Динь, донн, брамммc, Динь, донн, брамммс…., так звучит утро. Динь, это тихонько звякнула кроватная пружинка , донн, это кто то поставил чайник на плитку, барммммс, это полетела на пол ложка в соседней комнате. Чай, наверное пьют с вишневым вареньем. Это конечно Сережкина мать прислала из Озерска. Все обитатели 7го этажа в общежитии Ивановского медицинского института любят полакомится этим поистине волшебным твореньем. Трехлитровая банка, наполненная до краев рубиновым тягучим желе с нежными кусочками вишенок всегда расходится почти мгновенно. Дай то Бог здоровья доброй Сереговой матушке. В комнате светло и пахнет свежестью. А под одеялом тепло, уютно, а подушка так и манит. Ррраз, два, три, подъем. Тапочки услужливо принимают владельца и несут взглянуть на сонное утро за пыльным окном. Стылая поздняя осень почему то всегда вызывает у меня безотчетный страх утраты живой природы, казалось умершей уже навсегда, без всякой надежды на возрождение. Близкое ватное небо, сталистого цвета, накрывает этот глухой мир на целую вечность, всего за одну ночь, присыпав инеем, дощатые крыши одноэтажных домов и сараев. Разом поседели дорожки и щербатые тротуары, хмуро ощетинилась белесая травка во дворе, одинокие почерневшие ветки унылых берез мотаются по ветру, словно вымаливая пощады у колючего мороза. И не узнать в этой бесцветной застывшей массе приветливый мир лета, гулкий, бесконечный, переливающийся всей палитрой красок одновременно и обладающий тончайшими, подчас недоступными рецепторам запахами живой природы. Но это в прошлом. А сейчас мертвенная безнадежность и тягучая тоска овладела миром, призывая смежить веки в долгом летаргическом сне. Умом понимаешь, что ничего в этом славном мире не происходит просто так, что мудрая природа укладывается на боковую на долгих три месяца, чтобы отдохнуть от бешенного звенящего лета и вновь накопить энергию, чтобы весной вновь взорваться буйной жизнью. И мне бы впасть в долгий сон и проснуться вместе с истошными криками весенних птиц, сладко потянуться, ощутив в каждой клеточке омолодившегося тела, заряд мощной энергии возрождения.
Чувство голода заставило меня оторваться от философских размышлений и вернуться к реальности. Перебрав небогатый списочный состав продуктов, примостившихся на узкой полочке в маленькой кухоньке выбор пал на банку отличных болгарских голубцов. Меня всегда удивляло, как эта маленькая солнечная страна умудряется кормить голубцами такую огромную державу. Ведь не секрет, что в разных концах нашей необъятной родины нищие склады под завязку забиты коробками со спасительными консервами. Магазины торгуют молочной смесью «Малыш», «Семилаком» и дальневосточными водорослями, а кое где не хватает даже хлеба. Тем не менее, радио бессовестно гнусавит о скорой кончине бесконечно гниющего капитализма, о голоде в Парагвае, об угнетенных немцах в западной Германии и еще бог знает о чем, никак не комментируя бедность и всеобщую депрессию уже давно ненавидящих друг друга народов СССР.
Чудный запах голубцов поселился повсюду, пропитывая насквозь обитателей скромных студенческих общежитий, честных трудящихся, живущих в тесных панельных уродцах советского домостроения, всеядных посетителей сальных общественных столовых. Об этих скромных рассадниках гастрита, можно рассказывать бесконечно. Больше всего меня умиляют масштабные панно писаные маслом неизвестными художниками, где в полный рост хорошо поевшие и поэтому необыкновенно веселые граждане, нежно обнимаются на сочной зеленой лужайке или розовощекие тетки с грудью пятого размера без видимых усилий, ворочают огромные снопы перезрелой пшеницы. Изображения, как правило усилены девизами типа «Хлеб-всему голова» или «Поел- убери сам». Гораздо логичнее на мой взгляд было бы написать « Поел сам-передай другу» или «Геморрой излечим оперативным путем». Размышляя таким образом я машинально налил в кастрюльку водички, поместил банку внутрь, но тут в дверь постучали и в проеме нарисовался озабоченный Серега. Не смотря на довольно жесткий нордический характер, я всегда готов помочь другу, тем более просьба была сформулировано вполне убедительно. Серега потерял открывалку и мучился бессильной яростью в желании открыть заветную бутылку портвейна. Смущало конечно что пьянка затевается с утра, но не помочь другу было бы еще большим злом и я покорно поплелся искать злосчастный прибор. Основательно порывшись, в Серегиных шмотках, мы нашли штопор и открыли бутылку, выпустив зловредного Бахуса на свободу. Тем временем банка в кастрюльке неумолимо нагревалась. Жидкость будучи запертой, расширялась, подчиняясь незыблемому физическому закону кривой изобарной линии. Мы тоже изрядно разогрелись. Уж на подходе была очередная песенная композиция, как вдруг общежитие сотряс мощный звуковой удар. БАХ! Всполошенные полуголые студенты повыскакивали в коридор. Из щелей мой комнаты предательски курился сизый дымок. Противная догадка всплыла как кусочек пробки в стакане с портвейном. Рванув дверь, я оказался в клубах едкого дыма. В углу весело плясали язычки пламени. Подчиняясь скорее инстинкту, чем разуму, дремлющему в спиртных парах, я схватил банку с водой и плеснул на включенную в розетку плитку. Раздался душераздирающий треск. В коридоре кто то жалобно пискнул. Из щитка запахло паленым. От сильного душевного потрясения мой мозг, наконец, окончательно протрезвел. Голубцы сталактитами свисали с потолка, лишайниками украшали стены, склизкими гроздями свисали со стеллажей. Словно я оказался в желудке гигантского животного, питающегося исключительно голубцами.. А минуту спустя грянул такой смех, какого никогда не видели стены этого славного общежития.
И я с уверенностью могу сказать, что эта история спустя годы превратится в легенду, которая будет передаваться из уст в уста молодым поколениям врачей.
