-Рубрики

 -Поиск по дневнику

Поиск сообщений в INSTITYTKA

 -Подписка по e-mail

 

 -Статистика

Статистика LiveInternet.ru: показано количество хитов и посетителей
Создан: 27.09.2012
Записей: 1028
Комментариев: 361
Написано: 1867


К Дню рождения А. В. Радищева. Жены Радищева - смолянки

Суббота, 31 Августа 2013 г. 18:53 + в цитатник

 

Судьбы некоторых смолянок тесно связаны с именем Александра Радищева.

Александр Николаевич Радищев родился 31 августа 1749г. в семье богатого помещика.

 

Портрет кисти неизвестного художника. Единственное прижизненное изображение Радищева.

 

 

« Радищев… был среднего роста и в молодости был очень хорош, имел прекрасные карие глаза, очень выразительные… Он был нрава прямого и пылкого, умел сносить горести с стоической твердостью, чужд был лести, был в дружбе непоколебим; забывал скоро оскорбления, обхождение его было простое и приятное… Он мог воспламениться, говорил сильно и занимательно; впрочем, мало занимаясь тем, что вне его, он был как бы) сосредоточен в самом себе как человек, занятый предметом, им овладевшим.» П.А.Радищев « Биография А.Н. Радищева»

Учился он в Санкт-Петербурге в Пажеском корпусе – училище, готовившем юношей к придворной службе.

Пажеский корпус - важная веха в жизни Радищева. Там он обрёл лучшего друга на всю жизнь - Алексея Михайловича Кутузова, там он узнал придворную жизнь и лично познакомился с императрицей Екатериной II, выполнять капризы которой (подать веер, принести книгу) входило в обязанности пажа.

В 1771 г. А. Н. Радищев был направлен на учёбу в Лейпцигский университет

 

. Юноша увидел европейскую жизнь, столь непохожую на российскую, познакомился с идеями просветительской философии. И не только… В Лейпциге Радищев впервые выступил против тирании, взбунтовавшись вместе с другими студентами против приставленного к ним воспитателя Бокума, который не давал им денег на питание и дров на растопку. Однажды Бокум заказал железную клетку, грозя помещать туда ослушников. Радищев убедился на собственном опыте: зависимость человека от самодурства власть имущего постыдна и унизительна.

Вернувшись через 5 лет в Россию, Радищев не сделал головокружительной карьеры, но везде и во всем стремился поступать по совести. Честной и бескомпромиссной службой он добился поста начальника Петербургской таможни и руководил ею в самое тревожное время – в период военных действий со Швецией, получил орден святого Владимира из рук императрицы и, что самое главное, заслужил уважение и дружбу одного из лучших людей своей эпохи – Александра Романовича Воронцова. Ему первому в отчете по делам таможни расскажет Радищев о тех страшных проявлениях самовластия, с которыми встречался он на каждом шагу, но с которыми не желало мириться его сердце.

Александр Николаевич женился на сестре своего друга по Лейпцигу Рубановской Анне Васильевне

 

РУБАНОВСКАЯ - РАДИЩЕВА  АННА ВАСИЛЬЕВНА - первая  жена  Радищева

 

Дочь статского советника, дочь члена Главной дворцовой канцелярии Василия Кирилловича Рубановского. Окончила Смольный институт благородных девиц с шифром (первый выпуск)

Летом 1775 г. в Москве состоялась её свадьба с А. Н. Радищевым. Сразу же после свадьбы молодые уехали в Петербург. Всего 8 счастливых лет продолжалась их семейная жизнь.

 

Анна Васильевна, даровавшая своему мужу трех сыновей и одну дочь (две дочери умерли в малолетстве), скончалась 3 августа 1783 года, вскоре после рождения третьего сына…»

 

В полной мере настроения и взгляды Радищева воплотились в его главной книге – «Путешествии из Петербурга в Москву».

Книга была прочитана Екатериной II. Вердикт императрицы хорошо известен – «бунтовщик хуже Пугачева!». Екатерина была возмущена, но и озадачена: ведь сам автор – помещик, сам из дворян, на службе - уважаемый человек, вырос во дворце…

Далее были арест, Петропавловская крепость, смертный приговор, замененный императрицей на десятилетнюю ссылку в Илимский острог. « Во всём Илимске 45 домов, а тот, в котором я живу, 46-й и вместе с церковью и городской ратушей стоит посредине посёлка. Дома расположены на месте старой крепости, или острога, от которого осталась только несколько башен, угрожающих падением… Население состоит из мещан, казаков и крестьян, и не превышает 250 душ обоего пола… Кроме того, здесь есть один купец, служащий казённой палаты по части хлебного вина, которого здесь на складе в год бывает до 1000 вёдер, идущих в продажу вдоль по Илиму на 400-500 вёрст для населения свыше 4000 душ обоего пола.»

 

РУБАНОВСКАЯ ЕЛИЗАВЕТА ВАСИЛЬЕВНА (1757—1797)

 

Однажды Радищеву доложили: прибыл возок, в нем женщина и дети. К нему приехала Елизавета Васильевна Рубановская, сестра его рано умершей жены, она привезла ему двоих его младших детей. Этот приезд потряс Радищева чувством невероятного счастья — он воскрес, он был спасен, так сам и пишет об их приезде: «С прибытием детей и моей сестры мое сердце, истерзанное болью, расширяется и вновь открывается радости... Теперь я чувствую себя выплывшим из пропасти... Да, я буду жить еще, а не прозябать... Я рад и чувствую перемену во всем моем существе...»

Жизненный подвиг Елизаветы Рубановской, к сожалению, малоизвестен и вовсе не оценен. А между тем она — и не одна, а с маленькими детьми Радищева — отправилась в Сибирь, вслед за государственным преступником, и было это во времена глухие, далекие от той эпохи общественного подъема, когда знаменитые декабристки ехали вслед за своими мужьями.

А. Шмаков. "Петербургский изгнанник"

 

CВИНЦОВОЕ небо, тяжелое и пасмурное, низко нависло над осенним Санкт-Петербургом. Мрачные ряды каменных домов вдали почти слились с мостовой в сплошную темную массу.Улицы были тихи и безлюдны в этот вечерний час.

На набережной Невы, облокотись на холодный каменный парапет, набросив на голову капюшон плаща, стояла женщина с двумя детьми. Глубокое горе и тревога отражались на ее молодом лице.

Это была Елизавета Васильевна Рубановская — свояченица Александра Николаевича Радищева. В полдень его провезли из Петропавловской крепости в губернское правление, чтобы объявить ему указ, утвержденный Екатериной II, о замене смертной казни десятилетней ссылкой в Сибирь. Рубановская тревожно ждала и надеялась, что Александра Николаевича повезут обратно в крепость, и ей удастся встретить его и показать ему младших детей, которые не видели своего отца со дня ареста.

Моросил осенний дождь. Рубановская продрогла от сырости, устали стоять в ожидании дети.

—  Тетя Лиза, я домой хочу,— прижимаясь к ней, плаксиво тянул Павлуша.

— Пашенька, подожди минуточку,— успокаивала своего младшего брата Катюша и, глазами, полными детского горя, смотрела на Елизавету Васильевну.

—  Подождемте еще, родные,— склонясь над детьми, сказала Рубановская,— скоро должен проехать папа..., — и снова устремила свой взгляд на тот конец улицы, откуда мог показаться арестантский возок.

Рубановская напрасно всматривалась в вечернюю пасмурь. На той стороне Невы было пустынно. Никто не показывался на мостовой.

Завывал ветер, сердито плескались внизу волны. Сердце женщины разрывалось от горя. По ее вздрагивающим щекам скатывались слезы. Рубановская не в силах была сдержать их. Елизавета Васильевна не знала что и подумать. Совсем сгустились сумерки. Осветились окна домов, а набережная по-прежнему была тиха.

Рубановская не заметила, как добралась до Грязной улицы и очутилась у знакомой оградки церкви владимирской божьей матери. Каменный, в два этажа, дом Рубановеких был поблизости. В окнах его, выходящих на улицу, не светился огонь. Одиноко и подслеповато мигал масляный фонарь у подъезда. Свет его слабо боролся с уличной темнотой. В наступившей ночи за домом тоскливо шумел рано облетевший сад.

Снимая мокрый плащ и раздевая озябших детей, Елизавета Васильевна на  вопрос обеспокоенной Анны Ивановны ответила:

— Не дождалась, мама. Александра Николаевича в крепость не провозили...                

Наступило молчание. Было слышно, как в гостиной монотонно постукивал маятник стенных часов, мелкая дождевая россыпь застилала стекла, и глухо шумела, подступавшая вплотную к окнам, березовая аллея.

Рубановская заметила, как задрожала жилка на похудевшем и бледном лице матери, хотела сказать ей слова утешения, но не смогла. Елизавета Васильевна пошла в детскую, сама уложила в кроватки Павлика и Катюшу, а потом поднялась в любимую комнату сестры Аннет. Здесь Елизавета Васильевна, много раз задумывавшаяся над своей горькой участью, искала душевного успокоения. Теперь Рубановской казалось; что его никогда уже не будет. Видно выпали на ее долю в жизни только горе и неудачи.

Рубановская долго сидела у столика в молчаливом, тягостном раздумье. Дуняша —крепостная Рубановских, полная, краснолицая девушка, несколько раз входила в комнату. Она пыталась спросить, не нужно ли чего, но всякий раз по скупому жесту руки догадывалась, что у барышни горько на душе. Она выходила, неслышно прикрывая за собой двухстворчатую дверь.

Дуняшу беспокоило здоровье Елизаветы Васильевны. Девушка снова осторожно подходила к двери, прислушивалась. В комнате царила тишина, но огонь горел. «Хоть бы проплакалась, что ли, — думала Дуняша,— на сердце бы у нее сразу полегчало». Она долго, не отходила от дверей Рубановской. Сочувствуя Елизавете Васильевне, она переживала ее боль, как свою.                      

Свет в комнате погас в глубокую полночь. Дуняша успокоенная ушла к себе, но Елизавета Васильевна почти до утра пролежала с открытыми глазами.

«Боже мой, как тяготит неизвестность,— шептала она,— узнать бы, где он теперь и что с ним?» И решила: поутру опять послать слугу с подарком к Шешковскому. И как ни противны были ей эти неоднократные подношения, Рубановская не находила другого выхода, чтобы справиться о судьбе Александра Николаевича. Она готова была вновь пойти сама и разговаривать с заискивающим перед ней и отвратительным ей Шешковским, лишь бы узнать, что случилось с Радищевым. Когда все станет ясно, сердце подскажет, как поступить ей, чтобы облегчить участь несчастного и дорогого ей человека.

 

 

Елизавета Васильевна Рубановская, подкупила Шешковского, поэтому никаких «жестоких» пыток не было и в помине, хотя, ясное дело, автору «Путешествия из Петербурга в Москву» в крепости пришлось несладко. Надо сказать, что дама эта была отважной. Собрав все драгоценности, имеющиеся в доме, она переправилась через бушующую Неву на лодке. «Звезду пленительного счастья» видели? Так вот, картина была очень похожая, разве что в нашем случае льдин не было, ибо дело происходило летом.

Так вот, Рубановская вместе с младшими детьми свояка отправилась вслед за ним в Сибирь. Начальник (вспомним, что кроме всего прочего Радищев был управляющим Петербургской таможни.) и покровитель сочинителя, А.Р.Воронцов, помог ссыльному деньгами и вещами. К тому же, он отправил письма властям населенных пунктов, лежащих на пути в Илимск. И.А. Пиль, иркутский генерал-губернатор, встретил ссыльного как дорогого гостя и какое-то время привечал его, пока не был полностью готов дом в Илимске. Так что если кто думает, что наш герой шел по этапу пешком и в кандалах, тот глубоко ошибается. (Ну ладно, какое-то время кандалы все-таки присутствовали. Но лишь до Новгорода. Там его догнал курьер с приказом императрицы снять оковы.) В общем, не имей сто рублей, а имей одного друга, но влиятельного.

В Илимске Александр Николаевич и Елизавета Васильевна стали открыто жить как муж и жена, у них родились дети. До сих пор неясно, был ли официально заключен этот брак, противоречащий всем канонам православия. Возможно, какой-нибудь поп и обвенчал их, польстившись на мзду или не будучи в курсе событий. Из Сибири Рубановская не вернулась, она умерла в Тобольске. Радищев же с детьми перебрался в Европейскую часть России при императоре Павле. Если теперь вы думаете, что после этого все стало замечательно, то, опять же, ошибаетесь. Александру Николаевичу было разрешено жить исключительно в селе Немцове Калужской губернии, да и то под надзором полиции. При этом ему не были возвращены ни чины, ни дворянство (!!!). Для людей XXI века принадлежность ко 2 сословию ничего не значит. Но в 18 столетии все было иначе. Недворянин не мог владеть ни землей, ни крестьянами. Собственно, Радищева оставили без средств к существованию. Ему пришлось вводить во владение имением своих старших детей. То есть, Павел, конечно, показал, что всегда будет делать обратное тому, что вершила его мать, но, тем не менее, отнюдь не был ни либеральным, ни справедливым, ни прощающим правителем. Только Александр I восстановил Радищева во всех правах и, кстати, дал возможность младшим детям носить фамилию отца. С этим в то время тоже были проблемы. И большие.

Отец Радищева, узнав о вопиющем нарушении общежитейских и православных норм, не пустил на порог ни сына, ни внуков. Павел Александрович Радищев, сын писателя, вспоминает: «Он (Александр Николаевич) привез к [матери] своих детей от Елизаветы Васильевны. Она приняла их очень благосклонно. Но не так рассудил Николай Афонасьевич. „Или ты татарин?", – вскричал он, когда возвратившийся из ссылки сын объявил ему о трех новых детях, привезенных из Сибири. – „Или ты татарин, что женился на свояченице?.. Женись ты там на крестьянской девке, я бы ее принял как дочь". Все семейство, кроме Феклы Степановны [матери], пристало к мнению старика. Впоследствии, узнав, что по смерти его сына император Александр Павлович велел поместить двух малолетних дочерей его [А. Н. Радищева] в Смольный монастырь, а шестилетнего сына во 2-й Кадетский корпус, с фамилиею Радищевых, – этот несговорчивый дед хотел ехать в Петербург, просить государя снять с них эту фамилию, и с трудом дети могли удержать его уверением, что поездка его будет напрасна». Это хорошо еще, что в то время император у нас бы либеральный и с пониманием относился к проблемам подданных. А то ходить бы младшим Радищевым с горьким прозвищем «выблядки».

Надо сказать, что в 18-19 веке кровное родство не было пустым словом. Члены императорских фамилий женились на двоюродных и совершали прочие безумства в этом роде (что, к слову, породу отнюдь не улучшало), простым же смертным сей путь был заказан. Подобные браки (равно как и союзы между дядей и племянницей, 2 сестрами и 2 братьями и пр. считались кровосмешением). Брак Григории Орлова и Екатерины Зиновьевой (они были двоюродными) едва не был расторгнут Синодом. Только после вмешательства Екатерины II их оставили в покое. Но не всем так повезло. Фаворитов у императрицы было не слишком много. Как же выкручивались в таких случаях простые смертные? Находились те, кто пренебрегал и христианскими законами, и мнением окружающих.

 

Но была в этой истории еще одна смолянка, Глафира Ржевская, в девичестве Алымова (та самая, что на картине Левицкого играет на арфе).

Она была подругой Рубановской в Смольном, как видно, не только вполне одобрила ее отъезд в Сибирь, но считала его подвигом — «искусное перо могло бы написать целую книгу о добродетелях, несчастьях и твердости г-жи Рубановской, которая послужила бы к назиданию многих», — пишет она в своих записках. Глафира Ивановна тоже шлет в Сибирь письма и посылки, а главное — заботится о старших сыновьях Радищева, подростках. «Бедные'дети здесь, — пишет она А. Р. Воронцову, — я к ним отношусь, как к собственным, и часто их вижу. Они очень хороши собой, прекрасно воспитаны... Их грустное положение так трогательно для всякого чувствительного сердца, что слова несчастного отца, доверяющего их мне в последнем письме, раздирают мне душу. Больше всего меня мучит совесть, что я не могу посвятить им все мои силы». После смерти Рубановской (а та умерла, когда все они возвращались из ссылки) Ржевская взяла на себя заботу о ее детях.

Воспитание смолянок, говорят, осуществлялось в духе верноподданничества, — так оно и было. И все же то был какой-то особый вид верноподданничества, если отличницы Смольного встали на сторону государственного преступника, встали открыто — одна поехала за ним в Сибирь, другая находилась с ним в непрерывной связи и помогала, как только могла, Видно, чувство верности было в них сильнее, чем чувство, подданничества — и у этих смолянок, и у графа Воронцова, и у других помогавших Радищеву. Чувство верности и независимости, чувство собственного достоинства.

 

Вот как шла жизнь Радищева и Елизаветы Рубановской. «Он вставал рано, — пишет об отце Павел Радищев, — ему приносили большой чайник с кипятком, и он сам себе делал кофе. Потом он садился писать, читал, учил своих двух детей географии, истории, немецкому языку, ездил по окрестностям, ходил с ружьем по лесам и горам, окружающим Илимск». А Рубановская стала его женой. У них родилось трое детей, две дочери и сын. Она вела хозяйство, занималась многочисленной семьей и была неизменным помощником мужа во всех его делах. Воронцов назначил Радищеву годовую сумму, очень крупную по фантастической дешевизне сибирских продуктов (осетры, пойманные в Илиме, и вовсе ничего не стоили). Тот же Воронцов через преданных ему чиновников наладил пути, по которым ссыльному шли письма, книги и посылки.

Местная власть ни в коей мере не притесняла Радищева. Исправник Н. А. Ковалевский, пишет П. А. Радищев, «был человек честный и добрый. Он был всегда учтив и ласков, и принят как друг дома», а когда, после его смерти, новый исправник, «совсем иного свойства», стал грозить Радищеву, вымогать у него деньги и т.д., Елизавета Васильевна тотчас отправилась в Иркутск, к новому генерал-губернатору (И. А. Пиля уже не было в живых), который дал исправнику такой нагоняй, что тот не только «стал учтивее», но потом, когда Радищев уезжал из ссылки, в ногах у него валялся, умоляя не жаловаться на него петербургскому начальству.

Не может быть никаких сомнений, что Екатерина знала, как вольготно живет ссыльный «бунтовщик», сколько людей пришло, к нему на помощь,   сколько государственных высокопоставленных чиновников его опекало — и никаких репрессий по отношению к кому-нибудь из них не последовало (самая большая — тот самый выговор тобольскому губернатору, зачем у него Радищев гостил более полугода) . В чем же причина такой снисходительности по отношению к человеку, которого она сама назвала бунтовщиком хуже Пугачева? Пугачеву, между прочим, отрубили на Болоте голову, а Радищев, хотя, конечно, и тосковал в ссылке, но жил в полном довольстве помещиком в небольшой усадьбе, мог писать и заниматься наукой. Ну, во-первых, мы явно путаем екатерининский режим с николаевским, что недопустимо: как сам Николай с его духовным убожеством не был похож на свою бабку, так и ее режим не был похож на николаевский (напомним: не на вечную каторгу был послан Радищев, а на десять лет ссылки). Но были тому и причины, обусловленные личной позицией Екатерины. Ведь это она сказала в своем Наказе, что за слово нельзя карать так, как за действие (правда, тут слово призывало к действию, и очень крутому, и все же она не согласилась ни на смертную казнь, ни на каторгу). Екатерина понимала (не могла не понимать), что сама создала Радищева таким, каков он был.

 

«Какою властью и по чьему дозволению осмелились вы допустить себя на такую преподлую и прегнусную дерзость, — говорилось в письме, — подвергающую российское дворянство явному бесславию, в самих же дворянах не иное что, как уныние и подлость духа произвести могущую?» То было время, когда Екатерина и Бецкой разрабатывали свою педагогику.

«При таких подлых с благородными людьми поступках» как можно их сделать добрыми и человеколюбивыми, как может он, Бокум, заслужить их уважение, доверие, а в этом и есть его долг; не только подвергаться такому наказанию, даже видеть такую «гнусность», даже знать о ней молодой дворянин не должен. «Словом сказать, — резюмирует автор письма, — чтобы всякая лютость в нравах, неучтивость, свирепость и непристойность всемерно от глаз и ушей дворян российских оставались сокровенны».

Радищев не только получил великолепное образование (он, как пишет его сын, посвятил себя юриспруденции, литературе, медицине, которая, кстати, очень пригодилась ему, особенно в Сибири, где он «лечил очень удачно») — он наглотался в Лейпциге идей Просвещения, тех же самых, что и царица. В формировании его мировоззрения, его нравственного облика, его духовной структуры Екатерина, таким образом, сыграла огромную роль. Они были единомышленниками в главном — в вопросе о вольности крестьянства.

Второй раз судьба свела Радищева с царицей в тот день, когда она награждала его орденом св. Владимира, Орден этот был введен недавно, вручение его считалось большой честью и было обставлено торжественным ритуалом, в частности, награждаемый должен был принять орден из рук императрицы, преклонив колени.

Наш вольнодумец «не счет за нужное раболепствовать» и не стал на колени — никаких неприятностей в связи с этим для него не последовало.

Когда Екатерина читала злокозненное «Путешествие», она'была, разумеется, возмущена призывами к кровопролитию (вот откуда «бунтовщик хуже Пугачева»), но когда она узнала о раскаянии Радищева в его приверженности идее насильственного переворота и о его твердости в вопросе крестьянской свободы, она, как нетрудно предположить, вспомнила о собственной своей ответственности: ведь это она, послав молодого человека в Лейпциг, дала возможность погрузиться в атмосферу новых идей, да и своей деятельностью первых лет царствования, своим Наказом сама указала ему путь. Она не могла его преследовать. Новиков? — да, вот этого она действительно гноила в крепости, но вовсе не за его просветительство и вольнодумство. Он был опасен ей своими масонскими пристрастиями, своей приверженностью к Павлу, своими зарубежными, тоже очень опасными для нее связями — речь опять шла о ее власти. А Радищев? Он, скорее, был ее единомышленником. Ведь она и сама была в душе «государственная преступница», так как не признавала социальных основ государства, которым управляла, и не уважала сословия, с которым вынуждена была считаться.

А теперь снова вернемся к смолянкам. Воспитанницы Смольного в тот, начальный период его существования (потом, особенно при императрице Марии Федоровне, жене Павла, изменилась его программа, изменился и дух) отнюдь не были «курами», какими представляет их иной из современных болтунов. Они были «задуманы» как новая порода людей, реализовывались (по крайней мере то, кого мы могли рассмотреть поближе) как умные и хорошие женщины. Такова Нелидова, столь долго державшая на коротком поводу бешеный нрав Павла, такова рано умершая Евгения Долгорукова, бывшая радостью семьи и целого кружка близких. Особенно отмечаем Рубановскую, поехавшую в Сибирь за Радищевым, и Алымову-Ржевскую, оставшуюся в эти тяжелые для них годы их лучшим другом.

 

Источники

Чайковская О. Императрица. Царствование Екатерины Второй

Шмаков А. "Петербургский изгнанник Дорога в Илимск". Исторический роман из жизни А. Н. Радищева.- Ташкент, 1952

Тончу Е. Россия - женская судьба. Век X-XIX.- М, 2004

 

www.muzei-school.40421s011.edusite.ru/p9aa1.html

www.bibliotekar.ru/polk-12/8.htm

catherine-catty.livejournal.com/32033.html

www.imwerden.info/belousenko/books/russian/shmakov_radishchev.htm

 

Рубрики:  Институты благородных девиц/Смольный институт благородных девиц
Литература. /Писатели /Писательницы
История любви
Метки:  

Процитировано 1 раз
Понравилось: 1 пользователю



 

Добавить комментарий:
Текст комментария: смайлики

Проверка орфографии: (найти ошибки)

Прикрепить картинку:

 Переводить URL в ссылку
 Подписаться на комментарии
 Подписать картинку