Один из очевидных идеологических итогов уходящего года — демаргинализация националистического дискурса, причем довольно стремительная. Вся ельцинская эпоха и часть путинской ушли у националистов на то, чтобы доказать, что их место не только на задворках коммунистических митингов, среди сумасшедших старичков с плакатами о еврейском засилье и не менее сумасшедших юнцов в белогвардейских мундирах, что словосочетание «русский национализм» в список неприличных выражений не входит, что дело не сводится к набору пугалок в стиле «боевики РНЕ маршируют на погром», что есть еще комплекс идей, обсуждать которые в принципе можно. Даже успешное выступление умеренно коричневой «Родины» на парламентских выборах 2003 года (напомним, кстати, что исходно это был кремлевский проект с понятными функциями партии-спойлера) не сильно изменило ситуацию.

И вдруг менее чем за год национализм стал едва ли не основной темой идеологической повестки дня, никому вчера не ведомые лидеры карликовых движений, в обязательном порядке содержащих в названиях слова «русский» и «национальный», попали в пул «влиятельных экспертов», а один такой лидер чуть было даже не сделался ведущим аналитической передачи на метровом канале.

Предположительно, этот невероятный успех — заслуга государственного агитпропа. Прорыв начался с загадочного (в прямом смысле слова — внятных объяснений того, зачем это было сделано, до сих пор не появилось) скачка внимания телеканалов к феномену «русского фашизма». Банды скинхедов, немыслимые зверства, убитые дети и активисты антифашистских движений — весной редкий выпуск новостей обходился без подобных сюжетов. Зачем пугали обывателя — для наших дальнейших рассуждений даже и не важно, важно другое: пропагандистская атака дала неожиданный для ее организаторов побочный эффект. Поле возможных (с точки зрения массового сознания) решений проблем, действительно важных для страны, резко сузилось. Сами проблемы стали формулироваться в терминах противостояния этнических групп. Страна замерла в ожидании Кондопоги. Название маленького карельского городка не стало бы нарицательным (в конце концов, произошедшие там события, как ни прискорбно, можно назвать рутинными: внимательный читатель ленты новостей на сайте Движения против нелегальной иммиграции легко сможет в этом убедиться), если бы ожидание некоего взрыва на национальной почве не было сформировано заранее.

Именно в силу незапланированности эффекта информационную войну за Кондопогу власть проиграла вчистую: обкатанная модель не сработала, поскольку в Кондопоге не было ни скинхедских банд, ни безвинно убиенных младенцев с Кавказа. Был анклав со слабым ассимиляционным потенциалом, распоясавшаяся диаспора и последняя, отчаянная попытка рядовых граждан, из которых, как ни крути, не слепить «страшных русских фашистов», защитить собственные права в ситуации, когда власть их защищать не хочет.

Власть проиграла войну, причем в выигрыше оказались националисты радикальные, склонные отнюдь не к высокоумному теоретизированию. А дальше как раз и произошел тот самый прорыв националистического дискурса на большую идеологическую сцену. Кульминацией здесь, наверное, можно считать «Русский марш» 4 ноября в Москве. Мероприятие, на которое, даже по явно завышенным оценкам организаторов, собралось не более пяти тысяч человек (в десятимиллионном мегаполисе это меньше, чем статистическая погрешность), можно было бы считать провальным. Когда б не истерика в прессе. Когда б не очевидный испуг власти — кажется, только авиация не использовалась при «обеспечении безопасности» во время марша. А такая реакция невольно заставляет далекого от политических баталий обывателя думать, что стимул был значим. Так и формируется запрос, который даже полностью контролируемые электронные СМИ не могут игнорировать.

Исторические основания национализма

В общем-то, возможность не краснея, избегая навешивания ярлыков, не выпадая в сугубую маргинальность обсуждать комплекс идей, связанных с русским национализмом, — событие исключительно позитивное. Проблемы начинаются, когда национализм, в любом его изводе, начинает трактоваться как универсальный рецепт решения стоящих перед страной проблем.

Обратимся к теории. Вот как интересующее нас понятие определяет Эрнст Геллнер, признанный авторитет в данной тематике: «Национализм — это прежде всего политический принцип, в соответствии с которым политическое и национальное целое должны совпадать. Националистическое чувство — это чувство гнева, возбуждаемое нарушением этого принципа, или чувство удовлетворения от его реализации. Националистическое движение вызывается к жизни чувствами этого рода». Положа руку на сердце, у русских есть немало поводов для пробуждения «чувств этого рода». Вопрос — где русские?

Между прочим, именно Геллнер научил европейцев мыслить нацию как конструкт. И помимо перечисленных в определении условий нужен (по крайней мере, история других примеров не дает) целый набор факторов для того, чтобы националистическое движение оказалось успешным. Во-первых, отсутствие нации. Националистическое движение начинается с формирования нации, с замены племенного сознания национальным. Так когда-то жители разрозненных германских княжеств осознали себя немцами, граждане Франции (из которых к началу девятнадцатого века порядка 40% не говорило по-французски) — французами, а обитатели центральных областей Османской империи — турками.

Не менее важны сравнительная компактность территории, которая внутри проекта формирования нации осознается в качестве своей, а также этническая и культурная однородность населения. Революция Кемаля Ататюрка стала возможной, когда гигантская континентальная империя Османов ужалась до размеров современной Турции, где основной этнос явно преобладал над национальными меньшинствами. Проектировавшему немцев Бисмарку в этом смысле было еще проще.

Еще одно значимое условие — проблема суверенитета. Это может быть его отсутствие или угроза ему, ставящая под вопрос само существование государства (или государств).

Ну и, наконец, явная необходимость промышленной модернизации, ситуация, в которой собственное промышленное отставание от агрессивных соседей не только является критическим, но и осознается в качестве такового (здесь первичность плана идей по отношению к плану реальности принципиальна).

Отсылка к чужому опыту не всегда удобный аргумент, хотя бы потому, что остается возможность возразить: «Что русскому хорошо, то немцу смерть», и наоборот. Необязательно то, что сработало в прошлом и у других, должно быть верным сегодня и у нас. Но все же честности ради необходимо зафиксировать следующий важный момент: вне перечисленных выше условий националистические движения успеха не достигали.

Национализм и современная реальность

Что же имеем мы сегодня в России? Начнем с главного — с нации. Можно спорить о том, когда именно началось формирование русской нации. Нам кажется, принципиален здесь момент окончания смуты, когда рядовые граждане осознали угрозу утраты двух базовых, основных для России ценностей — культуры и государства. Угрозы уничтожения русских как племени в начале семнадцатого века не существовало: вряд ли поляки, сумей они сохранить власть, начали бы геноцид. Им нужна была не только земля, но и люди, на ней работающие. Но вот русское государство уже практически исчезло, а русская культура — по крайней мере, православие как важнейшая ее составляющая — могла получить смертельный удар. Представители элит, озабоченные в первую очередь собственным выживанием, толкались в очереди на поклон к новым хозяевам, в то время как рядовые граждане осознали, что они, русские, не племя, потому что они больше чем племя, и вышвырнули поляков из Кремля.

Повторимся, однако: выбор точки отсчета — дело неоднозначное. Важно другое. Чтобы сегодня утверждать, что русской нации не существует, надо иметь не просто смелость. Надо иметь особый талант врать не только другим, но и себе.

Говорить о сравнительной компактности нашей территории не приходится — несмотря на развал Союза, мы по-прежнему живем в самой большой стране мира. И размеры страны принципиальны для самоидентификации ее населения, иначе чем объяснить общую и резко негативную реакцию в ответ на любые попытки соседей отскандалить у нас хоть какой-то кусок отечества, пусть даже мелкий и вовсе не обжитой? Тут даже не о Курилах уместнее вспоминать, а о косе Тузла, например.

Что касается этнического и культурного однообразия населения, то с этим сложнее. Стандартный аргумент националистов здесь таков: да, в России, проживают, конечно, представители более чем двухсот национальностей, но русскими себя называют — здесь начинаются тонкости, связанные со способами подсчета, — от восьмидесяти до девяноста шести процентов, а все прочие — незначимые меньшинства. И беда даже не в том, что подобный подход не учитывает наличия районов (огромных по территории, сравнимых с европейскими странами) компактного проживания этих мнимых «меньшинств», любой конфликт с которыми по национальному признаку чреват как минимум территориальными потерями. Беда в том, что такой подход извращает, низводит до примитивно-этнического само значение слова «русский», отбрасывает нас во времена донациональные.

В очевидные угрозы суверенитету сегодня не верит, кажется, никто. В мире нет стран, готовых напасть на Россию с тем, чтобы установить в ней, например, марионеточное правительство вроде иракского. Да и сама Россия не столь слаба, чтобы дать кому-то такую возможность. Сторонники теории глобального заговора скажут, что враг пользуется методами более тонкими, — не будем спорить с такими рассуждениями, скажем только, что тонкие игры мировой закулисы — это совсем не та движущая сила, что приводила к появлению мощных национальных движений.

И наконец, задачу промышленной модернизации Россия решила еще до Второй мировой войны, заплатив за нее достаточно высокую цену. Сегодня большинство населения нашей страны живет в городах, а задачи, которые перед страной стоят, увы, повторной промышленной модернизацией не решаются.

Итак, последовательный русский националист должен был бы для начала ужать Россию до размеров — а вот непонятно, до каких размеров. Московского княжества пятнадцатого века, что ли? — но мы и тогда были уже слишком большой страной! Затем — уничтожить крупные предприятия, дороги (это, как известно, не очень трудно, дороги у нас так себе), в том числе железные, расселить все города с населением более пятидесяти тысяч человек, выжить всех «этнически нечистых», определившись для начала с критериями чистоты, а уж затем начинать строить свое идеальное государство.

Вот только «русским» это государство можно будет называть не иначе, как в кавычках.

Кровное родство и всемирная отзывчивость

Русские — это, безусловно, реально существующий этнос, причем в этническом смысле не менее полноценный, чем немцы, итальянцы, французы. А в плане монолитности, так даже, наверное, и более полноценный. Например, планы выделить Баварию в отдельное государство после Второй мировой войны и тем самым «окончательно решить германский вопрос» были основаны в том числе на том, что баварцы легко могут быть выделены из немецкого этноса и стать отдельным этносом, как стали им, например, австрийцы. Что касается «пскопских», воронежских или новгородских — такое племенное вычленение никому бы и в голову не пришло не только шестьдесят лет назад, но и двести.

Однако при ответе на вопрос, кто такие русские, чисто этнические характеристики решительно не подходят. Формирование русской нации происходило в условиях, принципиально отличных от классических условий формирования европейских наций, и задачи перед ней стояли принципиально иные.

Мы уже говорили о том, что размер имеет одно из определяющих значений при формировании нации и национального государства. Русская же земля как раз в момент формирования нации, национального сознания и национальной культуры — и без того огромная по европейским меркам — начала разрастаться: сначала на восток, потом на юг и на запад. Никакое племя не способно контролировать такое пространство в долгосрочной перспективе, не теряя своей племенной самоидентификации. Национальная, племенная культура ориентирована на замкнутость, отгороженность от чужих людей и земель, но чтобы освоить это пространство, закрепиться на нем, нужно было не закрываться и отгораживаться, а, наоборот, открываться в мир, встраивая в себя чужих и чужое. Создание Русского мира на обширной территории, населенной самыми разными народами, требовало от самих русских как нации трансформации племенного сознания. Этническим, кровным пришлось пожертвовать.

Сейчас уже бессмысленно спорить, к добру это или к худу, но жертва эта была принесена, а основой государства и нации стал Русский мир. И основной ценностью русской нации оказалась не сама нация, а Русский мир, русское государство и русская религия — православие. Именно на поддержание этого Русского мира в ущерб этническому и начала работать русская национальная культура. Иными словами, задачей русской культуры стало не поддержание племенных и этнических связей, а экспансия Русского мира.

От постоянного цитирования слова Достоевского про «всемирную отзывчивость русского человека» стали почти бессмысленным штампом — вроде «какой русский не любит быстрой езды». Однако на самом деле это очень точная формула ключевой особенности русского национального самосознания. Всемирная отзывчивость — это не красивый и благостный концепт, рожденный в чьих-то прогрессивных мозгах, — это естественный процесс трансформации национального самосознания в ходе обустройства Русского мира, который выстраивался не как замкнутое национальное пространство, а как полноценный мир, человечество.

Свою роль сыграло и православие. Формирование европейских наций происходило в ситуации, когда религиозная общность никак не помогала ни национальному, ни государственному вычленению. Католицизм — он и для итальянцев, и для австрийцев, и для французов католицизм. Германская нация объединяла и католиков Баварии, и протестантов Севера. А турки были только очень большой частью исламского мира. Потому в национально-государственном вычленении ключевым был не религиозный, а кровный, этнический аспект. На него и напирали. В России же православие воспринималось именно как национальная религия русских и, по сути дела, играло роль основного объединяющего и скрепляющего начала. При этом православие — христианство, то есть религия всемирной проповеди Христа и спасения не отдельной нации, но мира. А потому православие не могло стать основой религиозного национализма, жестко завязанного на кровном родстве, как это произошло, например, с евреями через иудаизм.

Русский национализм против русской нации

В этом контексте русский национализм оказывается в весьма двойственном положении. Защищая Русский мир — а после развала СССР была реальная угроза его крушения, — русские религиозные, государственные и нравственные традиции, он выполняет свою созидательную функцию. Эту же функцию он выполняет в системном противостоянии либералам и компрадорской части элиты. Кому-то могут нравиться националисты, кому-то ближе либералы-западники, но очевидно, что их противостояние есть необходимый элемент политической и социальной системы.

Однако, как только восстанавливаются ключевые государственные институции, как только восстанавливается Русский мир, дальнейшее бытование национализма становится весьма проблемным. Собственно националистическое оказывается невостребованным Русским миром и перестает быть необходимым для развития русской нации. Функция защиты русского государства и его суверенитета в нормальной ситуации вовсе не требует никакого национализма. Вполне достаточно обычного государственничества и патриотизма. То же и с культурной, и тем более с религиозной функцией.

В этой ситуации национализм естественно начинает развиваться в сторону усиления этнического, племенного, кровного. То есть в направлении не воссоздания и поддержания Русского мира, а, наоборот, в сторону его разрушения.

И прошлый год это вполне отчетливо показал. Православные националисты, имперские националисты, националисты-государственники последовательно откалывались от некогда более или менее единого националистического движения. Причем, откалываясь, они стремительно маргинализировались. Зато националистический мейнстрим все очевиднее уходил от имперскости, православия, государственничества и вообще Русского мира в этнонационализм. В национализм крови.

Этнонационализм у нас принято ругать фашизмом. Сказать, что для этого совсем нет никаких оснований, было бы неверно, но слово «фашизм» тут мало что объясняет. Куда важнее то, что главной чертой русского этнонационализма является его принципиальная и радикальная антинациональность. Можно даже без всякого парадокса сказать: антирусскость.

Кто является главным врагом русского этнонационализма? «Чурки на рынках», разумеется. То есть сплоченные диаспоры инородцев, которые обижают русских людей, вытесняют их, захватывают их социальное, а часто и физическое пространство. Как противостоять сплоченным диаспорам? Ответ с точки зрения национализма очевиден: самим стать сплоченной диаспорой (очень показательно, что ключевая националистическая организация ДПНИ на днях выступила с инициативой поощрения бизнес-структур, которые организовывали бы свою работу — набирали сотрудников, выбирали клиентов — по этническому признаку). Но как раз племенное и тем более диаспоральное сознание прямо противоречит основам Русского мира и русскости — Русский мир не предназначен для того, чтобы вести войны за контроль над рынками. А потому последовательное развитие националистических идей довольно быстро приводит к естественному выводу: главным врагом является Русский мир и его ключевые институции.

В итоге врагами русского национализма становятся:

• русская культура, суть которой — создание русских людей не на основе крови, а на основе вовлечения их в Русский мир (всемирная отзывчивость — смерть для любой диаспоры, которая хочет захватывать рынки);
• русское государство (не конкретный режим, а русское государство как таковое), которое не похоже и не может быть похожим не только на националистическое, но и просто на национальное (вот эстонцы, армяне и прочие бывшие осколки советской империи строят свои национальные государства, Россия — нет и не будет, по крайней мере, пока остается Россией). Сама русская территория слишком велика и распыляет национальные силы. Отсюда и массовое распространение в националистической среде всевозможных сепаратистских идей в последние три-четыре года;
• православие, которое, являясь одним из принципиальных признаков русскости, не дает развернуться этническому принципу вычленения. К тому же христианство вообще не очень удобно для этнонационализма. Отсюда и массовое увлечение разного рода националистов язычеством (даже и сатанизмом), отсюда и выдавливание из националистического движения разного рода православных фундаменталистов.
• ну и, наконец, в пределе (впрочем, очень недалеком) врагом русского национализма оказывается русский народ. Он не готов ориентироваться исключительно на кровное родство, не готов объединяться исключительно по этническому принципу и вообще мало похож на чеченцев, армян и азербайджанцев на наших рынках.

Возвращение Русского мира

Из всего вышесказанного можно сделать некоторые выводы. Во-первых, последовательный национализм в отечественных условиях антинационален и разрушителен. Запрещать кому-либо придерживаться националистических взглядов (по крайней мере до тех пор, пока от взглядов не переходят к призывам кого-нибудь убивать), разумеется, нельзя и неправильно. Да и опасность национализма, даже радикального, не стоит преувеличивать — по все той же причине его антирусскости. Никакой реальной почвы под ногами у этнических националистов нет, потому что «русского этноса» как политического и социального явления не существует. Так уж получилось в процессе исторического развития — русская нация есть, а ни национального государства, ни тем более сплоченной диаспоры из этой нации не выстроишь. И это, в общем, очень хорошо понимают сами националисты. Главное, что их не устраивает в современном русском человеке, — это сам русский человек. Единственный более или менее реалистичный способ построить в России националистическое государство — истребить всех наличных русских, потому что никаких вариантов заставить их вернуться на племенной уровень просто нет, и завезти откуда-нибудь людей менее развитых и более для этого благого дела подходящих.

О каком русском национализме можно вести осмысленную речь? За что бороться? Не за мифическое «русское племя», которого попросту не существует, а за русскую нацию и формируемый ею Русский мир. Наша насущная национальная работа — работа по возвращению культуре ее ассимиляционного потенциала. Культурные механизмы рушатся, даже крупные города уже не могут ассимилировать инокультурных гостей, что уж говорить о национальных окраинах, которые перестают воспринимать себя частью культуры и частью страны. Но даже и это не главная проблема. Главная в том, что представители коренного населения — опора Русского мира — утрачивают национальную идентификацию, перестают быть русскими, превращаясь в аморфную массу, которой и название подобрать затруднительно.

Вот за них и надо бороться, их надо спасать. Не воздвигая ксенофобские барьеры между «своими» и «чужими», а укрепляя способности русской культуры к «осваиванию» чужих.

По уши увязнув в Ираке, США напрочь утратили стратегическую инициативу по всем основным направлениям внешней политики — от борьбы с оргпреступностью до нераспространения ядерного оружия. За год Вашингтон столкнулся с рекордным числом внешнеполитических кризисов — от едва не состоявшейся цветной революции в Мексике и ухудшения ситуации в Афганистане до ливано-израильской войны и ядерных испытаний в КНДР. Все это крайне озаботило американский истеблишмент. Правда, пока среди американцев доминирует точка зрения, что дело только в неумелых действиях администрации Джорджа Буша и при желании все еще можно исправить. Тогда как на самом деле дестабилизация вызвана более глубокими причинами. Обрушение существующего миропорядка ускорилось, поскольку на процесс распада несущих конструкций ялтинского мира в последние годы наложился прогрессирующий кризис альтернативного, неоконсервативного проекта.

Сегодня одновременно рушатся оба глобальных американских столпа — и доламываемый левый, рузвельтовский, заложенный еще во времена Великой депрессии и в ходе мировой войны, и правый, рейгановский, который должен был утвердиться на месте демонтируемого левого. Положение критическое: конструкции послевоенного мироустройства практически разобраны, и тут как раз правоконсервативное крыло потерпело полное фиаско, обнажив стратегическую несостоятельность (и военно-политическую, и финансово-экономическую) своего проекта.

Тегеранский сговор

Положение США в Ираке осложняется тем, что американцы не могут просто уйти оттуда, поскольку страна превратится в арену острого противостояния суннитов и шиитов. Саудовская Аравия уже ясно заявила, что, если США уйдут из Ирака, она не бросит на произвол судьбы иракских суннитов и будет прямо поддерживать их в борьбе против поддерживаемых Ираном шиитов. А поскольку Саудовская Аравия союзник США и на ее территории размещены американские военные базы, то перед Вашингтоном в таком случае возникнет дилемма: либо потерять этого важнейшего союзника в Персидском заливе, либо быть втянутыми в прямой конфликт с Ираном.

По иронии судьбы с наиболее жестким кризисом американским правым пришлось сегодня столкнуться именно там, где их проект и был впервые четко заявлен, — в Иране (иракскую кампанию с самого начала нельзя рассматривать в отрыве от попыток Вашингтона восстановить контроль над Тегераном).

При всем американо-иранском антагонизме исторически американский неоконсервативный проект — alter ego иранского фундаменталистского. Рейгановские апелляции к протестантскому фундаментализму, рейгановская риторика об «империи зла» (набожность Буша, опора на религиозный электорат, бушевская «ось зла» их органичное продолжение) даже хронологически вплотную следуют за иранской исламской революцией и идейно родственны тегеранским пассажам о Большом и Малом Сатане. Да что говорить, сама рейгановская администрация стала возможна в результате прямого сговора с аятоллами. Ни для кого давно уже не секрет история о том, как республиканцы уговорили иранцев «придержать» заложников из американского посольства до президентских выборов, чтобы выиграть у демократа Картера (своего рода «тегеранские соглашения»).

Исламская революция в Иране, ввод советских войск в Афганистан, рейгановская модель форсированной военно-финансовой глобализации и ставка Вашингтона на радикальный ислам в борьбе против СССР — все эти процессы, не будучи жестко сцеплены причинно-следственными связями, укладываются тем не менее в единую логику. Логику демонтажа американского же левого проекта, органичной частью которого был СССР, логику развала ялтинского мира.

Потому не стоит сегодня удивляться проходящим в Тегеране «всемирным конференциям по Холокосту». Не стоит удивляться, с чего это вдруг иранский президент уверенно предрекает Израилю судьбу Советского Союза. Ведь еврейское государство не абстрактная страна, а один из ключевых элементов послевоенного мироустройства. Существование Израиля трудно представить в отрыве от итогов Второй мировой войны, а от итогов этих практически ничего уже не осталось. Летняя ливано-израильская война наглядно показала, что позиции Израиля в регионе уже далеко не столь прочны, страна переживает глубокий внутренний кризис. Конечно, США продолжают рассматривать Израиль как важного партнера, но иначе, чем прежде. Для американских неоконсерваторов союзнические отношения с Израилем — это своего рода религиозно-мистическое переживание. Является ли такое отношение адекватной заменой конструкциям ялтинского миропорядка — большой вопрос. Если неоконы потворствуют реабилитации фашизма в Прибалтике, то стоит ли слишком полагаться на их готовность защищать Израиль от «исследователей холокоста»?

Три шага к поражению

На Западе уже прочно утвердилось мнение, что распад Советского Союза знаменует собой победу США в холодной войне. В действительности же распад Союза есть не что иное, как победа правого американского проекта над выдохшимся левым американским проектом. Под руководством Рейгана—Буша неоконсерваторы просто «слили» СССР за ненадобностью. Что бы ни говорила советская пропаганда, СССР был проектом догоняющей модернизации. Да, очень успешным, местами даже крайне успешным, но именно догоняющим. Индустриализация 20–30−х годов была бы невозможна без американской техники и специалистов. Победа в войне была бы затруднительна без американской помощи (поставок военной техники, боеприпасов, продовольствия). Да и быстрый успех советского ядерного проекта во многом опирался на симпатии американской интеллигенции к СССР. Советские успехи нельзя преуменьшать, но не надо и переоценивать. Реальность же такова, что к концу войны СССР выпал из американского модернизационного проекта.

Со смертью Рузвельта шансы на то, что победители смогут совместно управлять миром через ООН, были быстро утеряны. Крайне показательно — после войны главным экономическим партнером США стал не СССР, с которым уже имелся опыт масштабного экономического сотрудничества, а Западная Европа. Это было первое крупное поражение Москвы. Можно только гадать, продолжилась ли бы при Рузвельте модернизация Советского Союза при участии США, но без него она не получилась даже через буфер подконтрольных Москве восточноевропейских стран. Как только это стало ясно, советские оккупационные власти местную многопартийность, сохранявшуюся на протяжении нескольких лет после войны, демонтировали, поставив у власти коммунистические режимы.

Курс Рузвельта никогда не пользовался безоговорочной поддержкой американских элит. Его обвиняли в увлечении социалистическими идеями, а олигархия находилась в жесткой оппозиции Рузвельту даже в самый разгар Великой депрессии. Поэтому отказ Вашингтона от экономического сотрудничества с СССР после войны по-своему очень логичен.

Вторым крупным поражением Москвы и глобального левого проекта стал разрыв между СССР и Израилем (и всемирным еврейским движением в целом). Советская власть много сделала для спасения еврейского народа от фашистов и была главным инициатором создания государства Израиль, поэтому этот разрыв был вдвойне болезненным. Пожалуй, сегодня как никогда выпукло виден смысл раздражения Сталина, которое он выплеснул на одном из совещаний в известном выражении: «Евреи-националисты считают, что их нацию спасли США, там можно стать богачом, буржуа и т. д. Они считают себя обязанными американцам». Переход СССР на рельсы государственного антисемитизма резко подпортил советский имидж и во многом предопределил начало холодной войны.

Началась же реально эта война — и это третье крупное стратегическое послевоенное поражение Москвы — на Корейском полуострове. Именно там впервые советский блок и Америка столкнулись лоб в лоб. Десятки тысяч погибших в Корее американцев — вот что на 180 градусов изменило отношение США к СССР. Без этих жертв развернуть США на полномасштабное противостояние с СССР — после совместной победы над Гитлером не прошло и десяти лет — было невозможно.

Нас не пригласили

Вся эта история о том, как Сталин и Советский Союз проиграли борьбу за влияние на Соединенные Штаты, а значит, предопределили поражение своего левого проекта, нужна здесь, чтобы показать: все основные конфликты сегодняшнего дня четко локализуются в зонах, где происходили разрывы в ткани ялтинского мироустройства. Израиль, Корея, Иран — как начало неоконсервативного проекта; Афганистан — как место, где СССР вышел за рамки очерченных зон влияния, и как война, подточившая советскую государственность.

К моменту прихода Рейгана к власти для неоконсервативного проекта, хвала Никсону, все было готово. Система фиксированных обменных курсов, сдерживавшая развитие глобального капитализма, перестроена. Китай из зоны советского влияния вырван. Процесс выноса производств из развитых стран в развивающиеся запущен. Холодная война вошла в новую фазу обострения. Советский Союз к тому моменту был не нужен уже никому — ни Европе (разочарованной событиями 1968 года и возмущенной вторжением в Афганистан), ни исламскому миру, ни Китаю, ни США.

В неоконсервативном проекте, рассчитанном на взрывное расширение капиталистической системы и значительное увеличение экономического неравенства, СССР с его бюрократизированной, распределительно-уравнительной экономикой был практически обречен. Рейган знал, что говорит, произнося знаменитую фразу о том, что он будет играть с Советами только в одну игру: «Мы выигрываем, они проигрывают». Советский Союз, как не вполне самостоятельный левый модернизационный проект, пожалуй, мог существовать еще довольно долго в прежней парадигме, но имел мало шансов успешно вписаться в новый американский проект: в отличие от КНР Советский Союз в него не пригласили.

Вот как объяснил разницу в сценариях развития Китая и СССР/России в своем интервью «Эксперту» (см. «Теория развитого капитализма», № 7 за 2006 год) президент американского Social Science Research Council Крейг Калхун: «На момент начала реформ Китай пользовался значительно большим расположением Запада, чем Россия. А внешние условия часто оказываются не только немаловажной деталью, но и решающей. Администрация Рейгана делала все возможное для коллапса Советского Союза. Отношение к Китаю было прямо противоположным: США делали все возможное, чтобы перемены в китайском обществе произошли исключительно мирным путем. Правы были США или нет, но они решили, что предпочтительнее будет полный коллапс СССР и постепенно эволюционирующий Китай».

Впрочем, в известном смысле СССР вписался в неконсервативный проект — распад Союза, резкая диверсификация уровней жизни как внутри новых стран, так и между бывшими советскими республиками оказались тем ответом, который смог найти на новый вызов бывший гарант ялтинского мира.

Приплыли

Неоконсервативный проект добил остатки рузвельтовской системы, от которой к сегодняшнему дню осталась только полупарализованная ООН. Однако победа неоконсервативного проекта, возникшего как реакция на кризис конца 60−х — начала 70−х, не решила стратегических проблем США. С момента выигрыша в холодной войне прошло уже пятнадцать лет, а решений израильской, иранской, афганской и корейской проблем пока так и не просматривается. Напротив, за последние пару лет все они резко обострились, угрожая подорвать глобальную стабильность.

Афганистан высветил полную недееспособность НАТО и общее ослабление трансатлантической солидарности. Корейский ядерный кризис поставил под сомнение сохранение позиций США в Восточной Азии. Американские проблемы в Ираке и опасность нового изоляционизма США (по крайней мере меньшая готовность Вашингтона оказывать военную поддержку союзникам) уже заставили Японию задуматься о необходимости иметь собственные ядерные силы сдерживания. Так что Западная Европа и Япония, главные партнеры США, постепенно дистанцируются от бывшего патрона.

Но это просто цветочки по сравнению с тем, что произошло в декабре в отношениях Вашингтона и Пекина. Согласно обнародованным утечкам информации, когда беспрецедентно представительная американская делегация, которую возглавляли председатель ФРС Бен Бернанке и министр финансов Генри Полсон, попыталась добиться, чтобы Китай либерализовал свою валютную политику, американцы получили такой ответ, что г-н Бернанке вышел с совещания «бледный и в холодном поту». А именно китайцы якобы вежливо заметили, что не будут следовать американским советам и даже готовы радикально пересмотреть структуру своих валютных резервов, поскольку не могут доверять американской экономической политике и американской валюте. Ведь США перестали публиковать информацию о денежном агрегате М3, что затрудняет реальную оценку курса доллара США, который за последние годы уже потерял треть своей стоимости по отношению к другим основным валютам, что обесценило китайские резервы примерно на 300 млрд долларов. И вообще, США не имеют ни планов снижения дефицитов (бюджетного и платежного), ни возможности выплатить свои текущие долги иначе как печатая деньги.

Таким образом, Китай сделал заявку на то, чтобы существенно влиять на американскую экономическую политику. Пекин показал Вашингтону, что Китай — это не Япония и Германия, которые фактически являются оккупированными странами и потому вынуждены прислушиваться к руководящим пожеланиям из-за океана. Американский неоконсервативный проект — ставка на военное доминирование, вынос производств и финансовую глобализацию — на грани полного краха. (Подробнее о роли олигархии в экономическом и военном упадке США можно будет услышать в лекции профессора социологии Университета Олбани Ричарда Лахманна, которая состоится в рамках «Русских чтений» 17 января.)

Новая роль Китая будет иметь два основных следствия: обострение конкуренции за ресурсы и возвращение инфляции в глобальную экономику. США попытаются использовать контроль над углеводородами арабских стран для сдерживания Китая. Показательно, что, по сообщениям ряда западных СМИ, руководители ОПЕК уже предупредили Китай, что страны-экспортеры нефти тоже понесут существенные потери в случае коллапса доллара США, и намекнули, что, мол, «не склонны продавать нефть нации, которая вызовет такой коллапс». Многие западные наблюдатели уже начали гадать: что затребуют арабы от США за поддержку в противостоянии с Китаем? Поддержку Америки в наметившемся противостоянии Саудовской Аравии с Ираном? Отказ американцев от поддержки Израиля?

Что касается инфляции, то уже сегодня по реальным размерам китайская экономика сопоставима с американской. Согласно оценке ЦРУ США, по состоянию на 2005 год ВВП Китая по паритету покупательной способности составляет 8,9 трлн долларов, а ВВП США — 12,3 трлн долларов. Если ввести поправку на некоторые особенности американской статистики, учесть, что экономика Китая более ресурсоемкая, чем экономика развитых стран, и при этом растет на 10% в год, то можно считать, что по валовому потреблению природных ресурсов Китай уже сравнялся с США. А в ближайшие годы станет крупнейшим и наиболее быстро растущим потребителем ресурсов.

С другой стороны, уровень жизни и оплаты труда в КНР, качество и сложность китайских товаров быстро растут, поэтому страна находится на пороге превращения из экспортера дефляции в экспортера инфляции. Ведь на протяжении последних 15 лет развитые страны могли одновременно проводить мягкую денежную политику, выносить производства и сохранять высокий уровень жизни своих граждан во многом благодаря потоку дешевых китайских товаров. Теперь же Китай из силы, поддерживающей уровень жизни на Западе, начал превращаться в конкурента за этот самый уровень жизни. Грядущие последствия такого принципиального изменения еще не до конца осмыслены западной общественностью.

Уроки для России

Какие выводы из этой ситуации может сделать для себя Россия?

Во-первых, бесперспективно вынашивать какие-либо планы по восстановлению СССР (какие-либо серьезные интеграционные образования либо «империи») в отрыве от поддержки этих планов основными мировыми игроками. Тем более бесперспективно выстраивать подобные планы как антизападные или антиамериканские. Даже собственно Советский Союз был создан и поднялся благодаря тому, что вписался в определенный международный контекст, нашел точки опоры на Западе.

Представим, возможен ли был бы сегодняшний Евросоюз, если бы он строился под флагом антиамериканизма? Однозначно нет. Евросоюз возможен потому, что при всех издержках процесса в США существует консенсусное мнение, что евроинтеграция — это скорее хорошо, чем плохо. Такое мнение строится на том, что ЕС разделяет базовые западные ценности и доказал свою эффективность и как инструмент предотвращения конфликтов в Европе, и как инструмент экономического развития. Да, патронируя евроинтеграцию, американцы стремятся развернуть ее так, как им удобнее, например через влияние на новых членов ЕС. Но масштабы этого влияния не безграничны, а европейский проект развивается.

Поэтому пока Россия не добьется определенных успехов в собственной экономической модернизации, не достигнет определенного уровня в развитии демократических институтов, не повысит эффективность госуправления, пока не станет ясно, что она может брать на себя большую ответственность (если захочет) за поддержание безопасности на постсоветском пространстве и за экономическое развитие соседей, то есть пока не сформулирует суть своего проекта (еще не очевидно, что стоит брать на себя такое бремя), не докажет его нужность и жизнеспособность и не заручится под него весомой поддержкой (в США ли, в Китае ли, в ЕС ли, в Индии ли), — говорить всерьез о перспективах реинтеграции не приходится.

Во-вторых, слабый, не имеющий стратегического видения Запад опасен для России не менее, чем Запад сильный. Не стоит повторять ошибку американцев, воспринявших ограничения ялтинского мира как обузу: разрушив его, они оказались в осажденной крепости. НАТО и ЕС — это, безусловно, конкуренты России. Но нельзя не порадоваться тому, насколько успешно этими структурами был утилизирован конфликтный потенциал в Восточной Европе. То, что этот регион (эта традиционная пороховая бочка Европы) не взорвался, подобно Югославии, что его не захватили многочисленные выяснения исторических обид, объясняется именно внятной евроатлантической перспективой. Нынешние польско-германские пикировки просто штиль по сравнению с тем, что могло бы произойти, пойди трансформация Восточной Европы чуть менее гладко.

В приближении НАТО к российским границам нет ничего приятного, но представьте, что было бы, если б советское/российское руководство настояло на том, чтобы объединенная Германия не продлила членство в НАТО, а Восточная Европа осталась бы в «серой зоне безопасности»?

НАТО и США можно было бы с чистой совестью в чем-то упрекать, если бы Россия добилась очевидного и быстрого успеха в реформах и продолжала бы играть роль в стабилизации и развитии Восточной Европы. А спихнуть регион, который на протяжении веков был ареной войн, регион, наполненный недооформившимися национальными государствами, а потом сетовать, что другие занялись его политической стабилизацией и экономическим освоением, — это слишком по-детски.

Реальная ситуации в Европе очень сложная. Евросоюз являлся относительно беспроблемным образованием, пока был достаточно сбалансированным экономическим клубом. Сегодня, когда он стал гораздо более разношерстным, когда предпринимаются попытки переформатировать его в супергосударство, количество внутренних противоречий резко возросло. Неслучайно уже в ЕС проводятся конференции по поводу того, что еврозона в сегодняшнем виде неэффективна, не обеспечивает реальную интеграцию национальных экономик. Идут обсуждения возможностей ее развала, а в Брюсселе задумались над тем, что как-то забыли предусмотреть процедуру выдворения из ЕС злостных нарушителей устава. Страшно даже представить, что будет в Европе, если Евросоюз не справится с взятой на себя ответственностью и разлетится на куски. Европа и раньше-то не была особенно спокойна. А уж теперь, когда все так перемешалось, а мусульманские диаспоры столь многочисленны и амбициозны…

В-третьих, не нужно быть слишком пугливыми — Россия сама довольно сильно пугает внешний мир. Не надо повторять ошибку СССР, гипертрофированно реагируя и втягиваясь в конфронтацию там, где это совсем не нужно. Запад довольно боязлив, избалован комфортом, падок на возможность подзаработать и далек от единства — там мало охотников всерьез с нами «махаться». Четкое осознание своих коренных интересов, спокойствие и последовательность — этого вполне достаточно, чтобы получать максимум дивидендов от сотрудничества с Западом, не падая в его объятия.

Не следует бояться и Китая. В военном отношении по многим параметрам — размер и развитость ядерных сил, способность вести современную войну с применением сложных технических видов вооружений, возможность проведения крупных наступательных операций — он по-прежнему сравнительно слаб. Кроме того, в китайском обществе произошел очень важный психологический сдвиг. Демографическая политика «одна семья — один ребенок» привела к тому, что реальная чувствительность к людским потерям резко выросла. Сегодня в очень многих китайских семьях уже сложилась ситуация, когда на двух дедушек, двух бабушек, мать и отца приходится один представитель младшего поколения (как правило, мальчик), в которого вкладываются масса сил и средств. По мере урбанизации Китая, чувствительность к потерям будет только расти. С такой демографией любая «маленькая победоносная война» грозит вылиться в «китайский Афган».

Наконец, Китай не контролирует свое окружение. Как показала история с ядерными испытаниями КНДР, даже это, казалось бы, абсолютно зависимое государство далеко не столь подконтрольно, как о том думали в Пекине. Любое открыто агрессивное действие Китая в регионе вызовет милитаризацию Японии, а гонка вооружения — это последнее, что нужно сегодня китайцам. Десантная операция на Тайвань? Слишком рискованно. Подобного масштаба успешных операций в мировой военной истории раз-два и обчелся. И главное уязвимое место Китая — Центральная Азия. До тех пор пока там будет существовать угроза прорыва исламистских боевиков во взрывоопасные приграничные районы КНР, до тех пор пока Россия имеет в этом регионе хоть какое-то влияние (и не вступает в общую конфронтацию с Пекином), Китай вряд ли решится на агрессивные действия в отношении России.

Главное условие ровных отношений с Китаем — мы должны быть хозяевами своих ресурсов. С одной стороны, мы не должны участвовать ни в каких ресурсных блокадах КНР. С другой — не должны давать даже малейшего повода усомниться в том, что никакие сговоры о разделе российских ресурсов и территорий за спиной России не имеют абсолютно никаких шансов на успех. Как писал «Эксперт» в проекте экономической доктрины (см. № 45 за 2005 год), Россия должна стремиться максимально использовать растущие потребности Китая в сырье для своего развития (на взаимовыгодной основе) и максимально использовать свой технологический потенциал для снижения ресурсоемкости китайской экономики. В этом заключается главный шанс на бесконфликтный подъем Китая. А то, что достижение именно этой цели так или иначе станет центральным вопросом, вокруг которого сформируется новый мировой порядок, мало у кого вызывает сомнения.

Власть в России не любит рассказывать о своей стратегии, а равно и объяснять публике совокупность своих текущих действий. Не любит — и не объясняет. Одним это обстоятельство скорее нравится, ибо оставляет простор для догадок (а почему рокировали Устинова? а почему не снимают Зурабова? — и проч.). Других оно скорее огорчает.

Два года назад мы нашли способ как-то прикрывать традиционную лакуну: придумали виртуального Государственника, который и принялся разъяснять виртуальному же Вопрошателю смысл происходящего в стране. В первой беседе (см. «Апология государственности» — №1 за 2005 год) наш Государственник обрисовал избранную властью стратегию государственного строительства. Во второй (см. «Апология собственности» — №16 за 2005 год) разъяснил особое отношение власти к крупнейшим активам. В третьей (см. «Апология чиновного капитализма» — №1 за 2006 год) растолковал смысл нарастающего участия государства в экономике. В четвертой (см. «Апология безопасности» — №35 за 2006 год) — центральную роль сотрудников госбезопасности в настоящем и будущем России. Сейчас перед вами пятая и последняя беседа — об идеологических основаниях осуществляемой стратегии. Последней она будет, в частности, и потому, что у Государственника, хоть он и виртуальный, терпение тоже не безгранично.

Как и в предыдущих апологиях, мы не можем гарантировать, что речи Государственника правильно отражают точку зрения Кремля. Нас по-прежнему интересовали ровно две вещи: внутренняя непротиворечивость излагаемой им концепции — и ее соответствие происходящим в стране событиям.

Галопом по спектру

Вопрошатель: Давайте поговорим о слове «преемственность», которое на глазах становится ключевым. Преемственность чего страна намерена обеспечить? Если просто сложившегося положения дел, то слово «преемственность» тут не вполне уместно, потому что существеннейшей частью нашего статус-кво является мировая конъюнктура, стабильность которой не в нашей власти. Что вы хотите стабилизировать и продлить?

Государственник: Прежде всего политику в области государственного строительства. Государственное строительство во многом исполнено со времени нашей первой беседы, но, конечно, не завершено — оно не может быть завершено никогда. Безусловно, должна быть преемственность в отношении собственности. Отношение власти к крупной, средней и мелкой собственности должно оставаться таким же: крупная так и будет находиться под жестким, хотя и не обязательно прямым контролем государства; средняя и мелкая собственность должны становиться свободными субъектами рынка. Точно так же должно уменьшаться влияние чиновников, то есть уменьшаться количество бюрократического капитализма в многоукладной российской экономике.

Что мы хотим сохранить? Мы хотим сохранить возникшие сейчас тенденции. Вы связываете их с конъюнктурой мирового рынка. Но мы прежде уже говорили о том, что наши действия внутри страны должны привести, да и приводят к консервации этой конъюнктуры, положительной для нас. Но здесь прогнозы во многом субъективны, поэтому, конечно, мы с вами не сойдемся в оценке результатов влияния нашей политики на конъюнктуру мирового рынка.

В.: В том, что вы сказали, есть милая деталь: должна сохраниться преемственность в отношениях собственности. И сказали вы об этом как о чем-то, что имеет специальный целеполагательный смысл.

Г.: Не понимаю — что тут такого?

В.: Если серьезно обсуждается вопрос о том, сохранятся ли при смене властной команды отношения собственности, значит, отношений собственности в стране просто нет. Но это я так, в сторону.

Г.: Подождите, мы ведь все-таки разговариваем откровенно. Мы прямо говорили о том, что современные правовые институты не отражают нашего отношения к различным видам собственности; что наше отношение к крупной собственности — это не более чем отношение к наемным менеджерам, которые получили в свое управление от государства то, что является государственным достоянием.

В.: И это различие между внутри понимаемым и написанным в законах, оно должно быть сохранено. Понимаю. Но всё это не отвечает на мой вопрос. Я спросил у вас, какого рода организм мы хотим сохранить. Вы мне сказали, что организм по-прежнему будет питаться и совершать некий обмен веществ. Да, государственное строительство будет продолжаться, потому что пока есть государственное строительство — есть государство, как только строительство прекращается, прекращается и существование государства. Это очевидно. Я вас, собственно, и спрашивал: преемственность в построении какого государства должна соблюдаться? Что строилось в последние годы и должно продолжать строиться после передачи власти? Совсем грубо говоря: как это называется?

Г.: Да, я понял вас. Не сочтите за лесть, но из нас двоих скорее вы интеллектуал, поэтому с вами вместе мне будет легче найти ответ. Как вы считаете, идеология нынешнего государства может быть названа правой, консервативной?

В.: Пожалуй, нет.

Г.: Почему?

В.: Ну, чтоб далеко не ходить… Правая, консервативная идеология отличается тем, что в сфере политической для нее нет ценности выше, чем отношения собственности. У вас же, скажем вежливо, незыблемость собственности никак не входит в число почитаемых икон. Уже по одному этому ваша идеология не правая и не консервативная.

Г.: Ну, тогда все-таки она правая по отношению к средней и мелкой собственности. Или вы считаете, что наше непризнание крупной собственности чем-либо, кроме государственного достояния, так фатально?

В.: В предлагаемом вами виде — да, считаю. Двойственность властного отношения к собственности не может удержаться в количественных рамках: начиная от таких-то активов так, потом — иначе. Власть состоит из множества людей, и эти многие люди считают себя тоже вправе рулить какими-нибудь активами в интересах то ли государства, то ли даже в собственных. Сами чиновники, когда им приходит охота пообщаться с журналистами, рассказывают, например, о том, какое сугубое участие государственные, в том числе и правоохранительные, структуры принимают в рейдерских подвигах. Рассказывают о прямых наездах на собственность со стороны лиц, облеченных властью. Это неизбежное следствие двойственности вашей позиции: границы признаваемой и непризнаваемой собственности каждый из ваших подчиненных понимает по-своему.

Г.: Хорошо. Попробуем пойти дальше по спектру. Я не буду брать правый центр, потому что будет то же самое возражение. Идем дальше. Левый центр. Значит, вы не считаете, что ограничения, наложенные нами на крупную собственность, могут трактоваться как построение социально ориентированной экономики с неизбежными свойствами этой системы — известными, например, по послевоенной Западной Европе.

В.: Ну, почему же. Это больше похоже на правду. Ограничения на распоряжение крупными активами вполне могли бы счесться левоцентристскими, будь они прописаны в законе, только происходят-то они «по понятиям». Но дело даже не в этом. Дело в том, что некоторые левые элементы в вашей политике, в том числе и специфическое отношение к крупному бизнесу, сочетаются с не то что не левыми, а даже, я бы сказал, с социал-дарвинистскими элементами. Вы и накладываете разного рода ограничения на частную деятельность в каких-то сферах — и по-прежнему не берете на себя львиной доли социальной ответственности, которую государство несло в советское время. Пока государство было очевидно нищим, на него и суда не было, но таких оправданий давно нет. Если вы говорите о строительстве социального государства, то будьте добры подобрать — хотя бы начните подбирать — с земли все те обязательства социального толка, которые вы на землю бросили в начале 90−х и продолжаете бросать до сих пор. А без этого — какой там левый центр.

Г.: То, что вы сейчас сказали, можно попытаться объяснить технологическими неровностями, временными недоработками.

В.: Едва ли. В практике — не в идеологических скрижалях государства, которых просто нет, а в повседневной практике — наряду с вполне левоцентристскими национальными проектами мы видим превалирующую в правительстве линию на либеральный подход к финансированию и обеспечению социальных услуг. Точнее, на псевдолиберальный, то есть прямо убийственный. Нету реально действующей пенсионной реформы, но разговоры идут такие, как будто она есть. Нету рыночной системы здравоохранения, но все разговоры ведутся так, как будто она есть. Это то самое, что называлось у древних «химера»: соединение лап и животов, хвостов и ушей от разных животных.

Г.: Подождите, это можно трактовать по-другому. Можно трактовать эту разноголосицу как разницу потенциальных энергий — собственно, как ту цель, к которой надо двигаться. Да, сегодня нет…

В.: Так к которой же цели надо двигаться? Если в сторону либеральной экономики, где созданы условия, чтобы большая часть населения заботилась о себе сама, а государство акцентированно заботится об остальных — это одна песня. Если к советского типа системе, в которой государство монополизирует попечение обо всех, — это песня другая. Но сегодня идут одновременно проекты обоих смыслов — и цель из их совокупности как-то не выявляется.

Г.: Итак, по-вашему, мы и не правые и не левые. Неужели и вы склонны считать, что у нас исподволь выстраивается государство национал-социалистического толка? Я был бы разочарован.

В.: Нет, не склонен. Про социалистический компонент я уже сказал. Что же до националистического компонента, то властные игры с ним путанны, внутренне противоречивы и не свидетельствуют — во всяком случае, пока — ни о чем, кроме страха перед ним и невысокой компетентности.

Г.: Пусть так. Значит, подходящего термина мы с вами так и не подобрали.

Молчаливая внутренняя партия

В.: Да если бы и подобрали — не в нем суть. Слева ли, справа ли, суверенно-демократично ли — что именно мы хотим стабилизировать? На столь позднем этапе истории человечества невозможно сочинить какую-то совершенно новую конструкцию. Да, в каждой конкретной ситуации есть масса своеобразных деталей, но какие-то базовые вещи, в общем, известные, не должны открываться заново. И если мы хотим стабильного развития, мы должны найти что-то в историческом опыте человечества, а лучше бы и самой России, что подтверждало бы нам: организм, который мы хотим развивать, на свете бывает.

Пока у нас ни один процесс, позволяющий выйти на фундамент некоего долгого строительства, на мой взгляд, не завершен. На рубеже 80–90−х годов прошлого века что-то такое происходило в России, что потом называли по-разному. Это называли демократической революцией, это называли буржуазной революцией, это называли победой над тоталитаризмом. Но если это была буржуазная революция, она не доведена до конца: основой основ всякого буржуазного государства являются те самые права собственности, о которых мы уже столько раз говорили. Или произошла демократическая революция? Тоже не похоже. Не видно ничего, что можно было бы трактовать как основу структуры демократического общества. В стране немыслимо велика дифференциация — имущественная, географическая, возрастная, какая угодно, единого организма пока не возникает. Понятно, что какие-то страты складываются, но пока ни одна из этих страт не способна к саморазвитию, да просто не осознала себя. Что завершено? Что сложилось? На чем мы намерены основываться в дальнейшем развитии?

Возможно, разгадка в том, что не завершено еще одно — крушение тоталитаризма. То есть тоталитарное устройство государства, бесспорно, ушло; даже попыток всепроникающего его влияния на все стороны жизни более нет. Но осталась некая тоталитарная составляющая, которая, собственно, и доминирует сегодня. То, что вы рассказывали в предыдущих апологиях относительно устройства государства, государственного строительства и проч., у Оруэлла называлось внутренней партией, которая строит жизнь страны, строит саму страну в соответствии со своими непубликуемыми воззрениями. Разница же между внутренней партией, которая кончилась вместе с Советским Союзом, и нынешней внутренней партией, мысли которой излагали нам вы, заключается в том, что первая была (в последние годы более чем формально) — идеологична. У них были цитатники, катехизисы, они знали, как относиться ко всему на свете, у них была до мелочей отстроенная — и вдалбливаемая с пеленок каждому гражданину — система воззрений на то, что такое хорошо, что такое плохо для страны, для мира, для человека. У внутренней партии сегодняшней этого нет. Значит, вот такое устройство общества мы хотим стабилизировать? Искомая преемственность — для молчаливой внутренней партии?

Г.: Давайте разбираться. Был тоталитаризм? Да, был. Ушли от него? Да, очевидно, ушли. Одной свободы передвижения достаточно, чтобы это неоспоримо утверждать. Куда пришли, в авторитаризм? Да. Заменил он его, тоталитаризм? — Ну, не во всех сферах, естественно, потому что авторитаризм, в отличие от тоталитаризма, не распространяется на многие сферы деятельности человека. Самое очевидное — рынок. Мы оба говорим, что рынка у нас мало, но ведь он существует, легальный рынок — это уже отличие от тоталитаризма в собственности. Или возьмите наличие журналов, в которых можно читать и писать о несогласиях с властью… То есть очевидно, что нет подавления, нет всепроникающей идеи. Что есть? Есть авторитет. Сходство этого авторитета с авторитетом отца народов — ну, в чем-то, во внешних проявлениях, может быть, и смущает неглубоких аналитиков. Но понятно, что природа-то, даже, я бы сказал, источник энергии — разный. Все-таки энергией для отца народов была коммунистическая партия с ее идеологией. А источником для сегодняшних авторитетов, действующих или будущих, является энергетика скелета российской государственности. Вы называете это внутренней партией — пусть так. В любом случае под скелетом, под скрепляющей частью мы понимаем «контору», структуру органов государственной безопасности. И авторитаризм, он исходит не из личности президента, а из характеристик этой структуры. Внутренняя партия — не нравится мне это словосочетание, но готов говорить, что штатные сотрудники — это внутренняя партия, где случайных людей нет и не будет. Люди туда отбираются согласно некой технологии. Они являются источником энергии как действующего авторитетного управления, так и передачи власти в рамках преемственности после седьмого-восьмого, одиннадцатого-двенадцатого и последующих годов, поскольку именно эта структура является механизмом реализации идей государственности — ну, всех, которые мы с вами обсуждали.

В.: То, что вы называете скелетной частью, чиновная основа государства Российского, в советское время показательнейшим образом руководствовалась некоторым спектром ценностей. Этот спектр ценностей кто-то разделял, большинство не очень-то разделяло, но любой мог, проснувшись ночью, его отбарабанить. Тот спектр дезавуирован — ладно. Но как же получилось, что за последние пятнадцать лет ничего на этом месте не возникло? Кроме невнятностей типа «за все хорошее, против всего плохого» никто ж ничего ни разу не сказал. В этом не возникло необходимости? Решение задач, которые стоят перед скелетом российского государства, не требует иерархии ценностей?

Г.: Я вовсе не убежден, что правящему классу необходима та или иная разновидность идеологии. Идеология — это квазирелигия либо государства, либо сообщества людей, нацеленных на получение функции государства. Это цементирующая сила, которая, в дополнение к остальным функциям надстройки, объединяет людей, давая им некий аналог веры — цель, идею, ради которой они готовы не замечать неких текущих противоречий в действительности, понимая (либо считая, что они понимают), что направление, по которому они идут, неизбежно приведет к цели. Идея плюс методы, которые повышают убежденность общества в этой идее, в совокупности и представляют собой идеологию. Сегодняшнее российское государство сцементировано другой силой — неидеологической. В классических типах государства она отсутствует, а у нас здесь есть. По результатам, по достигаемой цементации общества, она аналогична воздействию идеологии, а может быть, даже более эффективна. Так вот, если есть такая сила, зачем мне в дополнение к ней еще загонять сегодняшние ценности, о которых мы говорили и наличие которых, я думаю, вы подтвердите, в прокрустово ложе классической идеологии? И эта цементирующая сила — собственно, вот та самая скелетная часть нашего общества, в ваших терминах — «внутренняя партия». Это чекисты.

В.: Говоря, что это самое скелетное устройство цементирует общество, вы выдаете желаемое за действительное. Оно цементирует политический класс, цементирует, если угодно, элиту. Элита — да, построилась в шеренги. Но о том, что каким бы то ни было образом построено и сцементировано общество, разговаривать нет оснований.

Г.: Step by step. Значит, с чиновниками — понятно, вообще речи нет, берут под козырек. Крупную буржуазию сцементировали?

В.: Построили.

Г.: Построили. Средний класс вектора свои развернул? Развернул. Из тени выходят, государственную политику начинают понимать. Процесс более инерционный? Да, безусловно, но и воздействие на середняка, так сказать, оказывалось менее сильное, чем на крупную буржуазию. А вот есть чисто внешние, неоспоримые вещи. Как, например, рейтинг действующего главы государства. Как, например, сто тыщ дедов морозов на улицах Москвы. Ну, и никуда от этого не деться.

В.: Про дедов морозов давайте все-таки не будем. Незыблемый же рейтинг главы государства и вправду важен, и его, конечно, можно считать показателем сцементированности общества. Да только, по известным особенностям нашего конституционного устройства, служить ему таким показателем немногим более года, а по наследству он не передается. Самое же главное, почему внутренняя партия не есть замена продуманной, проработанной, достаточно широко обсужденной стратегии, иерархии ценностей: она не дает сравнимого уровня предсказуемости. Люди, которые громко и внятно объявили и растолковали, к чему они стремятся, в некотором смысле дали знать, чего от них можно ждать завтра и послезавтра. Чего ждать завтра от выстроенных шеренгами слуг Отечества, они и сами не знают. В этом смысле вопрос, с которого мы начали, о преемственности, становится вопиющим, потому что преемственность чего? Стройности шеренг? А как они, эти шеренги, будут по странам света ориентированы?

Суды и лифты

Г.: Ну, подождите, мы же говорили про направления векторов во всех наших предыдущих беседах, можем еще раз все это вспомнить, но я не зря перечислил главные пункты в ответ на ваш первый вопрос. Если там чего-то не сказано конкретного, так по конкретному поводу и спросите…

В.: Не в том даже дело, что стратегию эту рассказали вы мне в практически частной беседе, а не объявили во всеуслышание первые лица страны. В конце концов, и на том спасибо. Беда в том, что стратегия эта исполняется далеко не полностью. Всё, что вы посулили держать, — действительно держат. То же, что вы посулили — пусть понемногу да со временем — отпускать, почему-то не только не отпускают, но даже наоборот…

То, что вытянулся в струнку крупный бизнес, — несомненное достижение избранного курса, но для него пришлось кое-чем пожертвовать. Так, потребовалось существенно урезать и без того не слишком укоренившуюся независимость судебной системы — и весьма серьезно увеличить (не по писаным актам, а по установившимся обычаям) полномочия огромного количества лиц в погонах. Можно кого-то из них по телевизору называть оборотнями, можно не называть, суть от этого не меняется. Люди в погонах обрели могущество, которого у них не было при советской власти, просто потому что там они были не главные фигуры на доске, а тут стали главными. Это изменение всего климата в стране, на мой взгляд, является весьма рискованным с точки зрения наиболее важной как для вас, так и для меня — с точки зрения конкурентоспособности получающегося государства. Важность структурообразующих экономических субъектов и любимого вашего государственного скелета преувеличивается за счет всего остального организма. Остальному организму предоставляется жить как знает, в той мере, в которой его пожитки не заинтересовали никого из власть имущих. А заинтересуют — пусть не прогневается…

Г.: А ведь, я думаю, вы согласитесь со мной, что авторитарная система не нуждается в судебной власти. Суд ей нужен особый — не независимая третья власть, а орган, делающий легитимными нужные решения. И это правильно. Если общество согласно с авторитарным устройством своей государственной части, если оно согласно и вручает, так сказать, свою судьбу и целеполагание некоему авторитету, то мнение независимого (не авторитетного в этих терминах) органа не только не нужно, но более того — вредоносно. И проблема только одна: передача компетенции общественных институтов авторитету — физическому лицу несет все те риски, о которых вы говорите, — в частности, риск преемственности. Но если авторитетом является системная конструкция, организация, состоящая не из одного, не из двух людей, а из элиты общества, элиты сильно структурированной, умеющей обращаться с нужными инструментами, в том числе и с базой компрометирующих материалов, то преемственность — она неизбежна. Причем если уж говорить совсем откровенно, то наиболее честными демократическими институтами будут выборы внутри внутренней партии. И это нисколько не ущемит, более того, сделает вполне естественным движение будущей элиты в сторону социальных лифтов — да, поднимающих ее во внутреннюю партию. Для того чтобы увеличивать свое влияние, свои голоса. Голос человека, личности, поднявшейся по этому лифту наверх, с точки зрения даже демократического электорального процесса будет более ценным, поскольку все будут понимать (в том числе те, кто сам не стремится подниматься по этим лифтам), что принцип «один человек — один голос» реализуется уже не для всего общества, а для элиты.

В.: Один маленький вопрос, а потом один большой. Вы сказали, что общество согласно на авторитарные методы правления. Но общество-то выбирало, исходя, в частности, из предположения о независимости третьей власти — в соответствии с Конституцией, где это прямо записано.

Г.: Мы появились не вчера. И общество выбирало, когда мы были здесь. И оно выбрало нашего работника.

В.: Но вы при этом не рассказывали, что третьей власти вам не надо…

Г.: А после этого были другие выборы, когда рассказано уже было всё. И никто еще эти лифты не устроил по-настоящему, никто еще не изменил избирательные права настолько, насколько я сейчас сказал. И все равно — кто не согласился? Вы говорите, есть оппоненты — а где они? Давайте я посмотрю на них. Запишу анкетные данные.

В.: Не нужно таких тяжелых шуток. Оппозиция есть, вы об этом знаете не хуже меня. Хотя с тем, что ее видимая часть отчетливо маргинальна, я готов согласиться (что, впрочем, не основание отрицать серьезность пока невидимой части). Но теперь большой вопрос. Когда вы только что рассказывали о социальных лифтах, ведущих во внутреннюю партию, и о демократических выборах внутри нее — вам самому ничего не вспомнилось? Ведь при КПСС все в точности так и было: лифты, ведущие в номенклатуру, были идеально отстроены и общеизвестны, выборы происходили именно что внутри верхушки… И, кстати говоря, страна выступала на мировых рынках даже монолитнее, чем вы сегодня мечтаете. Почему ваш эксперимент не закончится таким же крахом, каким кончился тот?

Г.: В любом обществе, начиная с первобытного, работали социальные лифты. В этом смысле устойчивость государственного устройства зависит от удовлетворенности элиты их работой. Если бы социальные лифты царской России гарантировали Ульянову (и некоторым его современникам) нечто более достойное масштабу его личности, чем пожизненная перспектива провинциального адвоката, 17−й год, несомненно, был бы другим. Номенклатура загадила советские подъемники бессмысленным начетничеством и затхлым отсутствием деловой конкуренции. Креативная часть общества без ущерба для психики могла заниматься только небольшой частью советской науки, шахматами и цеховым производством.

Сегодня мы обслуживаем лифты. Эффективность этой нашей работы вы невольно подтвердили, оценив маргинальный характер публичной оппозиции. Ваша задача — помочь нам в постоянном совершенствовании подъемных механизмов — на благо России.

В.: Вы делаете, на мой взгляд, принципиальную ошибку. Упрочение того, что вы называете скелетом нашей государственности, плюс энергетическая экспансия — этого мало для России. Это и при полной удаче не может дать ничего, кроме второсортного копошения вокруг трубы, а значит, не даст даже устойчивости: съедят. Энергию нации не сконцентрировать вокруг Лубянки и улицы Наметкина.

Г.: Вокруг чего же она может сконцентрироваться?

В.: Вокруг движения к свободе. Самые поразительные сдвиги в России бывали каждый раз, когда она осваивала новый пласт свободы — после Указа о вольности дворянской, после реформ Александра II, после Манифеста Николая.

Г.: Вы предлагаете бесперспективную вкусовую дискуссию. Я в ответ мог бы вам сказать, что для меня куда очевиднее причинно-следственные связи успехов России с реформами скелетной части государственного организма — реформами Петра, Сперанского и Сталина. Со свободой эти успехи были мало связаны. Нам друг друга не убедить. История рассудит.

В.: И то — рассудит. Спасибо.

Г.: И вам спасибо.