-Цитатник

Прикол: Дурмштранг и Хогвартс - перевод смыслов аятов - (1)

Хогвартс и Дурмштранг:)      Только что дошло - впрочем многие оказывается и так уж ...

"Попасть в гарем", глава 1. - (0)

Глава 1. История Сириуса Блэка Сириус давно уже понял, что верить всем и каждому нельзя. Ког...

"Попасть в гарем". Пролог. Фанфики Linnea - (0)

Название: Попасть в Гарем Автор: Linnea Бета/Гамма: НеЗмеяна Категория: слеш Рейтинг: NC-17 Пей...

От Юлианы: Собор Александра Невского в Париже - (1)

  Цитата Juliana Diamond   Париж, Собор Александра Невского  ...

Анимация из свечей -- Весьма оригинально и прельстиво, но... не моё - (0)

Анимация из свечей Всего-то 2 недели съемок и вуаля ) Я, если честно да и большинство ...

 -Рубрики

 -Поиск по дневнику

Поиск сообщений в GrayOwl

 -Подписка по e-mail

 

 -Интересы

"я не знаю зачем и кому это нужно"(с) их слишком много

 -Сообщества

Читатель сообществ (Всего в списке: 4) tutti-futti-fanf АРТ_АРТель Buro-Perevod-Fics О_Самом_Интересном

 -Статистика

Статистика LiveInternet.ru: показано количество хитов и посетителей
Создан: 27.05.2010
Записей: 2700
Комментариев: 3888
Написано: 10310

"Звезда Аделаида", глава 24.

Дневник

Понедельник, 01 Октября 2012 г. 15:04 + в цитатник

 Глава 24.

 

 

 

 

Квотриус отчаянно не понимал поведения возлюбленного… брата Северуса. То он откровенно, отца Квотриуса даже не стесняясь, заигрывал с младшим братом на первом привале, на втором же, вечернем, хотя ещё не стемнело, но сумерки уже надвигались, столь же явно сторонился ничтожного грязнокровки. 

Путь от первого привала до второго был достаточно спокоен, только единожды, разумеется, около самого опасного места, как всегда, очередного леса, который квадриги и тем более обоз, громоздкая, тяжёлая телега, объезжали по тряской луговине на полном скаку, дабы миновать скорее, на них напали из-за деревьев меткие лучники какого-то варварского племени. Но квадриги неслись с такой скоростью, а легионеры защищены доспехом так хорошо, что на втором привале, рыская по округе в поисках воды, несколько затянувшихся, все только и обсуждали неловкость и недалёкость дикарей. Больше говорить пока было не о чем, и солдатня, уже уставшая от тряской езды по бездорожью и стояния весь день на ногах, теперь вальяжно ходила, разминая затёкшие мышцы, разбившись на пятёрки, в поисках хоть какого-нибудь чистого источника, а лучше бы, полноводной, медленной реки. 

Все уже забыли от усталости об утопленнике, только его близкие друзья ещё горевали потому, что пропало тело. 

Это значило, что нельзя заключить привезённый обратно в Вериум, легионер был из тамошней казармы, прах мертвеца, собранный в его воинский плащ, чтобы упокоился он навеки в специально заказанной довольно богатыми для плебса родственниками из самого Лондиниума красивой, изящной погребальной урне. А уж коли прах не позволяет обычай возить с собой, кроме, как в походе, а не в мирной жизни, то на урны с заключённым в них прахом обычай сей не распространялся. 

Вот почему эти солдаты, как раз составившие четвёрку, уже переговариваясь на тему: "А кто из нас был более достоин отвезти урну с прахом Сципиона Лагитуса Вегоруса в Лондиниум, а заодно и город, такой громадный, вновь посетить?", не обращали особого внимания на последнего в из пятёрке. А вот зря…

 

Пятым был этот странный наследник и, поговаривают, несмотря на свои ранние лета, уже Господин дома полководца Снепиуса, ничем, кроме, пожалуй, носа, да и то, куда более тонкого и изящного, чем у отца, не походящего на военачальника, да был он ещё и в штанах, как варвар, и в необычного покроя тунике, облегавшей тело без единой складки, украшенной множеством мелких, тёмных, круглых фибул.  Старший сын военачальника был молчаливым, печальным, хилым, очень высоким и страшно бледным молодым мужчиною с пустыми, жуткими, словно бы мёртвыми, чёрными, но не как у дикаря или полукровки какого, глазищами.  А ещё его голову окутывали неромейские иссиня-чёрные, не подстриженные кружком волосы, волнистой, а местами кудрявой гривой спускавшиеся до плеч. Не пойми, в кого он уродился таким! Неужели и Господин дома Снепиусов тоже сын грязной рабыни, но… какого-то нездешнего, восточного, далёкого народа, может, даже за пределами Ойкумены обитающего? Тогда и рабыня-мать его, должно быть, обошлась дорого весьма Малефицию славному!.. 

А вот оружие сына дикого народа и смешило, и почему-то…  вгоняло в ужас, граничащий с паническим, но приходил этот ужас не сразу, а постепенно. У этого щуплого, рослого молчуна был трёхгранный, тонкий и гибкий, как язык змеи, ещё длиннее, чем у варваров, меч. Дери его ламии, а уж куда длиннее-то! Он был под стать самому хиляку, много тоньше спаты легионеров, которая сама немногим короче варварских мечей. Но орудуют солдаты и спатами, и короткими гладиусами будь здоров, да помри скорее! А в левой руке у чёрного человека с бледным, как у ламии, лицом, аж жуть берёт, стоит хоть искоса взглянуть, обычная на вид полированная деревянная палочка. Вот именно она-то и внушала ужас, хотя такой тонкой палочкой если только глаз дикарю выколоть, на большее-то её и не хватит. Игрушка, что ли? Но куда ему, этому Снепиусу Северусу, в его-то двадцать восемь-тридцать играть! Значит, оружие ещё одно, тоже невиданное. Видать, всё, как в материнском племени у Северуса этого, хоть и даровал Снепиус Малефиций сыну своему от рабыни имя гордое, суровое.

От беды да от греха подальше будь! Вот и солдаты Кесаря держались тесной группкой, а наследник дома Снепиусов уверенно шёл в одиночестве, будто бы видя в сгущавшихся сумерках так же хорошо, как и при свете садившегося уже солнца. Он и был-то похож на рысь перед броском. Такой же гибкий, такой же собранный, с мягкими кошачьими повадками, но не домашней крысоловки, а дикой кошки, и, похоже, как кошка, видящий в темноте. 

Он-то, этот Снепиус Северус Малефиций, а он сразу сказал, чтобы называли его только так, своим нечеловеческим зрением и разыскал не видимый солдатам источник, но, странное дело, рога у него не было, а вместо него висела на поясе вторая фляга, поменьше. Поэтому он просто посмотрел пустыми, холодными, замогильными глазами на легионеров, не обращаясь ни к кому лично, хоть они и назвали свои имена, и повелительным, властным голосом, таким, коему нет сил сопротивляться, сказал:

– Дай сигнал, что вода есть. И вы, вот вы, двое, ступайте за чаном, ибо воды сейчас в изобилии великом будет, довольно и для умывания, и для питья. А вы двое  можете идти сразу на привал. 

И вот ещё что скажу я вам всем. Ведайте и помните, что ни один из вас четверых не побывает в Лондиниуме боле. Не бойтесь, ибо не значат словеса сии истинные мои, что в походе сием и вы умрёте, как товарищ ваш, но с варварами сражаясь. 

Просто пути судеб ваших разойдутся после похода вскоре. 

Снейп попросту заглянул в глаза одного из легионеров, а тот не сумел отвести взгляд, пока этот странный, очень хрупкий на вид мужчина не отпустил его, как-то приказав без слов, восвояси.

– Одним словом, сытый голодного не разумеет, отнюдь. Сие-то понятно вам?!? – прикрикнул вдруг рассердившийся, странный наследник такого правильного, отличного полководца, как храбрец Снепиус. 

– Ступайте же все прочь, сам достану воду, – произнёс он неправильные, таинственные слова. 

– Да есть ли сейчас вода? – осмелился тихо поинтересоваться взявшийся за рог солдат. 

– Сейчас увидишь, о Фома неверующий, – непонятно выругался наследник Северус Малефиций Снепиус. – Токмо в обморок не падать, а то всё равно вода ключевая, подземная, в чувство быстро приведёт. 

Он пробормотал какое-то полузнакомое слово, вроде "Отворись" или "Покажись", после легионеры и не упомнили точно, но одновременно со словом Снепиус Северус Малефиций сделал сложное движение деревяшкой. Из конца её, направленного вниз, выскочил и ударил в землю строго наведённый какой-то небесной, а, скорее, волей Плутонуса самого, Аида печального владыки, очень сильный порыв ветра, в этом солдаты могли бы поклясться даже самому Божественному Кесарю, допусти их кто к нему. Земля под этим сильным, но каким-то ненастоящим, как им всем показалось, ветром, расступилась, и странный наследник-чародей, точно сын восточных кудесников умелых, теперь в этом не было сомнения, быстро отбежал десятка на два шагов, а вот солдаты испугавшиеся замешкались, и их тут же окатило целым фонтаном ледяной воды, бьющим прямо откуда-то из-под земли. 

Когда солдаты наконец-то пришли в себя, они разбежались, кто куда, главное, как можно дальше от этого невесть откуда взявшегося колдовским образом источника. Да можно ли пить из него, не отравишься ли, не ядовита ли вода чародейская, из царства мёртвых душ бьющая, для кожи и плоти, не разъест ли, не покроются ли отпившие или руки умывшие лишаями?!?

Трубач изумлённо смотрел на почти сухого, не то, что он и его парни, мокрые до нитки, наследника Снепиуса и не позавидовал своему военачальнику, имеющему в сыновьях, да ещё и вроде как законных, сам же слышал, как обращался  полководец к Северусу этому, колдуну. 

– А можно ли простым смертным пить воду сию? – спросил он, самый смелый и безбашенный из четверых.

Да и неподалёку шастающие солдаты подошли посмотреть на чудо. Видели же, хоть и впотьмах, что никакого фонтана не было, и вдруг стал, да какой. 

– Вот, смотрите, сам умываюсь я водой сей.  Да, холоднее она, нежели речная, зато не пахнет тиной и ряской. Вот, глядите, и с кожей моей ничего не случилось. – говорил Снейп. 

Но солдаты обступили его группкой, к ним подтягивались другие, более дальние пятёрки подходили поближе потому, что фонтан заискрился в последнем, ярко-красном луче уже зашедшего под горизонт солнца. Казалось, что это кровь, а не водица хлещет бурным потоком. О, ужас! Кровь Гайи*самой!

Среди легионеров передавался такой ужасный слух о том, каким именно образом был получен источник подземной, не имеющей такого естественного выхода на поверхность, как родник или ключ, воды, несомненно, чародейской, магической, что в толпе солдат началось несанкционированное волнение. 

Снейп почувствовал себя сейчас очень одиноко, очутившись в кольце враждебно настроенных, вооружённых колющими не хуже его рапиры гладиусами и рубящими спатами, солдат Кесаря. Всё-таки он зря продемонстрировал этим недоумкам, о которых был большего мнения, своё особое искусство лозоходца. Вот только вместо обычной лозы была у него волшебная палочка, не только указывающая на ближайший и доступнейший пласт артезианских вод, но и с помощью заклинания открывающая этот источник.

 

Поэтому Северус решил сразу положить конец слухам, рассказав почти-что-правду:

– Ведайте все, что я есть Снепиус Северус Малефиций, – произнёс он без запинки, – чародей, маг. И в руке моей вол … 

– Подожди, о высокорожденный брат мой Северус! – раздался взволнованный голос Квотриуса, тоже поспешившего со своей четвёркой к источнику, прежде невиданному, а, значит, сотворённому его возлюбленным братом. Он видел толпу, слышал взволнованные голоса солдат и понял, что не к добру всё сие.

– Не рассказывай недостойным невежам сим… всего сокровенного! Молю! Готовы же они, ничтожные, скудоумные, ныне растерзать тебя!

Квотриус локтями проделывал скорый путь сквозь толпу, и вот он уже встал рядом с почему-то обидевшимся на него братом, но сейчас он спасёт своего возлюбленного Северуса, и обида уйдёт. Главное сейчас – спасти жизнь высокорожденного брата! Да, всё же брата! И никакие времена их не… 

Он вырвал из некрепко зажатой в не той, левой руке, волшебную палочку, а так как злости на весь этот проклятый мир, в котором теперь нельзя жить, ибо уж отвернулся от него брат старший, возлюбленный сверх меры, было достаточно, он сделал те самые отточенные пассы, мастерским выполнением которых поразил Северуса ещё дома, ещё до… той, последней, самой прекрасной, ночи, произнося коротко, зло и отчётливо, направляя палочку на первых попавшихся под горячую руку к "раздаче":

– Crucio! Crucio! Crucio! Cru… 

– Остановись, брат мой, прости, прости меня. Скоты сии ни при чём тут, ибо сие я, я токмо так решил! Между нами всё кон… 

Квотриус, не обращая внимания ни на корчащихся жертв его ярости, ни на остальную гудящую в страхе и негодовании толпу легионеров, своим ртом залепил произносящие такие страшные и, главное, не заслуженные слова, ведь они же свободные, а не рабы, коих распинали по слухам ещё не столь уж и давно, губы Северуса; которыми тот улыбался ему, Квотриусу, ещё в полдень; которые, дразня беспомощного младшего брата, так соблазнительно обводил тонким, длинным пальцем, одним из тех, что были внутри Квотриуса ещё этой ночью, даря ему упоение и счастье… 

… О, Северус, стоик мой, видно, посчитал ты, что связывает плотская любовь и жажда удовлетворения взаимного нас токмо! Так на, смотри, Северус, до чего, до какой степени ярости довёл ты бедную душу мою, сердце и разум, сделав их разом жестокими, всего лишь сторонясь меня, не замечая! За долгий путь весь с самого полудня не обернулся ты и посмотреть на меня! А ведь ночью кричал ты о любви ко мне, имя моё восклицал громкогласно, Северус, вспомни, так же, как и я кричал о чувстве ответном. 

Зачем, зачем решил ты раньше времени, срока раньше, коий, о, жестокое, неумолимое время сие суть Кронос, всё равно ведь настанет время разлуки нашей на веки вечные, так зачем же решился прервать ты любовь нашу, вспомни, первую, чистую, разделённую, одну на двоих?!?

… Весь этот немой монолог мгновенно пролетел перед мысленным взором Северуса. И вовсе не нужно было быть Легиллиментом, чтобы прочитать всё это в отчаянно распахнутых и наконец-то блестящих, как звёзды, а не матовых, глянцевито, равнодушно поблёскивающих что во тьме, что на свету, глазах возлюбленного брата, да, именно брата Квотриуса, единственного, любимого так, что и сказать не можно. 

 

И Северус впервые за всю жизнь уступил не обязанностям, не долгу, ни желанию позлословить, а чувству, такому, как ему казалось раньше, и не бывающему, эфемерному. 

Чувству, в которое он ни на кнат не верил раньше, этим "розовым соплям в сахаре", Любви. 

Понял он, что не в силах отвернуться от возлюбленного, пока Квотриус рядом, разрубить проклятый Гордиев узел их неправильной, не должной бы и вспыхнуть, мужской любви между предком и потомком. 

Квотриус тоже внезапно обессилел от откровения, осознания всей немереной глубины той сладостной и затягивающей бездны чувства, что называется Любовью, большей, чем та любовь, которую он чувствовал доселе, и во многом, нет, далеко не во всём, но с весомыми примесями плотской страсти и вожделения

Перед ними обоими одновременно, глядящими неотрывно глаза в глаза, отворился источник Любови Истинной, связавшей их судьбы, их жизни, да всё, что имели они из тех ценностей, кои непреходящими зовут. 

Но и страсть, и желание быть с любимым вместе, овладевать иль отдаваться, никуда не исчезли с приходом этого осознания, просто видоизменились, отодвинулись вглубь, где им и место по праву и происхождению. 

Северус подхватил падающую из пальцев Квотриуса волшебную палочку и прокричал куда-то в толпу:

– Finite incantatem!

 

Тут же раздались глухие стоны пострадавших, приходящих в себя и не потерявших рассудок только по причине его практически полного отсутствия, и громкие выкрики не пострадавших легионеров:

– Наш полководец! Снепиус скачет!

– Всем разойтись! – кричал на скаку полководец. 

Малефиций нёсся на неосёдланной лошади, как маленький ураган, размахивая длинным бичом и оставляя на лицах попавшихся солдат долго потом незаживавшие рубцы, стремясь попадать именно по не защищённым сейчас головам в одних только подшлемниках, ведь воины на привале снимали тяжёлые, к тому же практически полностью закрывающие нижнюю челюсть и не позволяющие нормально есть, шлемы, а не по закованным в панцири телам, тогда удар бичом не возымел бы должного воспитательного эффекта. Малефицию было не впервой разгонять солдатские волнения. Зачастую возникали они из-за несвоевременной выплаты денег, кои позволили бы молодцам вволю разгуляться в городе. В остальном легионеры содержались и снаряжались на казённый счёт.

Он гарцевал так уверенно, с прямой спиной, словно сидел в английском удобном седле, приближаясь всё ближе к фонтанирующему источнику. Толпа легионеров мгновенно пожухла, поникла, пряча головы, зажимая их руками и споренько расступилась, пропуская полководца вперёд. 

– Что, давно в Лондиниуме не были, ребятки? – уверенно пророкотал Малефиций, сдерживая лошадь одной левой. – По чародеям да магам так соскучились, будто век целый их не видали? Что, есть таковые, кои и не видывали вовсе? Дурачьё!!! Отребье!!! Рабы бывшие!!! 

Ну да, сын мой законнорожденный и наследник Северус суть чародей великий, а в руке его жезл магический, коим вытворяет он чудеса всеразличные. 

– Полководец Снепиус Малефиций, разреши слово вымолвить. 

Вперёд вышел мужчина лет сорока-ровесник "настоящего" Северуса, только не этого, нынешнего, помолодевшей версии. Это был один из самых преданных полководцу опытных потомственных всадников, чистокровный ромей, но бедный патриций, из-за чего и пошёл Родине служить, Артиус Малестий Нерекциус. 

– Позволяю. Тебе, Артиус Малестий, всегда доверял и буду доверять.

Снепиус ответствовал, вроде как успокоившись на первый взгляд, но внутренне ещё настороже. Лошадь под ним выписывала ногами круги и восьмёрки от возбуждения и неожиданного наездника. Ведь боевые кони привыкли к упряжи, но не к человеку на спине, их и не объезжали даже, чтобы злее были.

– Верно, не знаешь ты, равно, как и я, что произошло тут в начале, ибо о сием ведают лишь вот эти мокрые ребятушки, но не было на  месте сём источника силы таковой, дабы бил он в небо самое, сие я правду тебе говорю. Сам видел, врать не стану, даю слово патриция. 

А я со своими-то солдатиками четырьмя недалече был, и поспешили сюда мы, едва заметив струю воды, но к приходу нашему уж пять пятёрок было здесь, не считая тех, что с сыном твоим, наследником Северусом, пошли. 

И тут воскричал наследник твой, Господин дома Северус, что чародей он есть, и восхотел он ещё проговорить словеса некие про деревянное орудие, не виданное ни у одного мага, а много их довелось повидать мне и в Лондиниуме, и в родной Массалии**своей, что осталась лежать в руинах после прихода готов западных, ну, да не буду об сием, ибо сам всё знаешь давно. 

– Знаю, Артиус Малестий, ещё бы мне не знать, ведь после готы восточные пришли в город твой мимо земель моих, пограбив их, но немного, слава милостивым богам. А вот Массалии твоей воистину несчастной по-крупному досталось. Ибо осаждали варвары, что с запада пришедшие, что с востока град сей, но взяв измором горожан и легионеров токмо, сумели ворваться внутрь стен неприступных Массалии великолепной. Бывал я в ней не раз, но множество, и дивился я убранству площадей её и множеству великому храмов прекрасно изукрашенных богов наших вечных, милосердных и грозных. 

Но продолжай об источнике сём, прошу. 

– Благодарствую за реквием истинный по Массалии моей, но продолжу, ибо не о ней хотел я говорить с тобою. 

И примчался тут, аки молния, Квотриус, второй сын твой-бастард, и стал ну… эта, целовать сына твоего наследника, да в очи его пристально так вглядываться, словно чуда иль команды коей добиться хотел от сына твоего, чародея и наследника. Но пред тем, как лобызания…  братские расточать, выхватил сын твой Квотриус орудие сие и как закричит, да с ненавистью такой, воистину необузданною и грозною, на нескольких солдат Божественного Кесаря: "Распять!". Три раза прокричал, после его на полуслове наследник твой Северус законнорожденный заткнул, уж извини. А после сыновья твои…  поцеловались по-братски, а солдаты те, на коих палочкой Квотриус твой показал, заорали, да на землю стали падать и корчиться, словно бы от боли неимовер… 

– Понял я всё, Артиус. 

От такого известия ошалевший Малефиций даже забыл про обычай вежливости, издревле установившийся между всадниками, называть друг друга двумя именами, и добавил тише, словно для себя одного:

– Сие еси дела семейные. Что же, вместо сына-чародея единого боги даровали мне двух. 

И разве плохо сие?.. – зачем-то совсем тихо добавил он, верно, обращаясь к своим невесёлым думам… 

… Да и каковому отцу понравится, что и второй его сын, хоть и бастард, но любимый, не в пример всем остальным многочисленным бастардам, коих наплодил я почти каждой рабыне своей, раз моя любимая Госпожа наложница Нывгэ не могла зачать боле, стал таково же загадочным и невероятно опасным магом, как и сыне первый мой, законный, наследник и Господин дома. 

Вот только не пришёлся Северус внешностью и одеянием своими мне по сердцу. Странный он превелико, да и повадки у него… те ещё. 

Отчего не расстаётся он с одеждой невиданной, да ещё и с позорящими род Снепиусов славных штанами варварскими? 

Отчего вдруг возлюбил его Квотриус, до того знавший Карру одну токмо, уродливую толстуху сию, с коей года два последние почти и не спал? А, может, не спал и вовсе, мастурбациями обходясь. Часто слышал я по ночам шаги его торопливые мимо опочивальни моей, а наутро рабыни прибирали, подметая, пол в прихожей комнатке. Облюбовал он её, верно, для занятий мужеских своих, телу младому столь необходимых. 

Ведь не помышлял Квотриус о любви к мужчине. Ясно сие, да хотя бы из посещения совместного терм мною с тогда ещё единственным сыном, сыном любимым. И помню я, сколь сильно чурался Квотриус всего зазорного, и мужеложества в том числе, аж главу красивую свою отворачивал, ежели кому вдруг приспичит делом сим заняться поблизости в бассейне с иноземными массажистами развратными, всегда готовыми. 

Вон, даже заказанная специально для него красивая, возбуждающая порнография, и та лежала забытая, словно бы и нет её, покуда в доме не появился Северус, вдыхающий воздух через тлеющие белые трубочки какие-то, да сорящий остатками их в библиотеке и преводящий воздух в ней в завесу дымовую, как при пожаре, не приведи Юпитер-Громовержец могучий! Испускает изо рта Северус горькие, едкие испарения, кои, странное, неможное дело суть, но по нраву пришлись вдруг Квотриусу, сыну любимому, из тех неведомых колдовских штуковин, рассматривая подолгу и с явным удовольствием эту самую порнографию. 

На что она ему, коли сам он мужеложец и совратил брата своего, хорошо хоть, что не родного, а всего лишь сводного. 

Всего лишь! Мало, что ли, одного отца им на двоих, чтобы сметь совокупляться с криками таковыми бесстыжими, громкими, что даже рабы в каморах своих слышат! Вот послали боги позор дому Снепиусов! И за что?

А ныне оказывается, что испортил старший брат младшего совсем, ворожбу творить научив, ну куда годится сие? 

Выпороть обоих хорошо было бы за дурость и разврат, что в доме учиняют, так ведь нет, дёрнули меня демоны передать Господство над домом развратнику сему и чародею! Теперь ведь и не накажешь, как подобает отцу сына воспитывать. Как повелось саморучно розгами через задницу мозги вправлять, побивая её нещадно…

 

… Толпа, пошумев, разошлась. Все побрели на привал в ожидании, когда кто-то самый смелый, а надо бы парочку для верности, не подойдёт к колдовскому, словно бы и ненастоящему фонтану, но со вполне настоящей, ледяной, даже сладчащей водою, как почувствовали на себе окаченные ею легионеры. Он всё с такой же силой бил из подземного источника некоего, а нужно набраться решимости по-настоящему, подставив пригоршни, попробовать на вкус странную воду. 

Первым вызвался ходящий в чьём-то плаще, без одежды и лат, чтобы те просыхали, трубач, так и не протрубивший в рог, а протрубили тем временем за него, и сделал это сам Квотриус, когда увидел, как словно стадо тупых баранов, избивает бичом легионеров, здоровых, наетых мужиков, его отец, воистину великий полководец. 

Квотриус и хотел пойти вторым, но его удержал внезапно сам подошедший, взявшийся, кажется, из воздуха, как он умеет это делать, Северус.

– К тебе, о Квотриус мой драгоценный, любимый больше, нежели радость жизни моей, показавшему чародейство своё, следовательно, тоже магу, собратья бывшие по оружию и славным былым походам относиться по-иному будут отныне не так, как прежде. И не стоит больше сегодня тебе, любовь моя, привлекать внимание излишнее к себе, ибо толпа вся видела и могла бы сообразить, что чародеев двое, а волшебное оружие у нас одно. 

Теперь те трое, окончательно пришедшие в себя солдаты, к которым применено было тобою, прекрасноликий, звездоокий мой, Распятие, а сие есть мука презлейшая, могут подстеречь тебя, о Квотриус, когда будешь один ты и учинить над тобою, только с гладиусом и пуго, но одним против троих, жестокую шутку некую. 

– Что же посметь могут соделать солдаты простые супротив всадника потомственного, о Северус, говорящий обо мне, недостойном полукровке, словеса таковые, от коих сердце бьётся чаще и дыхание останавливается?

– На большее, чем простое избиение они не пойдут, ибо всё-таки, Квотриус, ты есть сын их полководца, но избить могут сильно и без следов, синяков там всяких, царапин и прочей ерунды, просто отбив почки или сломав пару рёбер, а потом не докажешь ты, что напали на тебя здоровяки те. 

Скажут они, что не ведают ничего, а сам ты с обрыва в овраг свалился и покалечился. Ведь бритты они, в чём с горечью великой убедился, едва рассмотрел поближе, попросту дикари, почти как и те, кого идут воевать, убивать и насиловать, ну и грабить, разумеется. 

Тем временем нашёлся и второй доброволец, вода была признана ими изумительной, и они принесли чан на привал, постепенно превращающийся в лагерь. Ведь нельзя ехать впотьмах, да на ночь глядя! Ничего, завтра наверстают, вот поднимутся пораньше и ещё до полудня будут у ближайшей кочёвки гвасинг. 

Первым поставили шатёр для полководца, затем Квотриус, глядя пристально на брата всё ещё сияющими глазами, спросил с замиранием:

– Северус, высокорожденный патриций и брат мой, не соблаговолишь ли переночевать в шатре одном со мною, братом-бастардом твоим? Не… побрезгуешь ли? Иль прикажешь себе шатёр иной поставить, и предпочтёшь ты ночевать с кем-нибудь из всадников-ромеев, нежели со мною, полукровкою?

– Что за глупые вопросы задаёшь ты, брат мой возлюбленный Квотриус, звезда моя нездешняя? 

Северус ответил нарочито громко, чтобы слышал и Папенька, и солдаты, бывшие поблизости, и продолжил на едином дыхании.

– Как делили мы ложе в доме нашем, так разделим его и здесь. 

– Бесстыдный сын мой Северус, да как смеешь вслух ты говорить таковое! Да столь  громко!!! – не выдержал Папенька. 

Он был особенно зол сегодня на Северуса, наследника и законнорожденного сына своего, за открытие чародейских умений у Квотриуса, сына любимого. Но Северус направил на негодующего "отца" волшебную палочку, злобно глянув на него исподлобья сверлящим взглядом, ненавидящим сейчас всех и вся, кто посмеет вмешаться в его решение быть с Квотриусом и в походе.

Малефиций же срочно пошёл узнавать, сколько шатров ещё осталось разбить для солдат, да как там обоз, пришёл ли, а, да пришёл, не много ли едят сегодня его легионеры, чтобы оставили еды и на завтра, а потом награбленными овцами гвасинг питаться будут… 

В общем, занялся хозяйственными хлопотами, чтобы скорее забылось ему собственное унижение перед развратным наследником-чародеем, законы и обычаи ромейские благородные презирающим, а сам-то… 

 

Северус был физически вымотан путешествием до предела, стоя весь день на ногах в тряской квадриге, нёсшейся по бездорожью. Но прощённый братом неведомо за какую вину и вновь приближенный к Северусу, практически спасший его Квотриус горел желанием скорее оттрапезничать и заняться прельщающей его любовью с братом, о чём ему и заявил со всей прямотой и открытостью. Он так и глядел на высокорожденного брата, с нескрываемым вожделением. 

Тогда Северус, шумно вздохнув, сказал, что пойдёт в шатёр и поспит, покуда не придёт сытый брат. Квотриус не понял, из-за чего брат старший так безрадостно встретил его желание и решил даже не есть.

– Как же будешь ты любить меня, ежели не поешь и на найдёшь сил в пище? – действительно изумился Квотриус. 

– Стоикам, звезда моя, Квотриус, – горько усмехнулся старший брат, – не стоит есть на ночь, даже если будет она полна любви. 

Сон много более подкрепляет силы мои, нежели хлеб, да и не спали мы с тобой две ночи напролёт, а тяжело даётся мне сие, ибо дни мои насыщены едва ли не более, чем ночи наши любовью разделённой, чистой, одной на двоих, прекрасной, всепоглощающей, всеобъемлющей, но… утомительной для тела моего весьма. 

Заботами и делами всеразличными наполнены дни мои, а не любовью, конечно, – поспешно добавил Снейп, видя, как округлились глаза брата. 

– Не изволь беспокоиться, возлюбленный мой брат, – шутливо поклонился Северус, – Не имею я привычки изменять днём тебе с патрицианкой прекрасной некой, буде найдётся такая в Сибелиуме, создавая ей хвост.*** 

– Признаться, думал я не о женщине, с коей мог бы ты мне изменить. Зачем вводить столичные нравы Лондиниума развратного в скромный город наш? Для… сего и термы, и лупанарий есть, коий, наверное, не обошёл ты вниманием своим, ибо говорит отец, есть очень там…  называет он путан сих… нет, не скажу, ибо стыдлив. В общем, там есть умелые весьма путаны и даже красивые.

– Разумеется, братик, не бывал я в нём. Ибо не место стоикам там, да и любящим, к тому же, мужчину. 

Северус ответил язвительно, действительно оскорблённый предположением брата, таким нелепым, злым и… простым. Действительно, Квотриус думал, что Северус пребывает в городе, развлекаясь и наслаждаясь всеми представленными в Сибелиуме благами ромейской цивилизации. 

– Прости, о, молю, прости, брат мой…  возлюбленный. Не имел и в помыслах я оскорбить тебя, поверь, умоляю лишь о прощении. 

– Прощён ты, но знай, что не настолько развратен я, как ты обо мне подумал, – холодно ответил старший брат. – Уж ежели кого люблю я, то не побегу изменять возлюбленному своему с путанами бесстыжими. 

Да и не до женщин мне, ибо глубоко противна мне даже мысль о совокуплении с девицей ли, женщиной ли. 

 

Просто я стал законченным геем с тобой, братишка. По нраву мне неправильная любовь, которой мы предаёмся, и ночь без тебя не ночь мне, а мука тяжелейшая. Как было это однажды, после дождя того, под которым я старался искупаться, но и тогда пришёл ты, несмотря на запрет мой. А как же я был рад, что ты нарушил его! Зато после ласками своими бесстыжими, и как только… такое мне в голову приходит, дери меня Мордред окаянный, распалил я тебя так, что и сознания ты лишился, – подумал Северус. 

Но его эмоциональная исповедь перед самим собой были проигнорированы явно желавшим поговорить Квотриусом. И слова брата пролились бальзамом на измученное за сегодняшний день сердце Снейпа, и смягчили думы его.

– Не думаю я, брат мой возлюбленный Северус, что любовь развратна наша. Сие же не просто дань похоти и вожделению, а единение, причём полное, слияние двух тел в экстазе божественном, сердец, душ, уносящихся в небеса от неземного блаженства, кое дарим мы друг другу, даже разумов соединение. 

– Нет, действительно, – оживился задумчивый доселе Квотриус, мечтательно смотревший на брата, – ведь и ныне много боле думаю я о времени, нам оставшемся, дабы любить друг друга, а ещё хотел бы я сложить стихи в честь твою, о Северус, солнце моё, но, к сожалению и стыду своему не научен я правилам стихосложения. 

– Вообще ничему не научен, – горько добавил он, – только читать и писать сам научился, да привёз как-то в дом отец наш толмача египетского, зачем, не ведаю того, ибо было мне от силы лет девять-десять, и научил меня толмач тот читать по-египетски символы сложные, да понимать иерархию богов их древних вельми… 

– Так можешь читать ты папирусы те, кои с любовью держал я в руках, рассматривая лишь изображения на них? Они весьма прекрасны, но сложны для понимания, ибо знаю я, что египтяне и в рисунки свои закладывали мудрость символов, а в нашем вре… в общем, у нас письмена египетские, названные иероглифусами, научились читать недавно сравнительно, лишь около ста пятидесяти лет тому, да и то лишь потому, что чародей один франкский занялся ими. 

Вот магией своей и проник он в суть значений их, доселе неведомых человечеству со времён сих. Со временем погибли или скончались все те, кои знали ключ к пониманию иероглифусов, – оживился в свою очередь Северус. 

Теперь он глубоко сожалел, что не узнал, зачем в библиотеке папирусы, если их никто, вроде бы, в доме прочесть не может, а у Квотриуса, у родного Квотриуса, в чьих глазах отныне поселился звёздный свет, спросить не догадался, полагая его недалёким и не умевшим читать их. 

– Да, и как же сам ты, без помощи взрослых, читать латынь благородную научился? А писать как ты обучился самостоятельно?

– Там к трапезе зовут, о брат мой возлюбленный. Позволь и мне поспешить. Так не пойдёшь ли со мной иль принести сюда немного мяса и хлеба тебе?

– Нет, Квотриус, не голоден я, а раз ты предпочитаешь хлеб насущный беседе духовной, в кои-то веки меж нами состоявшейся, но желаешь прервать её на полуслове, что ж, иди. Я тебя не удерживаю. 

Северус сказал эти горькие слова глухо, опечалившись и расстроившись, прерванный на полуслове какой-то там едой, не оборачиваясь и заходя в шатёр. Изнутри он показался маленьким, грязным, а держался на столбе, простой толстой палке, и наружных верёвках, натянутых на колышки. 

Войдя, Снейп в изнеможении опустился на покрывало и накрылся вонючей шкурой. Проваливаясь в сон, он решил, что ни за что не разденется в такой грязи, и что Квотриус сам, своими силами уймёт своё желание, без его, Сева, в этом участии, ну разве что совсем небольшом, да и то, если Квотриусу удастся разбудить его… 

 

… И вновь пришёл сон:

Хогвартс, родные комнаты, вот я брожу по ним, ёжась от сырости и продирающего до костей холода, удивляясь, как вообще можно жить в подземелье, не видя ни солнечных лучей, ни живого ветра, ни синих туч и дождей, ни такого редкого, но приятно, свежо пахнущего снега. 

Хожу, не как хозяин, а как гость… 

Вдруг, каменный мешок. Тюрьма. И воспоминания о нашей любви с Квотриусом, самое светлое, что было, да, уже было и закончилось, в жизни моей, словно высасывает кто-то, а, скорее, что-то, из головы, выматывает душу, изводя её непрошеными слезами, опять холод. Азкабан, Дементоры…

– Не-э-э-т! – кричит Северус в отчаянии и… проваливается в кошмарный сон опять. 

… Люпин, неведомо как оказавшийся в моей камере с ещё двумя оборотнями, все они безмятежно спят вповалку, и сам Ремус с ними. 

По коридору идёт кто-то живой, наверное, охранник… 

Кто-то знакомый. О, да это же голый, двадцатилетний на вид Поттер! Вот чудо-то, пришёл, значит, поглумиться над ненавистным профессором, спасавшим его разум во время Последней Битвы от атаки Тёмного Лорда. Экий молодец, что голым пришёл. А ну-ка, дай я тебя разгляжу получше… 

– О, да Вы красавчик, мистер Поттер!.. 

– Я люблю тебя, Северус, ты знаешь. Прости, что не сумел сразу избавить тебя от этой злой участи, но вот я пришёл, и со мной охранник. Сейчас он освободит всех вас, невинно осуждённых бывшим министром магии. 

Северус, да Северус же! Почему ты… так смотришь на меня?! Не прощаешь?

Как же мне без тебя жить?!? 

– Прощаю… Гарри. Да и как мне-то без тебя? Я тебя лю…

 

… Снейп просыпается от того, что кто-то трясёт его за плечо, почему-то без этой идиотской, врезающейся даже через несколько слоёв одежды в тонкую кожу, лямки, соединяющей переднюю и заднюю части лорика. 

– Кто здесь? Lumos!

А-а, это Квотриус, беспечно напевающий что-то, какую-то простенькую мелодию, после говорящий спокойно:

– Ты кричал во сне, Северус. Подумал я, сие потому, что заснул в доспехах ты, а ночью должно тело дышать, отдыхая от тяжести их, вот и приснился тебе, верно, невесть какой ужас. Да проснись же, Северус!

Северус гасит волшебный огонёк и помогает, с трудом сев, разоблачиться до сюртука и, снова с обегчением вздохнув, заваливается на смятое покрывало, но теперь ему холодно, он поворачивается к брату, тоже разоблачившемуся до туники и собирающемуся снимать и её, а зачем?.. 

… Ведь ночью надо спать. 

 

Я заваливаю набок не сопротивляющегося, а поддающегося мне Квотриуса, обнимаю его через так и не снятую тунику, пропахшую потом, прижимаю к себе, вернее, сам вжимаюсь в его горячее тело, а руки действуют словно сами по себе, вот уже залезают под тунику, резко приподнимают её, дотрагиваются до таких нежных и чувствительных, маленьких сосков брата и начинают их ласкать. 

Квотриус старается сдержать стон, но тщетно, он стонет протяжно и мелодично, будто напевает какую-то, верно, ту, простенькую, незатейливую мелодию, что пел вначале, но не допел, и теперь вот делает это. 

Нет, это не стон, стонут вот так, и я сам застонал, от того, что Квотриус нащупал выпуклость на моих брюках и расстёгивает их… 

Потом что-то невыразимо прекрасное, какое-то голубое, ясное, как летнее, жаркое небо, свечение перед сомкнутыми веками, и разноцветные всполохи перед глазами, и чувство, что мой член погружен во что-то узкое, влажное и горячее… 

О-о, яркая вспышка, чувство долгого полёта без приземления, бесконечного, невыразимого в своей непрекращаемости… 

Вдруг долгий крик брата: "Се-э-ве-э-ру-у-ус-с! Я лю-у-блю-у те-э-бя-а-а!" 

Почти просыпаюсь и тоже шёпчу на ухо: "Я тоже тебя-а… " внезапно раскричавшемуся брату… Отчего?.. 

А-а, после всего этого, встревожившего душу и плоть, закончившегося влагой в этой удивительно горячей бездне. 

Глубокий сон без сновидений до глухого, сентябрьского, теперь я уже знаю это, рассвета, холодного, мокрого, как… 

Как мой член в лужице холодного уже семени, вытекшего из зада спящего и улыбающегося во сне Квотриуса. 

Так, к своим изумлению и стыду, я обнаружил, что всё… то, после просыпания было вовсе не сном, что, практически спящий, я соблазнил и овладел братом, но, к счастью, по его желанию тоже. 

Но этот сумасшедший сон… Почему я увидел… такого Поттера, нагого, влюблённого, а ведь и в темноте любовью искрились его зелёные, как у редкого котёнка, почему-то… такие любимые глаза. 

Да, во сне я любил Поттера, а наяву, вернее, в полусне, овладел Квотриусом. Горячечный бред какой-то…

 

… Квотриус проснулся минутой позже и тут же одёрнул тунику. При свете начинающегося дня, ещё неясном и тусклом, он не хотел показывать наготы своей брату потому, что был воспитан в исконно ромейских традициях. 

Они отводили любви время после укладывания на ложе и до вторых петухов, не более, то есть непроглядную темноту, изредка освещаемую месяцем. В полную же луну и несколько дней до и после полнолуния ромеи не предавались соитиям, если Луна была видна, считая, что это грех перед богиней Селеной, и вообще слишком светло для любовных игрищ. Ночи и дни посвящены были Селене, в храмах , ей посвящённых, приносились в жертву белые голуби, агнцы-альбиносы, светлые ткани, шелка и сукно. 

Северус был начитан об этих негласных римских обычаях, но не поддеть брата было, право же, свыше его сил. 

– Что ж ты, возлюбленный мой, так чтишь отцовские законы, что и попку братику своему показывать больше не хочешь? 

Он специально заговорил заговорщическим тоном на народной латыни, чтобы ещё больше смутить и без того сконфуженного Квотриуса. 

Тот мысленно клял себя за неосторожность, за то, что после их одновременного окончания любовной игры он сразу провалился в сон, умаянный происшествиями дня, и нервотрёпками, которые учинил ему возлюбленный брат дважды, да и, конечно, самой тряской дорогой. 

Так далеко от дома, почти на полный итер педестре, Квотриус никогда не бывал. Ещё и поэтому он чувствовал себя более неловко, чем дома, отчего сильно смутился сказанному высокорожденным братом, но ответил:

– Был сегодня необычайно медлителен и нежен ты, брат мой возлюбленный. И прошу, не смейся над глупым полукровкой, забывшим сокрыть тело своё после ночи любви. 

Устал я тогда, под конец, брат мой Северус, а всё не брался ты рукой за естество моё, так что не мог я…  – добавил он, не договорив.

А произнёс он фразу эту так обречённо, будто бы и вправду совершив не то, что грех, а настоящее злодеяние. 

Вдруг увидел он глаза брата своего, весёлые, искрящиеся добрым смехом, вот улыбка уже коснулась краешков его губ, вот стала она шире и, наконец, вот она, адресованная брату, нет, вовсе не оскорбительная, напротив, открытая, располагающая к себе, добрая, примирительная, всепоглощающая. 

– Я же вообще думал, брат мой, что овладеваю тобою лишь во сне. 

По крайней мере, казалось мне, что спал тогда я и спал один, а не любви предавался с тобой. 

Северус сообщил это Квотриусу, уже смеясь открыто лёгким, никогда не слышанным ни Квотриусом, да вообще никем ни в веке пятом, ни в двадцать первом, звенящим от счастья смехом. 

Почему-то Северус именно сейчас, после принятого вчера вечером решения быть с Квотриусом до конца либо их любви, либо пребывания в этой эпохе, и после ночи, проведённой как бы во сне, а на самом деле, занимаясь любовью с братом, рассмеялся так. И он, Сев, по дури не давал тому кончить. Но Северус Снейп был впервые по-настоящему счастлив, полностью позабыв о первом сновидении. 

Казалось бы, не было особых предпосылок для такого сверкающего, ослепительного счастья, которое наконец-то пришло и в жизнь графа Снейп, Северуса Ориуса, но вот же, оно было в его объятиях сейчас, у него на плече, плачущее, как дитя, от неловкости, из-за глупых римских обычаев, и было даже имя у этого счастья, сладкозвучно имя Квотриус, звезда нездешняя, изливающая искрящиеся звёздным блеском слёзы. 

Снепиус Квотриус Малефиций, будущий основатель рода магов патрициев Снепиусов, позже лордов Снепов, потом и графов Снейпов, последний из которых спал с основателем, пока ещё по самую макушку влюблённым в своего дальнего родича, даже не влюблённым, нет, больше! Любящим, не помышляющем ни о какой женитьбе и детях. 

Хотя всего раз, но уже посетили Квотриуса мысли о будущей своей жизни без Северуса, жизни ради того, чтобы… там, в прекрасном далёко родился его возлюбленный, чтобы и тот женился бы на богатой, красивой волшебнице – патрицианке и продолжил род далее, дабы не прерывался он в веках. 

Северус же, напротив, окончательно и бесповоротно решил, что если и суждено ему будет иметь партнёра в жизни, то этим магом будет мужчина, ведь почти не знал он обращения с женщинами, и только с профессорами Хогвартса или дамами в свете. Обычные, галантные отношения, не выходившие никогда за рамки строгих приличий. 

Лишь раз… Но не будем об этом сейчас… 

После столь сильно любящего его Квотриуса профессор вряд ли захочет узнать дам поближе. 

 

Заиграл рог, давая сигнал всем собраться для оправки по команде в неподалёку находившийся овраг, так, что не пришлось рыть яму для этого дела и полу-обглоданных бараньих костей, как делали легионеры на каждой ночёвке, в отличие от варваров предпочитая чистоту не только в домах своих, но и в походе потому, как знали, что от вони экскрементов и мусора заводится и поселяется в людях лихорадка злая, могущая и легионы без оружия подкосить так, что встанут в итоге немногие. 

Затем следовал поход двоих солдат за водой, остальные же не набрасывались неумытыми и не умывшими рук своих на остатки вчерашней трапезы, аккуратно сложенные в особом, предназначавшемся для этого совсем маленьком шатре, а терпеливо ждали воды. 

Но терпение солдат закончилось, когда вода была принесена, и все помылись и напились вдосталь. Все хотели жрать, как стая волков зимой. Очень давно не евшая стая, хоть и ели вечером, но спали отчего-то непривычно долго. Раз трубач не подаёт сигнала побудки, значит, можно спать спокойно, кто в одиночестве, а кто и попарно, не давая друг другу спать после трапезы и короткого сна. 

Самым голодным в лагере, как ни странно показалось бы солдатам, которые считали, как и все магглы, что маг может наколдовать себе сколько и каких угодно яств, был Северус, хоть и подремавший, причём достаточно глубоко, во время занятия любовью с братом, а после, так и вовсе хорошо поспавший часов около четырёх. Вчера быстро закончили трапезничать и разошлись спать, чтобы завтра встать пораньше, ещё затемно. 

 

Проснувшийся рано полководец, выглянув из шатра, чтобы повелеть дать сигнал к побудке, увидел лишь проливной дождь и легионеров-дозорных, нагло спящих под кустами, накрывшись плотными, но уже насквозь промокшими сагумами

Напились жгучей воды для сугреву, вот и дрыхнут. Ну, ничего, им за это станется, и серьёзно. Они ещё пожалеют, что позволили себе расслабиться на боевом дежурстве, – подумал военачальник.

Он решил попусту не будить войско. Всё равно под таким дождём выступать в поход не следовало, уж больно похожими на грозовые были тучи. 

Когда сумерки стали реже, стало видно, что дождь почти прекратился, слава Юпитеру, не перейдя в грозу, обязательно напугавшую всех в лагере так, что пришлось бы потерять ещё один день, просто приводя войско в боеспособную форму, что было крайне нежелательно, ведь запасы продовольствия в виде лепёшек и вчерашних объедков подошли к концу. 

Малефиций хоть и сам боялся гроз, но не раз, несмотря на все замечательные предсказания авгуров, под них попадал с легионом или более солдат. Поэтому он знал, какое впечатление грозы производят на легионеров, среди которых только некоторые всадники и совсем редко, простые, начинающие легионеры были чистокровными ромеями, а остальные всего лишь полукровками или и того хуже, вольноотпущенниками-бриттами. 

Теперь с неба падала мелкая изморось, которая будет сопровождать их на всём дальнейшем пути. Ведь ехать осталось недолго, если не возникнут какие-нибудь препятствия, как-то нападение гвасинг на колесницах. Это ведь будут уже их земли. По его карте квадриги уже вскоре должны были въехать на территорию, нагло занимаемую не подданным Божественному Цезарю народцем гвасинг. А территория, нанесённая на пергамент по показаниям вездесущих бриттов-лазутчиков, была очень большой. 

Надобно обложить данью, как можно боле родов и племён варваров, ежели они не слишком разобщены на местности. Ну, не гоняться же попусту за неизвестно где кочующими гвасинг. Сколько попадутся, те и наши, – решил Малефиций.

Спавшие на посту и застуканные солдаты были очень строго наказаны, им запрещено было брать в первом бою трофеи любого рода. Рабами ли, мехами ли, что были у варваров, часто охотившихся, во множестве, или тяжёлыми серебряными украшениями дикарей, пойдущими, конечно, на переплавку, не самим же носить такое уродство. Даже самые старые путаны-уродины в лупанариях не возьмут такого безобразия в качестве платы. Всем нужны звонкие монеты, а их можно получить как раз за слиток серебра, желательно, побольше, как можно больше, чтоб парочка рабов с трудом несла его к меняле. За неимением рабов можно и самому отнести на закорках. Главное, чтобы не обворовали по дороге. Ну, да утром же к меняле ходить надобно, когда лихие люди отсыпаются после ночных злодеяний своих. 

Слух о громком вечернем высказывании Северуса ещё вчера, до отхода ко сну, разлетелся по лагерю, как это и случается со сплетнями, хоть и коллектив мужской подобрался, но все оказались охочи до разговорчиков о кровосмесительной связи братьев по отцу. Наконец, полководец и его сыновья-жестокие чародеи и любовники, взошли на квадриги. 

Фасио, толстый пучок конских волос на увесистом древке, украшенном на навершии изображением орла с распростётыми гордо крыльями, покровителя Рима, и круглой пластиной со свастикой, знаком Солнца, укреплённый вместо не принятого у ромеев знамени, на квадриге полководца, развевался под непрекращающимся мелким дождём и пронизывающим ветром, и все вновь устремились на восток. Постепенно приближались земли восточные, заветные земли варварского народца гвасинг… 

_______________________________________

* Олицетворение заимствованной у эллинов, как и многие другие божества, богини Земли Геи в латинском произношении.

** Современный Марсель – город, основанный ещё древними греками.

*** В разгульные и развратные века императорского правления в Римском государстве матроны хвастались друг перед другом "хвостами", то есть чередой любовников.

Серия сообщений "Мои романы по миру ГП: "Звезда Аделаида"":
The sands of Time Were eroded by The River of Constant Change (c) Genesis, 1973
Часть 1 - "Звезда Аделаида",шапка + глава 1.
Часть 2 - "Звезда Аделаида", глава 2.
...
Часть 22 - "Звезда Аделаида", глава 22.
Часть 23 - "Звезда Аделаида", глава 23.
Часть 24 - "Звезда Аделаида", глава 24.
Часть 25 - "Звезда Аделаида", глава 25.
Часть 26 - "Звезда Аделаида", глава 26.
Часть 27 - "Звезда Аделаида", глава 27. Заключительная.


Метки:  

 Страницы: [1]