к совершенству - находятся люди. Технократия - эволюционный процесс - нельзя сходу перескочить несколько ступенек, минуя, к примеру, изобретение электричества - простейшей лейденской банки - тут же сочинять, скажем, языки программирования. Хотя - Чарльз Бэббидж - владелец ткацкого производства - придумал для своих верстатов нечто вроде перфокарт с заранее заложенными в них узорами вышивки. Он опередил своё время - всё же для изобретения персонального компьютера понадобилось намного больше открытий - которым предшествовали очень смелые догадки и предположения - нужные для этого важного дела идеи.

Именно каким образом формируются и укладываются идеологемы в общую канву развития социума - зависит его будущее. И тут ключевую роль играет система образования иднивида - насколько она гармонизирует личность с её культурной средой обитания. Для начального образования насущно необходима верно ориентированная система ценностей - понятия, которым необходимо научить, по возможности, ребёнка - быть ответственным, готовым прийти на помощь, говорить только правду. Эти фразы звучат банально - и тем не менее - в них заложен глубинный смысл - очень важно воспитать - именно восспитать - а не выдрессеровать - чтобы человек осознанно делал свой выбор - и не ошибался, потому что принуждение, насилие над личностью может сломать хрупкую механику души и навсегда лишить её нравственного зрения - умения отличать где зло, а где - добро, что приносит пользу, а что - таит вред. Именно по причине неправильной системы воспитания "выпускники" колоний для несовереннолетних и тюрем часто обречены по-новой проходить "курс перевоспитания". Эта система порождает безвольных рабов, которые, будучи предоставлены самим себе - не способны самостоятельно определять собственные приоритеты и цели, поэтому, блуждая в сонарном мраке - просто "идут в разнос". Ничем хорошим это не заканчивается.

"Не во власти идущего давать направление стопам своим" - написал пророк Иеремия, явно заблуждаясь на этот счёт. В несовершенном обществе очень сложно получить верные наставления - заражённое пороком, оно часто становится заложником обмана. Люди лгут либо от неведенья, либо из корыстных побуждений, и их вредные идеи, словно метастазы, разрушают здоровые "органы" общественного "организма", порождая всё мыслимое зло - ограниченность, чванство, жадность и лицемерие, зависть и агрессию. Стена непонимания окружает людей, делая их несчастными и одинокими - ведь, обжигаясь по наивности, каждый раз они вынуждены наращивать новый слой носорожьего эгоизма - приходя к бесхитростному выводу, что никому верить нельзя. Переломить губительную тенденцию практически невозможно - чем больше в человеческой "стае" будет "больных" особей - тем меньше будет оставаться тех, кто способен исцелиться или хотя бы - избежать заражения. И тут нам на помощь приходят знания. Если обратиться к опыту т.н. развитых государств - почти везде мы встретим одну и ту же картину - "секрет" успеха - каждый преуспевающий и богатый житель любой из этих стран, обязательно сможет поведать вам историю о том, как его бедные родители, спасаясь от нищеты, копили деньги на поступление обожаемого чада в какой-нибудь респектабельный вуз с хорошей репутацией - и хотя образование для бедняков стоит целое состояние, практически все они - по крайней мере те, кто действительно всею душою желает вырваться из гнетущего капкана скотского прозябания - готовы не покладая рук на износ трудиться, только чтобы дать шанс хотя бы своим детям и внукам добиться процветания в жизни, раз уж своё счастье построить не удалось.

Наука творит чудеса, лженаука лишь пропагандирует их. Повсеместный открытый доступ к информации, право самостоятельно выбирать их источники - да, да - то самое - пресловутое - право на ошибку, на собственное мнение - вот, как нам кажется - наиболее эффективный метод лечения всех пороков человеческой общины. Тот самый естественный отбор, увиденный гением Чарльза Дарвина больше двух веков назад в живой природе. Безнадёжно больные особи, к сожалению, обречены на угасание, они должны освободить дорогу более смелым и бескомпромиссным, более - скажем - свободным и любознательным. Именно абсолютная - ничем не ограниченная - свобода личности, право на поиск пути - гарантирует накопление критического опыта - череды побед и поражений - успехов и неудач, в итоге способных стать тем самым - учредительным капиталом - выгодным вложением в непременно счастливое будущее большой человеческой семьи. Нужно просто не сидеть сложа руки, не отпускать хотя бы свою - возможно - невероятно ценную для будущих поколений, жизнь на самотёк...

Всміхнулись ви, побачивши мене -
Даремно квітів не подарували.
Таке життя - нехай воно мине -
Ви все одно мене розчарували...

Очей бліда бентежить німота -
Скупе сумління ваше мовчазне.
У нас із вами є лиш пустота.
І нашій зустрічі мновення дрібязне.

Мовчанням можна все розповісти -
Коротким буде це оповідання.
Ми мовчимо - ми палимо мости -
Я бачу в вас таке ж розчарування...

Нехай нещасний вірить в чудеса,
Як пес побитий дарма лиже рани:
Бо щястя - не суцільна полоса,
Що жевріє за обрієм нірвани.

В житті за все платити прийде час -
Везіння навіть Бога - та підводить,
Сумнівна розпач вжалить ще не раз,
І що посієш - ще не раз уродить.


Сумління долі без жалю карнає -
Най марить бідолага жити краще,
І з тої віри геть нічого має -
Бо прагне те що сам не тяме - нащо.


Блаженні мрії творять чудеса -
З нудьги що точать - мов іржею - душу:
Знов зводять дивне місто в небесах
Яке до піднебесних справ байдуже.

...лично для меня 1994-й год был временем упущенных возможностей...
А что делать с теми, кто эти возможности не упустил?
Кто не спускал выменянные у лопоухого народа-населения на блестящие безделушки деньги - настоящие, зелёные, хрустящие, доллары, - даже если доллары эти скрывались под видом ваучеров и пузатых грязных цистерн с нефтью? Терпеть их? Завидовать им?
Теперь у этих людей есть всё - есть свобода, есть влияние, базары-вокзалы, магазины-рестораны... У них есть власть - такая свежая, хрупкая, ещё пахнущая типографской краской, та самая власть - которой даже обладая в полной мере - всё равно чувствуешь где-то глубоко внутри своих нервов подспудное неудовлетворение её кривой неполноценностью...
Мы с друзьями в те далёкие времена паразитировали на программных инновациях - скопировав (и переправив "под себя") собранную московскими программистами OTS и втискивали на 5"-ти дюймовые дискеты набор зарубежных игровых и профессиональных программ, беззастенчиво выдавая этот "продукт" за качественный.
В подобном деле очень важно правильно распорядиться выручкой. Собственно, само время тут расставило всё на свои места - рынок контрафактных программ за прошедшие 25 лет распался, а комиссионный магазин, в который мы - юная шпана - относили выставлять на продажу свои "шедевры" - приобрёл ещё три этажа собственности и из зачуханого подвала выбрался в огромный торговый центр.
Теперь эти времена вспоминаются с ностальгией - когда сейчас уже всё уже поделено и у каждой пылинки есть свой хозяин, приятно вспомнить, что недавно ещё совсем всё в стране было до омерзения общим...
Но колесо истории, вертясь в разноцветном калейдоскопе сансары, всё одно вынуждено повторяться, отделяя один оборот от других, и вполне возможно - кто-то из моих недалёких потомков снова очутится в том самом месте - где можно беспрепятственно хватать всё, что нравится - и он обязательно свой шанс не упустит. Но это будет совсем уже другая история...

По воле Бога и по мере сил
Позвольте Вам насрать немного в душу -
Я как Архангел с неба голосил
Что Вавилон в мгновение разрушу...

Всей правды суть в спрямлении мозгов:
Извилин путь извилистый расправит
И верою избавит от оков
И где неправильно что - тоже вправит.

Второй уж раз я к Вам сошёл с небес
(а может быть, четвёртый, я не помню),
А Вас, гляжу, опять попутал бес:
Вы Землю превратили в Преисподню.

Спасать людей от собственных грехов,
Охапкой сграбывая их гнилые души
Я как бы вроде не совсем готов -
Не строить я пришед был, но разрушить.

Мне б дали в руки вечный автомат
(такой чтоб там патроны не кончались)
И я тому бы очень как был рад,
А на пути чтоб грешники встречались...

Святой Господь по мере своих сил
Послал на землю хилого пророка:
Я как Архангел с Неба голосил
Что человечество избавлю от пороков...

общественная должность - это инструмент для сведения личных счётов.

если слушать то, что никто не слушает - можно начать понимать то, чего никто не понимает