Кончились. Я не писал 10 дней. Мне не хотелось и я говорил себе, что мне некогда. Что произошло за это время? Где был и что делал эти десять дней еще одной осени? Ничего не было. Мне кажется, пустыми были эти десять дней. Не с точки зрения событийности, а исключительно с моей - человека, который не умеет принимать решения, планировать свое время, для которого жизнь делится не на этапы, а на времена года. Я как календарь - оттарабанить очередные три месяца, новый сезон, а потом еще один. Как испорченная шарманка я повторяю - с каждым разом все фальшивей и фальшивей - один и тот же лейтмотив, скудный набор настроений: мне когда-то было внушено, что в определенные моменты именно это и должно чувствовать такому человеку, каким я бы хотел стать. Кстати, о становлении - "стать". Я упорно отказываюсь признать, что "становление" - работа над собой, работа на результат и во имя изменений. Я так любил говорить об обломанных хребтах и ногтях, что совершенно разучился их ломать и в самом деле. Желаемое оказалось настолько притягательным, что дейтствительное я возмущенно задушил подушкой в пропотевшей спальне. Итак, что же я должен испытывать осенью? Какие это такие чувства? Осень. ну конечно, это прелый запах листвы. Это шщорох автомобильных покрышек по асфальту - мокрый, липкий от разлитого бензина и намокшей пыли шелест, шорох, склизкое хлюпанье. Это значит, что мои пальцы будут становится холоднее и приятный озноб будет пробегать по холке, когда, прийдя с улицы, я буду усаживаться в ванну - с сигаретой и какой-нибудь книжкой. Осень - это редкие, очень редкие, может быть, даже одна-единственная - поездки на дачу. Это низкое небо, которое вздохнет из последних сил в конце октября и покажет синеву. Бледность ее расчетется, попадет в глаза москвича. Глаза заслезятся и снова опустятся к подошвам ног - и наступят ранние сумерки и тусклый лектрический сет и яркий - подземки и рев метро станет яростней, чем летом. Летом - ведь летом этот рев он отдает такой приятной прохладой, так приятно его слушать, когда спускаешься на полупустую платформу, укрываешься от раскаленного солнечного глаза и чувствуешь, как холодит мокрое от пота тело легкая рубашка, как золотистые, выгоревшие волоски стают дыбом на запястьях.
И так далее.
Все это я заучил, когда - когда-то, - прочтиал и сопоставил. Получил уверенность, что книжка меня оправдывает - значит, видимо, можно, правомерно сравнивать небо с текучим, а шорох с липким. Спасибо, что разрешили. премного благодарен. Печальней то, что я не боюсь эксперементировать со своими чувствами, а просто не хочу этого делать. Ну, может и хочу, но желание недостаточно сильно, чтобы свисать вожделенной марковкой с палки, привязанной к затылку. "не могу" - и ладно.
Надо бы ответить - погоди, а чего ты хочешь? Новых жмоций? Думаешь, синтезировать их у тебя выйдет? Ничего подобного. мы располагаем эмоциаями ровно настолько, насколько им обучены. Скорее всего, я угадал часть сути вещей - восхищение, радость и печаль становятся таковыми только когда мы их в этом их виде, в этом определении признаем, идентифицируем. А идентификация - просто сравнение с тем, что уже было нам преподнесено когда-то. например, вот так вот, как я и говорю - прочитанно. Или вот, например, подходит ребенок к маме - "мама, что со мной? Я и есть и пить не хочу, только и делаю, что гуляю и вздыхаю, и слезы на глазах, и чувствую себя неважно...," - "ты печален", - говорит мать - "ты, наверное, болен, от того и печален. Пойди-ка съешь котлетку". Еда...- хохохо, еще одна прекрасная тема. Я сейчас к ней верунсь еще. Но, короче - мне необходимо объяснить, что я вообще сказать хотел. Смотри: пример получше. "Мама, а что такое печаль?" - "А это когда..." и так далее. Поймешь ты сам, что такое печаль? Ничего подобного. Выберешь определение для своих ощущений из предложенного набора. И смелость самоопределения исчезнет. И лень навалится. И под шелест лысеющей головы ты и не заметишь, как научишься обходится определенным совершенно словариком.

А вот еще о еде. Кушанье. Запихивание в себя продуктов. У меня перед глазами сейчас картина из детства: плача и размазывая слезы по щекам я запихиваю в рот банан. Банан мнется и крошится, смешивается со слезами а я давлюсь и пытаюсь его съесть. Плачу-то я не от того, что банан невкусный: я упал на камни и коленку ободрал. И вот я плачу, упоенный заботой родителей, которые мне этот банан и подсунули. Такое интересное распределение ролей: искупление вины посредством съедобной полу-жертвы со стороны родителей и слезный экстаз божка, пожирающего жертву. Все довольны. У всех ощущение своевременности еды и своей роли. Слезы и мякоть банана. Сейчас вспоминаю и кажется, мне что еда - возвращаясь к моей излюбленной теме - в тот момент была самооправданием первой степени. Объясню - наверное, раньше надо было уточнить. Меня отец упрекал за то, что толстый был. точнее не упрекал, а так подшучивал. И мне это неприятно было. Я мучился от того, что стыдно становилось почти всякий раз, когда я поедал что-то сладкое или "официально" (в детской терминологии) не-полезное. А теперь, разбитая коленка решила сразу два вопроса, дала мне сразу две индульгенции: во-первых, я торжествовал от того, что заставляю кого-то чувствовать себя виноватым. Это ощущение и сейчас мне доставляет немалое удовольствие. Не знаю как тогда, но сейчас оно с меня груз ответственности снимает. Во-вторых - я получил право пожрать, совмещая это с жаостью к себе. Я слышал, что есть такие чудаки, которые во время секса покушать любят. Ну, вот у меня что-то вроде этого получилось тогда. Жалость к себе - покруче любого секса. Особенно, если она самим собой оправдана.
Сейчас уже не выйдет - себя жалеть - и опять же, где это я прочитал, чтобы сделать одноименную татуировку в мозгах? - плохо. Не достойно. Фу.


_______________________

Эссе о страхе.

Перед тем, как приступить к этой писанине, сделаю небольшое отступление: эта неделя, вот именно эта самая неделя с 12 сентября и далее, на семь дней вперед, будет посвящена написанию эссе. В день по эссе на какую-нибудь интересную мне тему. Вот сейчас о страхе. Я помню, как лет шесть назад внезапно подумал, что умею писать и должен стать писателем. Тогда я сел и написал небольшую заметку о страхе. Я уже забыл, о чем в ней было, но тогда мне показалось, что она неплохой вышла. Сочной. За шесть лет я писателем так и не стал. Чего мне только стоило отвыкнуть от мысли, что длинные сложноподчиненные предложения - прекрасная штука. Теперь я знаю, что это не так. Сложноподчиненные предложения - гадкая штука. Лучше всего - строчить короткими. Вот такими вот. Сейцчас я собираюсь вгрызаться в эту неделю своими рассуждениями, в надежде, что за неделю вобью себе в привычку, писать в день по несколько тысяч знаков. По нескольку сотен слов, соотвтетственно. И как можно больше коротких предложений. Наверное, в этом все дело.

Так, теперь о страхе.

Я сегодня подумал, что страх - одно из тех немногих чувств, которые нельзя подделать. Это нежелательное и ни разу не романтичное чувство. На рынке эмоций оно было бы вряд ли востребованным. Тем не менее, отсутствие свободных мест для журналистов не отрицает их огромной безработной армии. Так и страх - хотят его или не хотят он есть. И люди, говорящие, что они де ничего не боятся уж очень себе льсят.

Стоп. Перед тем, как писать о страхе, необходимо вспомнить, что вызывает страх лично у меня. Рискованное предприятие на ночь глядя - сегодня и так полнолуние, а значит спать я буду мало, а просыпаться много. Точнее, часто. Зато это вспоминание могло бы мне помочь определиться с тем, что такое страх, рассказать об этом вам, а потом уже (как это принято в эссе, раз уж это эссе), закончить все это месиво каким-нибудь выводом.

Итак. Первый пример. Посмотрел короткое видео про альпинистов. Прикрепив камеру себе на шлем, парень начинает ползти по скале. Он прерывисто дышит и двигается рывками. Видно, как напрягуются его предплечья, видно, когда он глядит под ноги, как из под шипастых ботинок вываливаются белые камушки и сыплются вниз. А "вниз" - это совершенно точно - самое малое 600 метров. Парень ползет, останавливаясь, чтобы вбить крепление и пристегнуть к нему карабин, попыхтеть, оглядывая швейарские долины у подножья, а затем - дальше. У меня вспотели ладони, сердце то и дело замирает - но чувство, которое я испытваю, наблюдая за этим балбесом - страх ли это? Нет, не страх. мне по настоящему не страшно, я просто ДУМАЮ о том, как бы испугался, если бы вдруг оказался - перенесся прямо в футболке и шлепанцах, - на этой горе, втиснутый в какую-нибудь расселину. Сидя в этом биваке я бы боялся. Это был бы страх. Страх падения, раздробленных костей (хоть я их и не дробил никогда) и боли вообще. Как таковой. Я могу легко представить себя растрепанного, посиневшего от ледяного ветра. Судорожно вцепился в острые камни, смотрю в стену перед собой и стараюсь успокоиться - нам ведь говорят, твердят с пеленок, что "головы терять не надо". Вот я и стараюсь ее не потерять, глядя в эту стену. Скрючившись застыл, разглядывая песчанник и гранит, а шею жжет альпийское солнце и, даже через страх, но только, чтобы его оттенить, проскакивает досада - "нет крема от ожогов". Шлепанец соскальзывает с ноги, с окостеневших пальцев и планирует вниз. невольно провожаю его взглядом. А альпинист ползет мимо. Вот это страх. Это усраться можно, что за страх, согласитесь. Вялый горожанин с одышкой от двух ежедневных пачек сигарет без мотка бечевки, а не то что снаряжения внезапно оказывается на Айгере - в районе пупка этого великана ("Айгер" - "Ойгер" - "Огр" - одно и тоже). Со мной такое было, когда в одних кроссовках, шортах и футболках мы однажды залезли на один из отростков Цугшпитце и оказались припечатаны к валунам вечерним ливнем. Это страх. Галочка проставленна. И на том же Айгере был страх. Тони Курц или Андреас Хинтерштойссер могли бы (как говорят немцы и, в данном случае, я) спеть вам про это песенку.

А вот если бы я полез на Айгер сознательно, после долгих подготовок, составления завещания, хладнокровного прсочета рисков - страха бы не было. Было то, что называют "щекотка для нервов". Говорят, альпинисты, банги-джамперы, парашютисты и куча других людей утверждают, что делают свои глупости ради прилива адреналина. Да, страх вызывает и такое. Но в случае профессиональных балбесов это приправа, заменившая основное блюдо. Я называю эту "щекотку" игрушечным страхом. Точно также можно окрестить и бесчисленные фильмы ужасов, комнаты страха, романы Стивена Кинга.

Я сделаю небольшое отступление. Сейчас, на этой стадии отделения плевел от зерен мы уже увидели (я так говорю. "мы увидели", как пишут в своих статьях какие-нибудь умные мужи, но на самом деле понимаю, что вижу один я, а вам предлагаю поверить на слово. Вы не волнуйтесь, я знаю, что никого не убедил, я просто так говорю - "мы увидели". Так вот, ) мы увидели, что а) экстремальные виды спорта и развлечений; б) синтезированные страхи - не являются страхами в первоначальном значении, в истинном значении этого всем знакомого чувства. Игрушечные страхи безобидны, так как поддаются контролю. Фильм можно выключить. Страховочный узел поможет преодалеть страх перед горой.

Настоящий страх заключен в природе человека, как животного. Это страх смерти в самом широком понимании этого явления. Точнее, отсутствии какого-бы то ни было явления. Даже нет. Смерть - это прекращение явления. Так вот, если для животного страх смерти выражается в прсотом стремлении избежать боли и защитить потмство, то для человека, который успел за миллионы лет обзавестись абстракцией, это же чувство выглядит намного шире. Смерть может произойти и без потери жизненных показателей. Смерть наступает с изменениями извне, нежелательными и обязательно обрывающими связи с предыдущей идентичностью. Смерть - это вторжение неизвестных и непреодалимых сил. А страх смерти - неопределенное ожидание этого вторжения. Следовательно, страх смерти - единственный возможный страх, единственный настоящий, пусть и во множестве вариаций. Страхом может быть чувство человека, едущего на пассажирском сидении в машине, которая несется по влажной дороге на высокой скорости. В жизнь его может ворваться некая непреодолимая сила. В виде арматурного прута в глаз. Или страх человека, наблюдающего, как его жена сбоирается бросить включенный тостер к нему в ванну. Грядущая непреодолимость тостера для него еще очевидней, чем для предыдущего его арматурина. Но самый стойкий и самый страшный страх - страх неопределенный.

Оговорюсь, я в этом эссе чуть ниже буду использовать категорю "бессознательного". Хотел просто, чтоб вы знали - я в бессознательное верю. Для меня это все то, что я знаю, но упорно не хочу осознавать. Такое бессрочное хранилище того, при виде которого всегда скажешь - "о боже, я ведь всегда это чувствовал, но почему же не видел? А-а-а, да это потому что я еще был не готов это признать, а вот теперь...". Короче.

Вот вам пример неопределенного страха. Моего страха. Неопределенного.

Поздний октябрь. Солнца не было видно весь день, хотя небо почти ясное. Солнце, вероятно, перебегало от одного облака к другому, не подарив земле ни лучика. Такое ощущение, что оно уже погасло (это я нагнетаю), погасло и эти его лучи - вялые мертворожденные дети, слишком мертвые, чтобы пробиться сквозь легкую белизну. Они падают на облака и отскакивают обратно, в черноту. Может быть, серебрят по пути упитанные самолеты и ракеты, может быть, их ловит золотая фольга спутников. В темно-синих окошках неба появляются звезды - бледные и тоже будто мертвые. Безучастные, без той милой сердцу опереточной злобы, радости, надежды, грусти и так далее.

Я выхожу на пустом перроне - остановка далеко за городом. Гул поезда стихает, белый хвостовой фонарь сливается с красным - семафора. Я иду по платформе, под подошвами хрустит асфальтовая крошка станции. Фонари, не сговариваясь, вспыхивают бледно-фиолетовым: шесть часов, осенний час фонарей. Ни на перроне , ни вообще в округе нет ни одного человека. Я это откуда-то знаю, хотя, и догадаться не сложно: будний день, далекий как от праздников, так и от массовых увольнений. Это дачное место. Его история безлика и склочна. Это стойло, вырубленное в невозмутимом лесном теле несколько десятилетий назад и утыканное некрасивыми, кричащими вразнобой домиками. Убогие представления об отдыхе - грядки, беседка, гамак, самовар, сплошной штакетник забора - уехали вместе с хозяевами в город. И что-то изменилось вокруг. Лоснящееся летом, осенью это место становится молчаливым и неопрятным. Говорят, если толстяк быстро похудеет, кожа на нем обвиснет складками, а лицо посинеет от неизбежных проблем с сердцем. Так и здесь. Везде несчастные обвисшие складки - забытая кружка с прокисшим молоком на столике, оставленные на вечную просушку штаны на бельевых веревках, хлопающий на ветру ставень, сорванный тем же втром флюгер в форме петуха, зарывшийся в грязь по самый гребень...
Я иду по проселочной дороге и выхожу в поле. Сумрак, спустившийся было с верхушек сосен, рассеивается и я вижу, как выцветшую фотографию, горизонт и тонкие полоски леса, жухлой травы, темной земли. Точки ворон беззвучно парят над оставленными пашнями. Тишина и тишина и ничего кроме нее.
И вот в этот момент и приходит страх. Я начинаю со всей возможной силой ожидать, ожидать того вторжения, той непреодолимости, которая принесет мне смерть на этой дороге, и пусть, повторяю, ту смерть, после которой я встану и пойду дальше, как ни в чем не бывало - я же не боюсь тостера или прыгающей по холмам арматурины. Нет, я не знаю, чего я боюсь. Я останавливаюсь и слышу только свое дыхание - резкое и хриплое, будто я уже вторые сутки ползу по Айгеру. Я жду - где оно? Где... И я понимаю, что ожидание кого-то притянет этого загадочного вторженца и пытаюсь стряхнуть это ожидание, но ничего не выходит и я ужасаюсь еще больше. Я трясусь и оглядываю горизонт. Внезапно я принимаю опоры высоковольтных линий за высокую темную фигуру, которая проваливаясь в землю по щиколотку идет ко мне. Огромная десятиметровая фигура донельзя истощенного человека. Сутулый, с обезьяними руками ниже колен он ковыляет, волоча за собой плуг. Я вздрагиваю, и видение исчезает. Я бегу, роняя мелкие предметы, бегу к себе домой, сжимая ключи в кулаке. Мои шаги глухо отражаются: воздух упругий и холодный. Я покрываюсь потом. Мне кажется фигура вырастает за моей спиной. Мне мерещутся силуэты - замершие в своем внимании: они стоят и смотрят. Неподвижно, как стоял бы я в роли преследователя, зная, что моя жертва бежит в тупик. Очень уверенное в себе спокойствие. Я начинаю кричать и кричу во всю силу. Я вбегаю в дом и зажигаю свет во всех комнатах. Я запираю двери и окна. Я растапливаю печь и единым духом выпиваю стакан водки. Меня бьет озноб.
Проходит некоторое время, приходит вгезапно понимание - к дому кто-то подходит....


Страшно? Мне вот очень страшно. Я дальше даже продолжать не буду.

__________________________

16 сентября.

Вчера не писал - был концерт, а днем я ездил по делам. Прошел собеседование в фармакологическую компанию. Там мне предлагали стать "менеджером по внутренним коммуникациям". Человек, который сидит на этой должности, вынужден целыми днями передавать информацию от одного человека другому, делая так, чтобы ни один из них не обиделся (даже если это сообщение об увольнении) и при этом все правильно понял. То есть вместо "бесплатное питание отменено" надо написать "срочный договор по оказанию кейтеринговых услуг компании ЭН расторгнут на неопределенный срок; о дальнейших изменениях в системе бесплатного питания и ее восстановлении будет сообщено в ближйшей рассылке". Я сказал им, что мне главное просто писать каждый день, но, видно, они восприняли это слишком буквально, предложив мне такую работу.
Мне пообещали перезвонить.

После собеседования я поехал во французский культурный центр - заплатить за Дашино обучение, оттуда - на бауманскую. Мы сидели с Анциферовым во дворике на Бауманской. У нас была маленькая бутылка немецкого пива. Я ее купил в магазине "Шпар" - та мекка, в которой мы запасались всякой снедью когда приезжали в германию. Московский филиал представляет собой обычный продуктовый магазин с маленькой витриной немецкого ассортимента. там я и взял бутылку Фленсбургера с фарфоровой пробкой.

Перед лавочкой была горка - очень низкая детская горка. Всего три ступеньки, расстояние между ними не больше 10 сантиметров и спуск - метра полтора накатанной нержавейки. Мы предположили, что основная ее часть скрыта под песком, и что горка, в принципе, может вести и к самому центру земли. "Всю задницу сваришь, пока доедешь", - заметил Пашка.

На концерт вечером пришло всего 26 человек. Слишком мало. Я сбился на паре песен, но в целом отыграли мы неплохо. Я выпил лишнего. Распускал руки и не заметил, как вся честная компания куда-то сгинула. Я остался один в вагоне метро и поехал домой.

Сегодня я гулял по парку и едва сдерживал слезы. Я казался себе совсем безнадежным. И кажусь до сих пор. Бесцелтные дни и эта склонность к повторениям. Я постоянно повторяюсь. - В музыке, в книгах, в высказываниях и поведении. Как же мне написать что-то новое, если я пропитан старым? Если я не могу покинуть рамки очень бюргерского, бумажно-бунтарского, игрушечного поведения?

________________

17 сентября

Встал поздно, пошел в душ. Сидя сгорбившись на днев ванной, потягивая сладкий дым первой сигареты я думал, что на день куча планов и я со всем справлюсь. В самом деле, что от меня требуется-то? Написать рассуждение о самооправдании, например. И описать какой-то - не помню уже какой, не такой, видно, давний случай. Чтоб людям поинтересней было читать. Ну, если вспомню, напишу. А сейчас - о самооправдании и совести.

Я думаю, что самооправдание - основа для любого человеческого поступка или стратегии действия. Почему именно самооправдание, а не сразу возвеличение или утверждение? Потому что человек (в те моменты когда только начинает себя осознавать, может быть, в детстве еще) не обладает собой, собственным "Я". Глядя на родственников, друзей, учителей и т.п. ребенок начинает копировать модели поведения и - мало помалу привыкает жить, потосянно сравнивая себя с этой моделью - одной или сразу сотней. Чем старше становишься, тем сложнее оглядываться - все равно, как пытаться следить за номерами домов, когда проносишься по улицы в разболтанных роликовых коньках. Свое собственное - естесственно, не такое, как тебе хотелось бы - "Я" вылезает на поверхность. Этот мутант, уродец, склееный из кусочков других людей (таких же мутантов) грозит испоганить тебе жизнь, "и очень просто", как сказал бы Полиграф Полиграфович.
Мне все сложнее и сложнее держаться какого-тио одного курса, вот я и мельтешу от одного угла к другому - такие дела.
Так вот. на этом неустойчивом участке самооправдание - то что нужно, чтобы не резнуться. Забитый ребенок, не знающий уже давно кто он и что правильно жмуриться всякий раз, когда кто-то проходит мимо или резко взмахивает рукой. А ролики едут и едут.
Когда кончиться этот этап наступет эра нового Франкенштейна - убого, наглого но прочно стоящего на ногах. И коньки, на которых я так легко летел под горку расплющатся. Я поплетусь. Зато спокойно сверяясь с номерами домов.

_________________________

Ерунду я говорю. на самом деле, я просто словами жонглирую. Тут такое дело.

___________________________

Стоит несколько дней не позаписывать свои мысли, какими бы скучными и плоскими они ни были, кто бы до меня их не высказывал, как чувствуешь жуткую тяжесть в голове. Как будто голова - забитый несовместимой и плохо переваренной жратвой желудок. Под спекшейся коркой тлеет огонь, разогревая до противной липкости мои уши, щеки мошонку. Тошно, липко и как-то пористо. Меня всегда пугала пористость. иногда мне снился сон, где мой палец становился черным и пористым, как поросшая мхом палочка или кусок пемзы. Я смотрел на себя и понимал, что весь в маленьких дырочках - наверное, меня ели жуки и я весь был трухлявым. Я стоял посреди комнаты во сне и боялся пошевелиться. Мне казалось, что стоит мне пошевелиться, как эти жуки очнутся и нападут на меня, а я, чего доброго, развалюсь на части. Пористые части.

Надо написать что-нибудь. Позавчера, 28-го сентября я стоял возле метро "Белорусская" и ждал Степу. Мы должны были идти на репетицию. Мне было грустно и холодно. Денег не было уже давно. Я брал сотни и тысячи у мамы, но и этот ручеек был не бесконечным, что верно то верно. Меня раздражало то, что я не могу сказать никому ни даже записать - "я сидел без денег". Деньги были, но я не мог отделаться от мысли, что беру их у своей небогатой мамы, а ей еще брата, кошку и отчима кормить. Да и жил я там же, с ними. Мне нужна была работа. Я уже отказался от нескольких предложений, а кое-куда меня и не брали вовсе. В редакции "Лайф Ньюс" мне сказали, оченивая тестовую заметку про женщину, укравшую у кого-то 15 миллионов: "очень слабо. нам не по пути". Так и сказали. Я расстроился тогда. Я до сих пор, блин, расстроен. "Слабо"...а в чем сила, г-н редактор?
Я стоял у метро и видел множество людей. они все бежали ко входу в подземку и толпились у дверей. Они протискивались, натыкались друг на друга и ругались. Возле метро расположен деловой центр. оттуда непрерывно выходят люди с пластиковыми кофейными стаканчиками, с телефонами и зонтиками. Они в черном и белом, много лысин и блондинистых женских волос. Каблуки глушили, даже, звук автомобилей с Тверской. Возле входа в метро стояли две старухи в платках. Одна из них держала в руке библию, а другая - поднос для подаяния. Они обес блестели своими очками и пели псалмы - высокими и противными голосами. В них было столько ханжества, как мне показалось, столько беспричинного и бесстыдного самооправдания, которое характеризует многих исто верующих, что я стал на них смотреть. Худая старуха повыше пела яростно и высоко подняв голову. Ее подруга (или сестра?) стояла по другому: полная, с опущенными плечами и головой, она подтягивала псалом чтобы только не замолкать и не оставлять свою спутницу петь одной. Я представил себе, что она думает о том, как бы поскорее попасть домой. Дома электрический самовар, радиоточка, маленькие кусочки сахара в блюдце, кошка дремлет на вязанной салфетке. Толстая старушка улыбаясь пьет чай. Улыбается сонно, как ребенок. Она, наверно, очень добрая и совершенно безвольная. Бедная старушка. Ее совсем, наверно, замучала подруга.

_________________________________________________

1 октября

Мои дни проходят однообразно в последнее время. Я уже не останавливаюсь на привал каждую пятницу и не снимаюсь с него, затоптав угольки веселья и беспечности в понедельник - я так и не покинул палатку с тех пор, как уволился. В прошлы раз, когда я месяцев пять просидел без работы у меня было существенное оправдание - я учился в магистратуре. Не очень хорошо и уж точно не прилежно, но время было, хотя бы на несколько часов по будням, занято привычными рабочими ритуалами: ранним вставанием, путешествиями на метро, т.е. какими-то обязательствами. Которые, впрочем, было несложно нарушать и переносить в зависимости от настроения. Тогда оно, как и сейчас, было мрачным. Я ходил подавленным, тускнел ото дня ко дню и не представлял, как ситуация может разрешиться вообще.

Наверное, если человек желает найти работу, он находит работу и дело с концом. Что тут рассусоливать, если ты решил поработать? Скорее всего, дело в этом "решил". Я не решал и, вероятно, не собираюсь никогда решать в пользу добровольного вкалывания на скучной работе. Интересных работ у меня не было. По крайней мере тех, что приносили бы достаточно женег на существования. Даже когда такая работа появлялась я постоянно избегал излишнего усердия в работе - не только потому, что мои любимые герои - Миллер, Буковски, Берроуз, Керуак и т.п. - презирают работу, как и всех тех, кто о них заботиться, нет. Я работу не люблю за ее непреложность и корень "раб". Это называется лень, скажете вы и будете правы. Конечно, лень. Но я считаю, что имею право говорить об этом именно с такой позиции. Я уже несколько лет работаю и до сих пор не испытал - ни в банке, ни за переводами, ни в редакции, ни с сумкой портье в какой-то квартире на старом Арбате, ни с телефонной трубкой продажника за столом - нигде я не испытвал упоения от работы. Удовлетворение от сделанной работы, то есть от завершения этой тягомотины - да, этого было сколько угодно, я каждый день выходил из дверей своей очередной потогонки с облегчением и довольный собой: мне казалось, что мое преодоление себя достойно внимания. Так оно и было - и то не для всех - покуда я учился. Совмещенная работа считается сложнее постоянной. Не знаю. На мой взгляд сложнее не разбавлять свои дни разными обязанностями, а сидеть на узком табурете своей функции.

Итак.

Самое приятное чувство в свободный осенний день - понять, что еще успеваешь. Все равно что. Пойти погулять, выкурить пару пачек сигарет или чуточку пописать. Как вот сейчас. Приятно поэтому вставать рано. Еще я вставю рано для того, чтобы не походить на карикатурных безработных - встающих после полудни, небритых и тупо таращущихся в одну точку. Впрочем, так я делаю постоянно. Еще я гуляю - слоняюсь по улицам неизвестно зачем и для кого. мне кажется, что прогулки помогают, вроде бы, что-то понять. Скоро на часах будет 7. В 8.30 я должен быть на таганке. Посмотрим, что из этого выйдет. Буду ли я там? И зачем? До какого времени мне там сидеть вообще? Что я забыл на этом концерте кроме большущей кружки пива? Я могу ее выпить и дома. Выйдет раза в два дешевле. Еще у меня есть абсент. Может, выпить рюмочку? Жалкое зрелище, совершенно точно.

Вот так я бы начал автобиограффический роман в стиле Миллера. Точнее в стиле подражания миллеру. Подражания подражанию. Ха-ха. Ведь яже ни во что не верю и мню себя постмодернистом, поэтому скажу- "миллеровский симулякру". Заодно удовлетворю свою страсть к сочинению научныхз определений. Псевдонаучных. Симулякровых. ну вот опять. Я чертов графоман.

Итак. Начал бы я так.

"Я просыпаюсь около 7, встаю и иду в душ. Мои домашние - я живу с матерью и братом - в это время уже уходят в школу. мать преподает русский язык и литературу, брат учиться в 10 м классе. Я выхожу черезх полчаса из душа и ложусь обратно в кровать. Я обманываю свое тело и совесть утренним душем, чтобы отрубиться еще на час. Делать мне нечего. Сегодня суббота. Работы у меня нет, денег тоже. Планов никаких. Я перешел в "ждущий режим" без официальной указки к действию. Я перестал ходить в качалку и перестал бриться регулярно. Волосы на моем лице торчат в разные стороны. Кроме того я стал невоздержан в выпивке и крении. мои глаза постоянно красные, а щеки чуть-чуть надулись. Еще пару месяцев жирной пищи и двуойных виски и они станут совсем одутловатыми".

Ужасно, правда? Столько жалости к себе. И затаенное, нетерпеливое ожидание оправдание - ну, сейчас на меня снизойдет, давай же, давай... - так и хочется укусить себя за зубы.

_________________________________

2 октября

Я проснулся у Дашки. Я просыпался у нее последние два года и уже привык видеть ее светлую голову рядом с собой на подушке. Мне с ней легче - как быть счастливым, как работать и что-то делать, так и не делать ничего. Опускаться, радостно перекладывая на нее часть своей надуманной ответственности. Она, помимо нашей воли, превратилась в маркер, в ярлычок определенного периода, который, пожалуй, давно кончился. А все, что происходило после - всего лишь производные этого периода. Ответвления.

Я умылся, оделся и сел на кухне с какой-то книгой. Я пил кофе и кашлял от легкой боли в груди. За окном была осень - во всей ее непреложности. Страшная, холодная и сырая. Ее ветер в московском октябре еще несет уютные запахи, которые так часто чувствуешь в холодное время года где-нибудь в европе. Даже в Москве эти запахи бывают. Пахнет кофе, хлебом, легкими духами из парфюмерного магазина, бензином и жухлыми листьями. В ноябре станет холоднее и запахи исчезнут. Нос будет заложен, а мокрота будет сочиться из глотки, заглушая вкус табака и пива.

Понедельник. Я иду по улицам из одной квартиры в другую. Обе пусты и покинуты рабочим людом - Дашей и моими родственниками. Работа для них - самооправдание. Мне его тоже хотелось бы. Я знаю, чем хороша работа. Она забирает у тебя большую, лучшую часть дня. Снимает с тебя ответственность за то, как ты его решишь провести. Когда приходишь после работы домой - вот тогда и расслабляешься. Можешь позволить себе любое свинство - "я же работал". Читай "сидел весь день, вполовину так хорошо как мог, делал определенный набор определенных действий". В работе нет драматизма, но большинство людей считают, что ежедневные вылазки на "пост" - геройство еще то. Ведь они всегда могут сравнить себя с безработным вроде меня. Если посмотреть, мои дни сливаются в один. Я ничего не делаю. Пишу по несколько абзацев в день, лениво листаю сразу несколько книг, отчего у меня под конец дня страшная каша в голове. Ищу работу я тложе левой пяткой - пару-тройку вакансия смотрю и успокаиваюсь.

Мне хочется залезть в упаковку. Такая красивая коробка с куклой - мной и кучей разных увеселительных и декоративных деталей моей жизни. Хочу, чтобы мой быт и повадки были кем-то описаны или засняты. Но засняты так, как это сделанно в фактурных фильмах. Я хочу быть симулякром писателя, журналиста, учителя, любовника. Мне другого-то и не надо, думаю я. Теперь я понимаю.

Завтра у меня концерт. Я снова выйду на сцену со своей акустической гитарой и паршивым вокалом. За мной разместятся барабанщик, контрабасист и соло-гитарист. Мы будем играть рокабилли и делать вид, что нам очень весело. Заработаем немного денег.

Половина 12-го. Настоящее сатори. Первая половина дня, 23-го июня 2011-го года. День зафиксированный, потенциальная история. Сижду и пишу происшествия, переживаю за множество выборов, за невыполненные общеания, за опоздания из-за неорганизованности и т.п.
Внезапно я ощущаю, что нахожусь здесь и сейчас, все прпоблемы внезапно перестают казаться значимыми, разрушается страх и предчувствие и складки над глазами разглаживаются. Я чувствую, что я есть, здесь и сейчас и есть-есть-есть и на самом деле здесь. Я наконец-то понимаю, что прав и право имею и вообще имею, все что угодно – весь мир внезапно приручен и свернулся клубком у меня на коленях. И я настоящий. Наконец-то.
Как все глупо и пусто без этого чувства.

Как найти нужные слова в море смыслов и значений? Как понять, где то, что является действительно тем, о чем ты думаешь?
Как записать это?
Я вижу: заснеженный камень, от которого отталкиваются чьи-то босые ступни и полет, сначала медленный, будто отрыв ракеты от земли, а потом, когда уже нет сил бороться с тяготением и отпускаешь самого себя, в надежде не сломать ногти о камень внизу, рывок - и губы растягивает ветер и рвешь головой облака.

Я вижу: фарфор и прессованная древесина столешницы, я вижу солонки и перечницы, вижу кафе где-то там, где нет места самооправданием - они уже вросли под кожу тех, кто питается за этими столиками. Это кафе для здоровых людей, перевалочный пункт, а не зоспис всяких амбиций. На столе пирог и его крошки - может быть, их число оправдает твое присутствие здесь и отсутствие в том месте. где бы ты хотел себя видеть? Может быть, за письменным столом перед своей работой? Работа - я как крестоносец ищу работу как крест господень, но что я буду с ним делать, когда найду? Что мне делать с такой гладкой и хорошей работой, если я даже не смогу за нее приняться?

Я вижу распускающийся молчаливый бутон в своей голове и утоньшающийся стебель, несущийся к небу. Я вижу сорванные тормоза, чиркающие по ободам спущенных колес и покрышки несущиеся за машиной. Я не способен управлять воспоминаниями и не способен записывать то, о чем думаю в трамвае или троллейбусе. решение простое - упражняться, но целенаправленная деятельность - что же в ней фальшивого?

Я зашел в магазин "Республика". там столько товаров с намеком на уникальность. Все они должны подчеркнуть индивидуальность. Но на деле создают ее. Неудачно. Не создают ничего, кроме багажа бесполезного.

Я вижу самолюбование от никудышного текста.

Будь я скульптором или, скорее, художником, сделал бы я такую штуку. Я бы купил в магазине одежды старый манекен, который изображает мужчину. Принес бы его домой. Отрезал голову. Распилил ее аккуратно вдоль: от макушки до подбородка. Затылок я бы выкинул. Или использовал как пепельницу. Оставшееся лицо , похожее на маску, я бы установил на четырех спицах, по две спаянные и снабженные на спайках крючками. На эти крючки я повесил бы макушку и подбородок. Маска покачивается как лодка на крючках. Глаза манекена закрыты. Я бы ему их закрыл как-нибудь. Будто он спит лицом вниз в гамаке без сетки около лица. Внутри лица, от макушки до подбородка я бы протянул плотную резинку. Туго натянул бы ее. А перед этим продел ее через кольцо посредине металлического стержня длиной не более 15 сантиметров. Стержень был бы из цинка. На оба его конца я надел бы резиновые шапочки. Из плотной резины, чтобы плотно сидели на концах стержня. Такие плотные и упругие. Каучуковые. Стержень находился бы в равновесии. А потом я качнул бы маску. И стержень закачался бы в своем свободном кольце, но не смещая центр тяжести. Как качели начал бы качаться. И каждый раз, когда резиновая шапочка ударялась о внутренность лица – о щеку, нос или губы, она бы отскакивала и ударялась о прямо противоположную точку с тем же результатом. Куда придется удар определяла бы амплитуда раскачивания спящего лица.
И назвал бы я это «Опыт самосознания».
Вопрос: почему?

Вот сидишь на крыше вагона, едешь куда-нибудь за город. Электричка ревет на пергонах, разинутые рты радиаторов провожают безучастным взглядом: машины дачников урчат перед шлагбаумами. Первая зелень на березовых веточках, первые одуванчики под пнями, первые пропалины от сгоревшей сухой травы. Кое-где она еще тлеет. Несешься и голова твоя дергается: стараешься увидеть все. Вырвать из ленты пейзажа каждую деталь. Но через пару остановок устаешь и только улыбаешься вечному и неизменному своему солнцу, зеленой обшивке вагона, тонкой кишке электропровода над головой. Имеет смысл только то, что не меняется. Пейзаж – штука ненадежная. Существует он только в движении. И увидишь ты только огромное. Незначительное – все эти детали – за этим обращайся к фантазии.

Не ограничивать себя в попытках что-то «создать». Возможно, со временем придет нечто вроде опыта. Красиво было в Трире. Около семи утра, после возвращения из Бельгии (там мы провели два дня, в Брюгге и Остенде), я вышел из дома. Туман лежал на городских крышах. Было сыро и холодно. Из труб тут и там вился дымок. Древние римские ворота – Порта Нигра – лежали в сумраке на площади. Листва покрывала улицы. Редкие автомобили – блестящие и чистые – катились по шуршащему асфальту.
Я перешел Мозель по Римскому мосту, свернул на Ремерштрассе и стал подниматься в гору. Мариенберг. Сверху, спрятавшись за кронами рыжих вязов и кленов стоял десятиметровый монумент, изображающий Деву Марию. Из макушки у нее торчал стальной штырь с нанизанным на него нимбом. Я прошел мимо домов, выставленных на продажу, поглядывая вниз. С каждым шагом я поднимался все выше над городом и каждый шаг приоткрывал несколько метров спящего воскресного Трира. Я прошел мимо особняка Франца Шуберта, мимо замка Валлерстайнов, в котором расположился Бундесвер и вышел с отрога горы на узкую дорожку на хребте. Долина отсюда была не видна. По обе стороны от дорожки зеленели луга. Слева стояло здание эпохи классицизма – духовная семинария. Слева, метрах в двухста, молчаливо стоял лес, оцепенело пялясь на меня. Дорога петляла. То тут, то там валялись орехи и яблоки из садов – по пологой земле они катились и застревали в водостоках. Коровы паслись возле семинарии, спокойно глядя своими влажными глазами.
У ног Марии я присел на ступеньку из песчанника. Она была испещрена подписями тех, кто поднимался сюда когда-то. «Егор Матвеев, поручик его императорского высочества, 1899». «митя и Маша были здесь». И так далее. Я вырезал свое имя и пошел дальше.

Я из тех, кто становится полным говнюком, когда мне везет. А везет мне не так уж часто, так что все пока в порядке.
Недавно я организовал выездное мероприятие для нашей редакции. Как говорит один мой коллега, это было «феерическое безумие». Под ледяным мартовским ветром, на открытой эстраде парка кучка дебилов сажали (или, как говорит наш главред, «садили») деревья в промерзшую землю. Сугробы нависали над узкими ямками и слова спонсоров этого безумия заглушались скрипом лопат по окаменевшему песку. Репортеры снимали энтузиастов, больше половины из которой были подставными утками, а в это время на эстраде истошный голос бесплатной ведущей пытался привлечь внимание сотни закоченевших детей. Дети вяло реагировали. Им было плевать на выступления, на конкурсы и шутки в духе г-на Онищенко: жадными глазами они пожирали мешки с подарками. Потом начались драки и слезы. На всех подарков не хватило.
Я гордился этим праздником. Пусть и паршивым с точки зрения логики и гуманности. Я многое сделал, чтобы все это действие вообще состоялось. Когда все закончилось, я, гордый и усталый, начал пить. Пил еще в машине, пока мы с водителем развозили оборудование, продолжил дома, в компании своих музыкантов и одноклассника, безработного художника. Я много кричал и требовал восхищения. Около 2-х ночи, не дождавшись ничего похожего, я отправился спать. Упал на кровать в одежде и проснулся около четырех утра. Дашка спала, отвернувшись к окну. Огромная луна светила ей на задницу. Я попытался вспомнить, почему я не раздет и ощупал карманы. «где телефон?» - спросил я Дашу. Она, будто и не спала, сказала: «На кухне. И я его почитала. Можешь собирать вещи».
Я пошел на кухню и выпил воды. Живот болел, глаза не закрывались. Все лицо отекло. Я чуствовал усталость и досаду: опять из-за мелочей. Мелочи… слишком многое становится мелочами, когда думаешь о себе хорошо. К счастью, это нечасто со мной происходит.
Хотя, самобичевание не существует без самолюбования. Эти средневековые милые словечки всегда рука в руке прогуливаются.
У меня есть хомяки. Двое. Один уже старый. Ему год с небольшим. А другому – месяц. Толстый и старый, первый хомяк трогателен в своей беспомощности: маленький грызет его и гонит из домика. Старичок пищит и машет короткими лапками. Они торчат из его жирного животика. Маленький хомяк прыгает на него и норовит пощекотать.

Рано или поздно человек вынужден признать. То или иное, признавать приходится неизбежно. Например, что пора побриться. Сменить носки. Сбросить вес. Наконец, признать, что большая часть жизни позади. Или, возможно одновременно с этим, признать, что в минувшей половине ничего особенного не произошло. Точнее, ничего особенного ты и не сделал, хоть столько раз собирался. Сначала, конечно, не признаешь. А только смутно чувствуешь. Принимаешься, повинуясь смутной дрожи, мурашкам под рубашкой говорить о том, что не было условий. Подходящих условий. Потом говоришь, что было мало времени. Говоришь, что столько времени ты искал себя, что как-то не успел. Пару раз выбрал не ту дорогу. Может быть, оступился. Еще говоришь (если потребуется, в зависимости от собственной пытливости, притворной, как и само понятие «дела»), что виновата среда. Что окружали тебя ленивые и бесполезные, пустые люди. Что массовая культура прогнула тебя. Навалилась тяжестью столетнего хлама посредственности. Если ты достаточно глуп и жалок, ты еще добавишь, что тебе надо было кормить семью. Зачем ты ее завел (вспомни: именно из-за стыда и поиска оправдания тому, что до настоящего «дела» ты дальше, чем был несколько лет назад), ты не расскажешь никому. Ну а потом происходит самое интересное. Внезапно ты понимаешь, что оправдать себя очень легко. Что глушить, в общем, нечего: оправдание не требует усилий и комфорт от собственного состояния, которое ты привык стыдливо прикрывать, уже давно оправдан в глазах других. И вот ты, спокойный за эти другие глаза, смотришь в собственные. И признаешь.
Как описать это признание? Что происходит перед тем, как ты заплаканный, пьяный и жалкий спрашиваешь: Что дальше? Спрашиваешь, не в силах преодолеть «склонность» к позе, теперь уже ненужной.
Признание выжигает все, под аккуратным панцирем твоей круглой идентичности. Во-первых, все, на что, как тебе казалось, ты имеешь право (как будущий человек «дела»): курево, выпивка, предательства, высокомерие, лень, обжорство, глупость – все это становится бесполезными аксессуарами без основного каркаса. Ты увешан ими. Теперь это твои грешки. Твои стигматы. То, чему, даже ты сам, не находишь оправдания. Итак, во-первых, повторимся, твои самооправдания разваливаются. Почти одновременно. Колонны твоей самооценки рухнули. Во-вторых, у тебя не остается «потом». То есть, самооправдания на завтрашний день. «Потом» превратилось в «уже» и идет рука об руку с гундосящим «пооооозднооо». Короче, наступает признание. Осознание себя, как обычного. Как того, кого ты презирал и ненавидел. Получается, что пока они, ненавидимые, обычные собирали по кирпичикам свои бомбоубежища, ты носился по грязному пляжу, пытаясь подражать морякам. Но ноги ты не мочил. Волна идет на берег, а ты стоишь и думаешь, сквозь смертельный ужас и тоску, что неплохо смотришься,. Обреченный и прекрасный. Никак нет. Не прекрасный. Одышливый, лысеющий толстяк с вялым подбородком. Любовь к самому себе полюбила себя и ушла к морякам на гребне. Отворачивается смотритель маяка. Бесполезная жизнь оканчивается точно так же. В этом «бессмысленно» куда больше, чем можно себе представить. Скорее, это даже безжалостно. Жалость, все же, смысл имеет.

О том, что происходит. Обо всем. Можно рассказать. И рассказать хорошо и красиво. И даже пусть некрасиво. Но приятно. Покачиваясь на рессорах хорошего рассказа, так сказать. Опыт языка и чувство стиля требует труда. Не забывай. Ты не знаешь, как долго, но знаешь как сложно и знаешь, как вяло поднимаются твои руки. Ноги месят талый снег, похожий на грязное картофельное пюре. Застреваешь в частоколе повседневности и «потом» вышито на твоем гербе. И одна и таже песня, плаксивое нытье и вопросы и грязные руки. Ты не устаешь, так как усталось приходит от преодаления или от безделья. От одного ты бесконечно далек, впрочем, как и от второго.
Ну что, снова оправдает тебя дорога? Не будет ли тарелка мелкой, хотя, расчитывал ты ну никак не меньше, чем на миску или целую супницу. Дорога. Белая лента понесется слева и костлявые березы справа и будет стекать вода по дворникам и будет подбрасывать нас на лежачих полицейских в маленьких городках. В Смоленске банка пива, в Бологом какой-нибудь бутерброд и снова в дорогу. Разговоры и неловкие молчания. Закаты и рассветы. Целофановое небо, облитое клеем последних морозцев. У обочины стоишь, смотришь в лес, настороженный ветер шевелит волосы, задница отекла от долгого сидения, горло саднит от сигарет. Прыгнуть на сидение и все дальше и дальше и первое солнце на петропавловском шпиле орет побудку. И новые новые подъезды, ответственность и глаза повсюду и снова сигареты с кофе. Мягкие кровати странных номеров и пустые бутылки. Крошки от хлеба на полу и стыдливая потребность запереться в туалете.
Кончается день и дорога и оправдание так и не достигнуто. Ты всего лишь бежал от дерева, натягивая резинку. Твои проблемы куда глубже, чем тебе кажется и дело, даже, не в том, что земля еще промерзла на полметра. Дело в том, что у тебя нет ни желания ни духа обгрызать корни или их обкапывать.
Ночной водитель
Мокрый асфальт. Гудение мотора. Тишина и полумрак. Блеск восковых пальцев на руле. Где-то на периферии зрения – фрикаделька пассажирской макушки. Сквозь сон глубокого Подмосковья несется бодрствующий двигатель и пара глаз чуть выше над ним. Один - пусть и не спят миллионы, а где-то уже утро – все равно один. Часовой у заброшенного склада буднего дня. Позади километры, впереди мили. И наоборот. Сколько времени займет погружение, капитан? Пару лет. Или эта одна ночь Лента дороги. Почему лента? Что за штамп? Это диафильм, крутящийся на скорости. Тоже лента. Так сложно отказаться от привычной тропы и шагнуть на наст целины. Долго будешь стоять – провалишься. И это стереотип. Наст этот.
Ты знаешь что ты хочешь сказать? Нет.
С каждым днем мы старше. Мы ближе. Мы дальше. Мы изменяемся ровно настолько, сколько позволяет незамечать. И непозволяет застыть. Мы маемся. Маета, заламывание рук, стоны, прыжки по головам.Ф раздутые животы, плохая кожа, надежда – с каждым днем все истеричнее кричим о том, что где-то недодали. Уверенность и оптимизм не для сырой местности. Не для бобровых воротников.
Развлечения становятся скромнее. Мы опускаем головы. Если не можешь улететь на солнце, лучше на него и не пялится. О чем ты?
О себе. О том, что заставляет меня истерично – бобровый воротник – заламывать руки – требовать – убегать – ныть – предавать – онанировать.

Так как у этой истории нет начала, то нет и конца. А раз история без начала и конца она и не история вовсе. В таком случае, назовем ее просто «глава».
ГЛАВА __
- Какие школы, блять? Где ж ебаные дети, я не вижу! – мой водитель стряхнул пепел на сидение и выключил двигатель. Я махнул рукой за окно:
- Там.
В стороне от Ширяевской улицы стояло красное кирпичное здание школы. С улицы его видно не было: высокие сугробы и начавшаяся метель красили все белым. Дворники елозили по стеклу.
- Ну, все, ждите. Скоро буду.
Я вышел из машины и попрыгал на месте, прежде чем закрыть дверь. Я за нее держался. Поправил ноги в тесных ботинках, повесил сумку на плечо и пошел по снегу.
Рабочий день шел к концу, и я весело насвистывал. Радовало еще и то, что работа в этот день работой и не называлась, даже: мне надо было развезти по школам плакатики. На них были описаны призы и условия конкурса детских рисунков. Его проводила редакция: по нашему замыслу, дети нам пригодятся при продвижении журнала и спонсоров. «Продвижение» - за этим словом, скорее всего, прячется какой-то мужик, толкающий его гигантской и тяжелой лопатой для снега. Движком. Так они называются – узнал, когда заказывал инвентарь для церемонии награждения этих самых детей. Церемония запланирована на 19 марта на сцене посреди заснеженного парка. Сцену (накануне возил редактора ее осматривать) предстоит откапывать, прокладывать к ней ледяные траншеи-дорожки, обогревать, сушить, обустраивать, заказывать ведущего, детский хор и танцоров. Детских, конечно. Редактор посмотрела на сцену и сказала: будем чистить. Вот я и заказал нам движков. Три штуки. Еще тачки, лопаты, перчатки, рубероид, брезент. И 15 тонн торфа. Он нам потребуется для того, чтобы окопать саженцы лип. И еще – кирку на длинной ручке. Это входит в наш замысел – посадить деревья. Очень экологично. Журнал у нас такой. Вот и придется искать мерзлую землю под снегом, рубить ямы, пихать туда трехметровые липы и закапывать торфом. 16 штук. Сначала хотели 100. Передумали. Когда все только начиналось (не история, а подготовка к акции), я спросил: а почему не позже? Мне сказали, что 19 марта – Международный день леса и рекламировать нам себя лучше в этот день. Я решил, что безумие имеет право на рекламу и стал искать парк. Выбрал Сокольники – живу, все-таки, напротив. Удобно.
Я подошел к школе. Охранник со светлыми усами дружелюбно посмеялся над моей фотографией на пропуске и проводил к завучу. Ей, толстой усатой женщине, я и отдал плакатики. Три штуки. Охранник сказал что-то о погоде и вышел со мной покурить. «Совсем охренели» - пожаловался он, показывая на детей в снегу. Они дрались лопатами.
Я вернулся к водителю и мы поехали дальше, в интернат для глухих. Увидев, что я потянулся к ремню, водитель заметил: «Не пристегивайся, одна хуета». – «В смысле?» - «Если врежемся, челюсть себе сломаешь. Зачем тебе, бля, такое?» - «А если не пристегнусь?» - «Да сразу откинешься и делов». Он засмеялся, дав понять, что это шутка и врезался в маленький сугроб у обочины.
Водитель быстро пришел в себя, завел заглохший мотор и выехал обратно на дорогу. «Ну, бля, ты меня заболтал» - сказал он с обидой.
Мы встали на светофоре на пересечении Короленко и Богородского. Настроение у меня ухудшилось. Не из-за сугроба. Просто понял, что радоваться особо нечему. Я угрюмо смотрел на джинсы, натянутые на коленях и думал одну простую мысль. Каждый день я просыпаюсь с ощущением возможности и каждый день я упускаю эту возможность, как сказал мне друг один, «все равно любя себя за то что просто ОСОЗНАЛ ее». Ты просыпаешься…да представьте себе! Сейчас представьте: все, что кажется хорошим в нас самих – это представления о наших достижениях – блеклые тени и грамоты на стене, и самое главное – какие-то обрывки фотографий, на которых мы, вероятно, в каком-то параллельном будущем – ковбои в прериях, мессалины и мученики инквизиции – герои, святые, труженики, блаженные лентяи, дети миллионеров, подброшенные сантехникам, космонавты, капитаны подводных лодок, писатели, художники, любовники, друзья, враги и еще кто угодно. Мы смотрим – Я смотрю, вы же как всегда будете открещиваться – я смотрю на эти фотографии и, даже, делаю шажок навстречу. Потом вижу свои бледные волосатые ноги на пороге - а за порогом долгая дорога вся в битом стекле, камешках и с часовыми в еловых ветвях – и поворачиваю на кухню. «Надень хоть ботинки и пиздуй» - нельзя. Надо сначала помыться. Причесаться. Пожрать. И забыть. И сочинить кучу самооправданий, погрузиться в мед самоласкания и сказать себе – «Все отлично, да погляди ты вокруг, ты еще успеешь. Столько мудаков, ты лучший среди них, зато ты не…зато ты да…лучше пойди орехов съешь. Отложи эту книжку – она же новая, это сложно – возьми старую. Трахни сам себя между бровями и успокойся и не пыжься. Разорвать и без того разорванные клочки фотографий. И все равно не удается от них избавиться. Заняв чем-то день, извлекаю их – и радуюсь. И засыпая – самое страшное – я ловлю себя на том, что, может и не так камениста дорога. И может это я просто так ленив и прочее… но это значило бы смыть с себя этот мед и накрыть чехлом свою подзорную трубу в башне из слоновой кости.
Порог запылился. Я все дальше от дороги. Будемте спать, господа!

Сидя на паре, замечаешь, что преподаватель дремлет. Тяжело вздыхает и все-таки продирается сквозь собственные строчки. Ненавидит всех, кого приходится цитировать и того, кому все это рассказывает. То есть меня. Мы с ним, то есть с ней вдвоем в аудитории. Половина седьмого. Восьмиэтажное здание университета опустело. Я представляю большое голубое здание со стороны проспекта: горит неоновая подсветка на карнизах и штук десять окон. Деканаты, диспетчерские и такие аудитории, как эта.
Первый раз я очутился здесь еще задолго до поступления. Мне тогда было лет 11. Мы с отцом пришли сюда по каким-то его делам. Это была раньше его аудитория. За 11 лет она не изменилась ни капельки. Те же стулья с зеленой обивкой, пианино в углу и городская равнина за окнами. На стене картина, изображающая крестьян на крестном ходу. Отец оставил меня в этой аудитории и ушел. «Посиди немного», сказал он, и я остался сидеть, болтая ногами. Я думал тогда, что это очень некрасивое здание: двери как в метро, лифты как в подъезде, пыльные коридоры, похожие на больничные.
Преподаватель отпускает меня. Я говорю свое «всего доброго» и ухожу вниз, по темным лестницам. Шесть лет я учусь здесь. Осталось еще 5 месяцев. Я думаю: как это связано, эти коридоры, аудитории и пластиковые стаканчики с тем, что будет дальше? Моя жизнь с 1988 года разграфлена следующим образом: 1 – 3 – не помню; 4 – 5 – провел в Германии…. Дальше идут незначительные по содержанию но четкие этапы существования. Их легко представить так: 1 – 3, 5 – 9, 10 – 11, 1 – 2, 3 – 4, 5 – 6. Вся классификация определена рамками учебного года. То есть, каким-то заведенным порядком без альтернатив. Бунтари без причины остались в прошлом, а Ахилл даже не пытался обогнать черепаху.
Я спускаюсь на первый этаж. Двери и правда как в метро – бьют замешкавшихся по спине. Я не мешкаю и вылетаю на морозный воздух. В промежутке 1 – 2 я выбегал, сутулясь и шугаясь от прохожих, почти бежал к метро, кашляя от первых сигарет. В наушниках по весеннему-зябко вопил Брюс Спрингстин и саксофон взрывал апрельские облака. Сумерки: синее небо кажется непривычно высоким, ноги не месят рыхлый снег, а стучат каблуками по сухому, мышиному асфальту. Удар каблука о тротуар, резкий и звонкий гонит зимний сон, только для того, чтобы бодрость задохнулась в первом теплом смоге и не набрала мелочи на выпивку.
Взгляд устал за 6 лет. Видишь одно и то же. Жаловаться становится обычным делом. Эти блоги – пальцы задыхающихся в Толедо, корчащиеся под июльским солнцем. Они пролезают сквозь частую решетку и синеют на глазах у зевак. Любой пост, как шевеление этого пальца – великолепное самооправдание. «Я еще живой!». Да, пока еще да. А потом жизнь и кончиться – нытье станет более адаптированным. «Стань ты уже повзрослее» … а самое главное, эти пальцы так ненавидят таких же, как они: ведь приходится тратить силы, чтобы отпихивать других задыхающихся в одиночке на пятьдесят человек. Нам не хватает одной роли на всех! Не может быть больше одного деревенского дурачка, пидора или священника! Не создашь ведь профсоюз «молодых и уникальных»? А если создашь, он разбежится через день: всем станет ясно, что «уникальный» придется зачеркнуть, а без него собрание превратиться в сборище унылых и вечно недовольных нытиков.
Нельзя ненавидеть людей. Это я не от большой любви к человечеству. Я, как и большинство, эгоист. Не лучше и не хуже. Самое печальное, наверное, понять, что не имеешь права на особое отношение, так как особым тебя никто не назовет. Большинство. «ну и не выебывайся».

Поезд остановился у станции. Конечная. Из вагонов выплеснулись люди и побежали к выходам. Молодые люди лавировали, ссутулившись и наступая на чужие задники ботинок. Катились тележки и тащились сумки. Кто-то с воплем упал и, уцепившись за лавку, вытащил себя из потока. Наверху, на гранитной лестнице стояли трое милиционеров, что-то обсуждая. Они прижались друг к другу, чтобы их не очень толкали бегущие люди. Они казались напуганными. На маленьких бритых головах сидели непропорционально огромные сизые ушанки. Один из милиционеров обеими руками держался за портупею, будто неся за плечом тяжелый мешок.
По опустевшим вагонам быстро шла толстая женщина в форме работника метро. У женщины были короткие светлые волосы. На затылке они чуть вились, и иногда их беззубо прихватывали складки на шее. Она помахивала палочкой с плоским кругом на конце. Одна половина была зеленой, другая – красной. В предпоследнем к концу поезда вагоне контроллер задержалась. Там, развалившись на угловой лавочке, под огромным и ржавым огнетушителем спал мужчина.
Одетый в пыльный пуховик, он сопел в шарф. Ноги в заляпанных бурой грязью джинсах, цеплялись рваными сапогами за блестящий поручень. Женщина нависла над спящим и, не размахиваясь, но сильно ударила, спящего по пуховику. Раздался глухой звук, как от выбиваемой подушки. Мужчина не пошевелился. Женщина сказала: «Але, гараж. Конечная! Вставай, алкаш!» - Лежащий пошевелился и замычал. Он высвободил руку из-за пазухи и вяло махнул. Этот взмах напомнил женщине ее позднего младенца: тот так же отмахивался, пряча раздутую голову под простыню, когда пора было кушать. Только у этого, на лавке были не маленькая сморщенная ладошка. У него была красная, гноящаяся пятерня. С черными, вздутыми ногтями. Поморщившись, контролер вышла из вагона и дунула в перламутровый свисток.
Трое милиционеров уворачивались от последних бегущих и с облегчением покинули лестницу, чтобы посмотреть, в чем там дело. Пробежав по платформе, хлопая шинелями, они вошли в вагон следом за женщиной в форме. Один из милиционеров снял с пояса дубинку и ткнул мужчину. Он сделал это осторожно и тут же спрятал дубинку под шинель. Мужчина на лавке снова замычал и замахал ладонью. Милиционеры изловчились и схватили его за руку. Им удалось стянуть спящего на пол. Тот ударился носом и заорал. Не давая ему опомниться, милиционеры вытащили мужчину на платформу и уложили лицом вниз у колонны. После этого они быстро ушли. Один из них, снова ухватившись за портупею, возбужденно оглядывался и матерился тонким голосом.
Подошел пустой поезд. Заполнился людьми и уехал. Потом подошел еще один. Из него люди выходили. Бежали, перепрыгивая через ноги лежащего, тянули по его рукам свои тележки, не замечая и не чувствуя. Тот лежал точно так же, как и все вокруг выполняя свою функцию – не замечая и не чувствуя. «Я в метро» - сонно думал он, медленно перегоняя отхарканную устрицу мокроты между зубами. Через некоторое время к нему подошли милиционеры. Кто-то им сказал, что «этого» надо поднять и вывести. Достав дубинки из кожаных ремней, милиционеры стали постукивать и похлопывать дремлющего мужчину по бокам и голове. Мимо прошла компания студенток. Пуховые пальто красиво утягивали их пухлые тела, глаза сонно, по-домашнему смотрели на троицу с дубинками. Один из милиционеров встретился взглядом с коротенькой студенткой и покраснел. Он неловко отступил от мычащего мужчины на полу и чуть не упал на рельсы. Студентки переглянулись и засмеялись, уходя к лестнице. Их сумки подпрыгивали на упругих задницах.
Милиционер, все еще красный, внезапно впал в ярость. Он крепче ухватил дубинку и нанес лежащему резкий удар по голове. При этом он выдохнул, как будто ударили его самого. Его напарники переглянулись. Они не поняли толком, что происходит, но видели, что с их товарищем что-то произошло. Видя, как он заносит руку для следующего удара, один из них схватился за занесенную дубинку и забормотал: «бля, Серег, ты че, совсем больной? Он у тебя прижмурится щас, совсем ебанулся?»
Серега замер. Плюнул на лежащего и спрятал дубинку. «Пошли» - сказал он. Не оглядываясь, троица снова ушла.
Пьяница (а он был определенно пьяницей) почувствовал удар, но вспомнил, что лучше не двигаться. Тогда второго удара можно будет избежать. Еще он почувствовал страшную боль. Она взорвала пластиковый пакет с похмельем у него где-то в голове и вчерашний портвейн полился из его рта на и без того грязный гранит. Он не слышал, как уходят милиционеры, поэтому тихонько лежал, просыпаясь, в луже собственной блевотины. Подошел еще один поезд. По блевотине зашлепали чьи-то шаги, кто-то взвизгивал и брызгал ей на лицо, прижатое к полу. По лбу текло горячее и пьяница смутно понял, что это его кровь. Устрицу он проглотил. Головную боль он уже не замечал, настолько постоянной она сделалась для него в последнее время, но вот крови он не любил. Приподнявшись на локтях, он встал на четвереньки. Оглядев блевотину, пьяница увидел в ней кровь.
Затихая, проревел пустой поезд и пьяница встал на ноги. Он шатался и ему было очень плохо. Подземный зал казался ему мертвым и неимоверно большим. Ему захотелось туда, где пониже потолки и свет не такой яркий. Он решил ехать до конечной, а там решить. Пьяница вошел в вагон. На лавочках уже сидели люди. Их было немного и они пытались рассестся так, чтобы хотя бы одну станцию не прикасаться друг к другу. Входящие следом за пьяницей искали пустые лавочки, а если таких не доставалось, садились на край, чтобы с одного боку обезопасить себя от соседства. Пьяница знал, что делать. Подойдя к угловой лавочке, он уселся рядом с красивой девушкой. Та смотрела на него с отвращением. Она подумала что-то вроде: «какое право он имеет…» - Иметь право на что-либо, по мнению девушки. Позволялось только молодым и красивым. И богатым. Богатые имели право ее, девушку гулять. Она встала и пересела на лавочку наискосок.
Пьяница растянулся на лавочке и попытался уснуть. У него не получалось. Тоннель ревел и голова болела с каким-то коварством: то слабее, то взрываясь синей болью, отдававшейся в носу и веках. Через две остановки он приоткрыл глаза. Вагон был забит битком. Люди толпились у его ног, с вожделением глядя на лавочку напротив. Она была пуста. Вообще, весь угол, в котором расположился пьяница был пустым. «От меня пахнет» - подумал он с грустью и досадой и попытался прикрыться от взглядов курткой. Многие пассажиры прикрывали нос воротниками или шарфами. Когда в вагон заходили новые пассажиры, они сначала бросались на свободное место, но, принюхавшись, вскакивали. Глядя на прикрывшихся, новенькие тут же изображали на лице негодование и тоже искали, чем прикрыться.
Пьяница принюхался. Он ничего не чувствовал. Он заплакал. Ему было очень плохо. Он протрезвел и теперь чувствовал, что умирает. Живот горел, рваные кальсоны пропитались мочой и жидким дерьмом. Майка, украденная в январе на даче в Пушкино, заскорузла от пота и грязи. Лицо гноилось и опухло. Зубы шатались и десна кровили всякий раз, как пьяница трогал их обложным языком.
Пьяница ехал на лавочке, прижавшись к ней спиной и ничего не понимал. Он не мог представить себя пьяницей. Он был кем-то другим, только не вонючим, загаженным пьяницей, которого боятся и ненавидят все эти чистые люди вокруг. Давно ли он ездил с ними? Приходил на работу? А до этого – в школу? Давно ли он был с женщиной? Давно ли он брился? «Я Миша, Михаил» - думал он – и мысль обрывалась, заставляя его начинать заново. А кровь из десен собиралась во рту и вытекала на лавку. Голова болела и боль становилась все яростнее. Пьяница тихо стонал и посасывал кусочек свалявшейся бороды.
На Кропоткинской в вагон вошел крепкий и совершенно лысый мужчина. Под носом у него застыла щетка черных, крупных волос. Он был в черной куртке чуть выше колен, в брюках с пузырями и с синей наколкой на запястье. В руке он нес матерчатый портфель. Оглядев сдавленную толпу и пьяницу в его пустом углу, он сказал громко «Так!». Пьяница услышал «Так» и, не открывая глаз понял, что новый пассажир смотрит на него. Он притворился, будто спит и зажмурил глаза. «Только не трогай меня. Мне так плохо, мне так плохо. Пожалуйста, не трогай меня. Я не виноват» - думал он. Поезд стоял, не трогаясь и мужчина решил воспользоваться остановкой. Он поставил портфель на свободную лавочку и, приняв серьезный и фальшиво-интеллигентный вид, потрогал пьяницу двумя пальцами. «Встаньте, пожалуйста, тут женщины сесть хотят» - громко и раздельно сказал он. Все смотрели на него и мужчине с усами это нравилось. Вероятно, он работал где-нибудь охранником. Вероятно, на него там никто не обращал внимания и не показывал ни малейшего уважения к его пузыристым брюкам и усам. Теперь и в самом деле стал охранником. Надо было охранить сидение для людей более полезных, чем этот пьяница. Для таких как он сам, например. Конечно, когда он выгонит пьяницу, он уступит все места женщинам и детям, а сам станет рядом и будет по доброму, притворяясь усталым, глядеть на них, своих протеже, на этих лавочках. Целых шесть мест! Добрые дела оптом тоже бывают.
Мужчина схватил пьяницу за рукав. Пора было выталкивать его: поезд стоял уже долго. Пьяница почувствовал, что в голове что-то рвется и закричал, пытаясь сбить полосатую руку с плеча. От страха и боли он обделался. Усатый, почуяв дерьмо, отпрянул с бабьем оханьем и растеряно заморгал. К тому, что пьяница обосрется он готов не был. Кто-то засмеялся. Усатый покраснел и схватил пьяницу за плечи – «не руками же он гадит?»
Внезапно пьяница закричал так пронзительно, что люди стали отворачиваться и подносить руки к ушам. Тело его напряглось и обмякло. Медленно сползло он на пол и осталось лежать, мертвое и бывшее. Бледный усатый бросился из вагона, забыв свой портфель. Двери закрылись и поезд тронулся.

Я что хочу сказать. У меня не получается сесть и писать то, что я думал минуту назад. Не такая большая трагедия. Я просто забываю. Когда я вижу, что от нажатия клавиши на мониторе, на этом светящемся куске пластика появляется закорючка, которая обозначает сначала букву, потом звук, иногда, даже, слово, я теряюсь. Я в возмущении. мои мысли, такие ладные, такие про-го-во-ренные в мозгах здесь становятся пустыми и сухими. особенно меня удручает, когда смотришь на текст целиком и видишь, сколько в нем "Я". Их очень много. А я где-то читал, что когда человек говорит много "Я", этого самого "Я" у него маловато. По-моему, у Миллера. Но он уже умер и не застал блогов.

Я не считаю, что мне есть что рассказать о себе. Не считаю, что обладаю какой-то замечательной биографией или сделал что-то стоящее. Я думал когда-то, что достаточно сесть и описать и это кому-то поможет. Как-то так. Но, как видно, описывать свой день может теперь любой. И читать его будет не меньше народу, чем какого-нибудь средней руки поэта-битника из Сан Франциско 60-х. Гением, правда, если и назовут, то краснолицые девицы из поселка городского типа, где собаки обнюхивают спящих водителей на пыльной вокзальной площади.
Солнце жарит песок и куриный помет, каменный хлеб в пекарне, выцветшие, скисшие фломастеры, детские раскраски в книжных, бутерброды с сыром в вокзальном буфете и кофе "три в одном" в пластиковых стаканчиках. Мутные стекла двух гордых хрущевок, остальное - деревянные хибары и новострои с вооруженной охраной. Женщины в этих поселках - как прокладки в гигантских фритюрницах для прожарки массовой культуры: телевизионные программы, сериалы, журналы, книги, музыка - все шкварчит и готовится, а в это время на кассе в Москве или Питере: "вам с собой или здесь кушать будете? Одну Улицкую с собой. Петь, размен!.."
Прожаренная Улицкая теснит Уэльбека и Ваенгу и уютно исчезает под белобрысым скальпом, а жирные ошметки падают в фильтр провинции. По улице толкает коляску мамаша в черных лосинах. На лобок свисает живот, губы поджаты, волосы обесцвечены... Дома бложик с сотней ПЧ. Она рассказывает о себе... Все рассказывают о себе. "Сегодня Мне нечего сказать. А не говорить стыдно.
"только встала.
сегодня будет тяжелый день,надо уехаать тусить,потом уроки,а завтра в универ рано(
ну ничего,сегодня оторвемся по полной!))
сейчас новые фотографии будут,до скорого:*"

В автобусе женщина с букетом цветов, завернутых в фольгу, замечает церковь за окном. Широко крестится и снова смотрит прямо перед собой. После крестежа у нее вид довольный и чинный. Блаженный вид. Цветы, церковь, автобус... Входит девушка. На ней топорщится пуховое пальто. Глаза покоятся на щеках. Она улыбается и, как бы, встряхивает своим полным телом на костях: она стоит и вся колышется от встрясок. Я протискиваюсь ко входу и жалею, что меня тоже можно описать. И что за мной будет гоняться целая толпа народа, описывая меня, а я буду краснеть и горбиться.

- Братишка, от души!

Чтобы получить право кого-то описывать, надо чего-то достигнуть.

Ребенок, бегущий за поездом. Вопит от ужаса, кричит, заливается слезами. Личико его красно, глаза блестят от безумного напряжени. Кричит что есть мочи. Лобик сморщен, когда он умолкает, переводя дыхание, брови складываются елочкой и он выглядит старым и усталым, но глаза сверкают. Маленькие ножки бегут, заплетаясь и мелькая, как два батоны в шароварах. А поезд уходит и уезжает на нем мать, рыдающая в платок, а ребенок бежит и кричит, и вид его наполняет тебя такой сладкой, стыдливой и ополоумевшей тоской, что ты бежишь за ним и пытаешься вторить малышу. Но сладости и боли нет в этом беге. Только жалость и стыд.

Ночной прорыв. Внезапно, после прочтения "Желтой стрелы" Пелевина и сна, в котором танцевала разодетая Бесполезность рука об рук со Скукой, я много понял. Внезапно меня осыпало джождем из мишуры обрывочных фраз и мыслей. В какой-то момент, намыливая голову и глядя на опухшее отражение в зеркале, моя жизнь представилась мне чередой оглядок и униженного приспособления с покорностью человека, не верящего в личность, индивидуальное счастье и т.п. Появились Тезисы и зароились в ванной, под вспрелым потолком. Какие-то из них я поймал, какие-то - схвачу сейчас.
Итак.

Тезисы о моей жизни здесь и сейчас.

1. Я хочу быть писателем, но плююсь во всех, кто восторженно и бурно воспринимает жизнь, любит и жонглирует словами настоящего романтика. Делаю я это потому, что боюсь признаться в своих таких же чувствах и просто потому, что давно их в себе удушил.
2. То, чем я сейчас занимаюсь бесполезно во всех смыслах. Факт: я не учусь и не работаю. Тем не менее, я устаю и утешаю себя тем, что познаю жизнь. Сомневаюсь, что это познание жизни.
3. Я тщеславен, но беспочвенно.
5. Меня отвращает любое целенаправленное действие, так как см. т. 2. Осознание п. 2 приводит меня в прострацию, потому что...
6. ...силлогизм: 1. Я ничего не делаю.
2. Я считаю любое действие бессмысленным.
3. Добивается счастья делающий осмысленно что-то.
_________________________________________
Вывод: Я несчастен по двум основаниям.
7. Это - минимум.


Мои желания.


1. Я хочу быть писателем.
2. Я хочу быть интеллектуалом.
3. Я хочу вести, а не быть ведомым.
4. Я хочу избавиться от оглядки.
5. Я хочу перестать воспринимать мир, движжущимся линейно.
6. Я хочу перестать видеть жизнь оторванную от цепи общих событий.
7. Я хочу научиться прогнозировать свое будущее.
8. Жить одним днем я хочу, но при условии, что буду верить в завтрашний и видеть реальные последствия сегодня.
9. Я хочу добиться целей.

Записи будут делаться по большей части в режиме "нон-стоп" - "фирменный поток сознания от коммивояжера на пол ставки", "здесь и сейчас", а паровой орган нам подыграет.
Утро начинается в полдень, глаза открываются. Становиться страшно - впереди целая неделя дней без какой-либо схемы взаимных обязательств. Повседневность ничем мне не обязана, а я - ей. Бриолиню кок и собираюсь на улицу - зачем мне это, интересно, понадобилось?
Стреляю в открытую дверь - за ней - десять кошек. Мне сниться сон - Вильфредо Паретто, сидя у бара в "Дяде Сэме", потягивает скотч и советует мне бросить курить. Показывает обрывок ученической тетрадки в клетку - таблица умножения, согласно которой мне скоро придется помереть. За мной заезжает "Альберт", мой водитель. Мы едем мимо минаретов и прачечных. Детский крематорий и синагога для бывших эс-эсовцев. Тщедушный парадокс сидит по правую руку и клянчит пару центов на сироп от кашля.
Мы трясемся по бетонным ребрам ночных наркоманов, проезжая вдоль вереницы бесплатных аптек.

****

Таблетка байеровского аспирина. Генерал Бойд сидит со своим штабом в верхнем повороте буквы "бэ" и отдает приказания. Он выпячивает живот и предрекает скорую победу. "У нас полно людей и мы сильны!" Таблетку бросают в стакан с водой. Она начинает растворяться, разбрасывая вокруг себя сотни солдат. Генеральский штаб паникует. Тот сохраняет спокойствие и кричит - "Ничего! У нас есть еще "а" и "эр"! Держимся!" Звучит героическая голивудская музыка. "Эр" разлетается на крошки и шипит у поверхности. Генерал сложил рукина груди и смотрит на улетающие вверх останки своей армии.

****
Музыкатов испугала собака. Они разбегаются по студии, путаясь в своих проводах и роняя лруг на лруга колонки. Звучит фон и все слепнут.

Rockabilly Tramp on the move.