Амброз Бирс сказал: – Колдовство и святость – вот единственная реальность. Магия оправдывает себя в детях: они едят корки хлеба и пьют воду с гораздо большей радостью, чем та, которую испытывает эпикуреец. – Вы говорите о святых? – Да. И о грешниках тоже. Я думаю, что вы впадаете в ошибку, характерную для тех, кто ограничивает духовный мир самыми высшими областями. Извращенные существа тоже составляют часть духовного мира. Обычный человек, плотский и чувственный, никогда не будет настоящим святым. И настоящим грешником – тоже. Мы по большей части просто противоречивые создания и, в общем, не заслуживаем внимания. Мы следуем нашим путем по повседневной грязи, не понимая глубинного значения вещей, и поэтому добро и зло в нас идентичны – случайны, незначительны.

 

– Значит, по вашему мнению, настоящий грешник – это аскет, как и настоящий святой? – Тот, кто велик в добре, как и во зле, оставляет несовершенные копии и идет к совершенным оригиналам. Для меня нет никакого сомнения: святейшие из святых никогда не совершали добрых дел в обыденном смысле слова. А с другой стороны – существуют люди, опустившиеся до дна пропасти зла, но за всю свою жизнь никогда не совершившие того, что мы называем «дурным делом».

 

Он на мгновение вышел из комнаты. Котгрейв повернулся к своему другу и поблагодарил его за то, что он представил его Амброзу.

 

– Он великолепен, – сказал он. – Никогда не слышал ничего столь хлесткого.

 

Амброз вернулся снова с запасом виски и щедро налил обоим. Свирепо критикуя секту воздерживающихся, себе он налил стакан воды.

 

Он стал было продолжать свой монолог, но Котгрейв прервал его: – Ваши парадоксы чудовищны. Человек может быть великим грешником, и тем не менее не делать ничего дурного? Ну и ну! 

 

– Вы очень ошибаетесь, – возразил Амброз. – Я никогда не занимаюсь парадоксами. Я бы очень хотел, чтобы мне это удавалось… просто я сказал, что человек может быть большим знатоком бургундских вин и при этом никогда не пить их наспех в кабаке. Вот и все, и это скорее трюизм, чем парадокс, не так ли? Ваша реакция вызвана отсутствием какого бы то ни было представления о том, чем может быть грех. О, конечно, есть связь между Грехом с большой буквы и действиями, считающимися дурными: убийством, воровством, адюльтером и т. д. Точно так же заблуждаются буквально все: мы, следуя примеру остальных, привыкли на все смотреть через социальные очки. Мы думаем, что человек, который причиняет зло – нам или нашим соседям – это дурной человек. И он действительно дурной – с социальной точки зрения. Но можете ли вы понять, что Зло в своей сущности есть что‑то уединенное, страсть души? Средний убийца как таковой – вовсе не грешник в подлинном смысле этого слова. Это просто опасное животное, от которого мы должны избавиться, чтобы спасти свою шкуру. Я бы сказал, что он хищник, а не грешник.

 

– Все это кажется мне довольно странным. 

 

– Ничуть. Убийца убивает по негативным, а не позитивным причинам: ему не хватает чего‑нибудь, что имеют не‑убийцы. Зло же, наоборот, полностью позитивно. Но позитивно в другом смысле. И оно редко. Безусловно, подлинных грешников меньше, чем святых. Что же касается тех, кого вы называете преступниками, – то это существа, которые, конечно, нам мешают, и у общества есть причины их остерегаться. Но между их антиобщественными действиями и Злом есть заповедное пространство, поверьте мне!

 

Было уже поздно. Друг, приведший Котгрейва к Амброзу, несомненно, уже слышал все это. Он слушал со скучающим видом и немного лукавой улыбкой, но Котгрейв начал думать, что «помешанный» был, может быть, мудрецом.

 

– Знаете, вы меня страшно заинтересовали, – сказал он. – Значит, вы думаете, что мы не понимаем подлинной природы Зла? 

 

– Мы его переоцениваем. Или недооцениваем. С одной стороны, мы называем грехом нарушение правил общества, социальных табу. Это абсурдное преувеличение. С другой стороны, мы придаем такие огромное значение «греху», состоявшему в том, что посягают на наше имущество и на наших жен; при этом мы совсем теряем из виду то ужасное, что есть в подлинных грехах.

 

– Но тогда что же такое грех? – спросил Котгрейв. – На ваш вопрос я должен буду ответить вопросом. Что вы почувствовали, если бы ваша кошка или собака заговорила с вами человеческим голосом? Если бы запели розы в вашем саду? Если бы камни на дорогах вдруг стали увеличиваться у вас на глазах? Так вот, эти примеры могут дать вам представление о том, что такое действительный грех.

 

– Послушайте, – сказал третий участник беседы, остававшийся до сих пор равнодушным, – вы, кажется, оба спятили. Я пошел домой. На трамвай я опоздал, и теперь придется идти пешком.

 

Амброз и Котгрейв после его ухода лишь поглубже уселись в креслах. Свет ламп побледнел в холодном дыхании раннего утра.

 

– Вы меня удивляете, – сказал Котгрейв. – Я никогда не думал об этом. Если это действительно так, то нужно все перевернуть. Тогда, по‑вашему, суть греха в том…

 

– … чтобы захотеть взять небо штурмом! – подхватил Амброз. – Грех состоит для меня в стремлении проникнуть запретным способом в другую, высшую сферу. Поэтому вы должны понять, отчего он так редок. Слишком мало людей и вправду желает проникнуть в другие сферы, будь они высокими или низкими, дозволенными или запретными. Святых мало. А грешников – в том смысле, как я это понимаю – еще меньше. И гениальные люди (принадлежащие порой и к тем, и к другим) – тоже редки… Но, может быть, много труднее стать великим грешником, чем великим святым.

 

– Потому что грех сугубо противоположен нашей природе? – Совершенно точно. Святость также требует большого усилия, но это усилие совершается на пути, который когда‑то был естественным. Речь идет о том, чтобы вновь обрести экстаз, ведомый человеку до грехопадения. Но грех – это попытка добиться экстаза и знания, которые никогда не были даны человеку, и тот, кто пытается их получить, становится демоном. Я вам сказал, что простой убийца – не обязательно грешник. Это верно, что грешник порой бывает убийцей. Мне приходит на память, например, Жиль де Ретц. Видите ли, если добро и зло равным образом вне досягаемости современного человека, общественного и цивилизованного, то зло недосягаемо для него в еще более глубоком смысле. Святой старается вновь обрести утраченный дар; грешник стремится к тому, чем он никогда не обладал. В общем, он вновь повторяет грехопадение.

 

– Вы католик? – спросил Котгрейв. – Да.

 

– Тогда что вы думаете о текстах, где называют смертным грехом то, что вы относите к незначительным преступлениям? – Заметьте, пожалуйста, что в этих текстах моей религии всякий раз появляется слово «маг», которое кажется нам ключевым. Мелкие преступления, называемые грехами, названы так лишь потому, что речь идет о магах. Потому что маги пользуются человеческими недостатками, рожденными материальной и социальной жизнью, как орудиями для достижения своей мерзкой цели. Позвольте мне сказать вам вот что: наши чувства, высшие чувства, до такой степени притупились, мы до того насыщены материализмом, что, наверное, даже не распознали бы подлинное зло, если бы нам довелось с ним встретиться.

 

– Но разве мы все равно не почувствовали бы некоторый ужас? Тот ужас, о котором вы упомянули сейчас, предлагая мне вообразить поющие розы? – Если бы мы были существами естественными – да. Дети и некоторые женщины ощущают этот ужас. Но у большей части наших современников условности, цивилизация и образование заглушили и затемнили природу. Порой мы можем узнать зло по его ненависти к добру – вот и все, причем чисто случайно. В действительности же Иерархи Ада проходят среди нас незамеченными.

 

– Вы думаете, что они сами не осознают зла, которое воплощают? 

 

– Да, я так думаю. Подлинное зло в человеке – как святость или гений. Это экстаз души, ускользающий от сознания. Человек может быть бесконечно, ужасающе дурным и не подозревать об этом. Но, повторяю, зло в подлинном смысле слова встречается редко. Думаю, что оно даже становится все реже.

 

– Я стараюсь следить за вашей мыслью, – сказал Котгрейв. – Вы хотите сказать, что подлинное Зло – это, по сути, нечто иное, чем то, что мы обычно называем злом? 

 

– Точно так. Жалкий тип, подогретый алкоголем, возвращается домой и ударами ноги убивает жену и детей. Это убийца. И Жиль де Ретц – тоже убийца. Но вы понимаете, какая пропасть их разделяет? Слово в обоих случаях одно и то же, но смысл его совершенно различен. Несомненно, такое слабое сходство существует между всеми «социальными» грехами и подлинными духовными грехами, но в одном случае речь идет о тени, а в другом – о реальности. Если бы вы хоть немного разбирались в теологии, то должны были бы меня понять.

 

– Честно говоря, я никогда не уделял внимание теологии, – признался Котгрейв. – Сожалею об этом, но, возвращаясь к нашей теме, скажите: вы думаете, что грех – это нечто оккультное, тайное? 

 

– Да. Это адское чудо, так же, как святость – чудо сверхъестественное. Подлинный грех опускается до такого уровня, что мы даже не можем подозревать его существования. Он – как самая низкая нота органа, такая низкая, что никто ее не слышит. Порой бывают промахи, падения, и они приводят в сумасшедший дом или к еще более ужасным развязкам. Но ни в коем случае не следует смешивать это с социальными злодеяниями. Вспомните апостола: он говорил о «другой стороне» и делал различия между благодетельными поступками и милосердием. Можно все раздать бедным и не обладать милосердием, можно избежать всех грехов и тем не менее быть созданием зла.

– Странная психология! – сказал Котгрейв. – Но в этом что‑то есть. Так по‑вашему, настоящий грешник мог бы отлично сойти за безобидный персонаж? 

 

– Конечно. Подлинное Зло не имеет ничего общего с обществом. И Добро тоже. Думаете ли вы, что получите «удовольствие» в компании св. Павла? Думаете ли вы, что достигнете «взаимопонимания» с сэром Галахадом? Это относится как к грешникам, так и к святым. Если вы встретите настоящего грешника и распознаете в нем грех, то, несомненно, будете поражены ужасом. Но, быть может, и не окажется никакой внешней причины, чтобы этот человек вам «не понравился». Наоборот – вполне возможно, что если вам удастся забыть о его грехе, Вы найдете его обхождение приятным. И все же!.. Нет, никто не сможет угадать, насколько ужасающе подлинное Зло!.. Если бы розы и лилии в саду вдруг запели этим рождающимся утром, если бы мебель в этом доме зашагала в процессии, как в сказке Мопассана! 

 

– Я рад, что вы вернулись к этому сравнению, – сказал Котгрейв, – потому что хотел спросить у вас: чему соответствует в человечестве эта воображаемая удаль вещей, о которой вы говорите? Еще раз – что же такое грех? Хотелось бы наконец услышать конкретный пример.

 

Амброз впервые заколебался.

 

– Я уже сказал, что подлинное Зло встречается редко. Материализм нашей эпохи, сделавший много для того, чтобы упразднить святость, сделал, быть может, еще больше, чтобы упразднить зло. Мы находим Землю такой комфортабельной, что у нас нет желания ни подниматься, ни опускаться.