цыганский панк
здесь целый концерт..
В колонках играет: *** 3. Gogol Bordello - In the Meantime In Pernambuco

LI 7.05.22 beta

в точку

LI 7.05.22 beta

Для сохранения качества волосяного покрова шкурки кролика и нутрии перед съемкой осматривают, удаляют сор, счищают грязь и запекшуюся кровь тряпочкой, смоченной теплой водой, расчесывают спутавшийся волос.

Шкурки кроликов и нутрий снимают трубкой. Для этого в первую очередь тушки обескровливают, остро заточенным ножом перерезая подъязычные и яремные вены, а также другие сосуды. Затем каждую тушку подвешивают за заднюю ногу на крючок и подставляют под нее какую-либо посуду (таз или противень). Обескровливание длится 3 минуты. Обескровленную тушку снимают с крючка и, взяв одной рукой за голову, другой проводят по животу для удаления мочи.

Шкурки необходимо снимать как можно быстрее, чтобы не допустить их порчи. Съем начинают с нижней части туловища (огузка). Тушку нутрии подвешивают на крючок за лапу или хвост и производят забеловку - делают кольцевые надрезы кожи на лапах, отрезают хвост и разрезают кожу на бедрах задних лап, надрезают анальное отверстие, у самцов удаляют половые органы. Шкурку снимают постепенно: сначала с бедер, пахов и огузка, затем подрезают прямую кишку и соединительные мышцы и стягивают шкурку с тушки к голове. Ножом перерезают крепкие связки. Пользоваться ножом необходимо осторожно, так как можно прорезать шкурку или прирезать к ней кусок мышечной ткани. С передних лап шкурку снимают так же, как и с задних. При съеме шкурки с головы ее (шкурку) держат как можно ближе к шее, аккуратно подрезают мышцы, ушные хрящи, кожу вокруг глаз и губ.

В колонках играет: *** 6. TNT - Month Of Sundays

LI 7.05.22 beta

Грани войны.

Грань пятая. Фридрих.
Странная история, по своему абсурду похожая на вымысел.


С. Тарасовка. Сахновщанский район Харьковской области. Февраль 1943.

Горпина приготовила вареники. Муж привёз неизвестно откуда мешок муки и мешок картошки и снова уехал. Катрошка была мёрзлая, сладкая на вкус и её нужно было съесть, потому что долго бы она не пролежала. Полная макитра вареников, заправленных жаренным луком. Дети собрались у стола в ожидании пиршества.
Только расселись, как в дверь постучали. Настойчиво и сильно. Горпина встала, вытерла руки о фартук, пошла открывать. На пороге стоял немец – какой-то офицер. Горпина не разбиралась в чинах, но то, что не солдат – это точно.
Гость был худой и высокий, ему пришлось наклониться, чтоб пройти в дверной проём. Он сбил с сапогов снег, снял с плеча винтовку и улыбнулся широко и искренне.
- Я ночевать. Можно?
Хозяйка пропустила его вперёд. Он вошёл в комнату, всё ещё улыбаясь. Дети, увидев немца, вскочили с лавок и, распихивая друг друга, полезли на печь.
- Не бойтесь. Я не обижу. Пахнет вкусно.
- Сідайте вже, - сказала Горпина. – Голодні?
- Нет, спасибо, где можно лечь? – он говорил с акцентом, но довольно чисто.
Горпина показала на кровать в другой комнате.
- Он там лягайте. Зараз дам, чим вкритися.
Немец снял шинель, сапоги и прямо в форме лёг на кровать. Через минуту он уже спал. Дети, поняв, что опасности нет, слезли с печи и тихо, чтоб не разбудить чужака, поели.
Утром, проснувшись, гость попросил горячей воды. Побрившись и умывшись, он ушёл, даже не прикоснувшись к поставленной ему на столе еде.
Весь день его не было. Горпина видела пару раз его долговязую фигуру. Он разговаривал с проезжающими через село немцами. Когда начало темнеть, опять постучал в дверь. Всё с той же улыбкой попросил ночлега.
Но на этот раз он не отказался от ужина. Достал плитку шоколада, отдал старшей дочке. Та робко поблагодарила и пошла делить между сёстрами.
- Посиди со мной, - сказал он хозяйке. Горпина села напротив.
- Как тебя зовут? – спросил он.
- Горпина.
- А я Фридрих.
- Як Энгельса.
Он хихикнул.
- Да, как Энгельса. У тебя много детей.
- П’ятеро. Всі дівчата.
- У меня тоже есть сын. Ему восемь. Я не видел его два года. Очень скучаю.
- Та ото ж. – Горпина хотела встать, но он дотронулся до её руки, прося остаться.
Странный был немец. Совсем не похожий на тех надменных, чужих, непонятных и страшных людей, которых называли немцами. Этот и говорил понятно и улыбался искренне. И совсем не вызывал чувства страха и опасности.
- Ви гарно балакаете.
- Что?
- По - русски розмовляете.
- О, да. Нас учили русский. Русский красивый, но тяжёлый.
- А в вас легкий?
- Немецкий – да. Легкий. Русский – тяжёлый. Но я люблю русский. Язык люблю. Людей люблю.
Он всё ещё улыбался, но в глазах застряла тоска. Тоска и усталось.
- Русский хороший люди. Немецкий люди – хороший. Гитлер и Сталин – плохой. Гитлер и Сталин – капут. Война – страшная и ненужная. Зачем умирать людей? Зачем?
Вопросительно уставился на хазяйку. Та пожала плечами, не найдя ответа на вопрос.
Он ещё долго не шёл спать, расспрашивая Горпину о семье, о дочках, рассказывал о родных. О жене, которая до войны работала парикмахером, а сейчас на конвеере военного завода, о сыне, который, наверное, забыд, как выглядит его отец. Ей всё казалось, что он сей час заплачет. Но слёз не было, только в голосе лёгкое дрожание.
Утром он снова ушел. Вернулся под. вечер, расстроенный и грустный. Горпина поставила ему кашу, но он отказался, лёг в кровать и грыз с темноте сухари.
- Мне приснился отец. – сказал утром Фридрих. – Он звал меня на рыбалку. Мы с ним ловили рыбу. Когда я был ребёнок.
- А хто твій батько?
- Он умер. Семь, нет восемь лет назад. И никогда не снился. Никогда.
- Та то тебе, мабуть, вб’ють, синку. Так люди кажуть. Забере тебе батько до себе.-сказала Горпина и сразу пожалела о сказанном. Не язык, а помело.
Фридрих сразу поник, румянец пропал со щёк, глаза налилсь грустью. Он молча оделся и ушел.
В этот вечер он разложил на столе карту, водил пальцем, мерял линейкой, что-то писал на ней карандашом.
Горпину не трогал, и хорошо, у неё своих дел было по уши. К нему подошла дочка, двенадцатилетняя Шура, заглянула через плечо. Фридрих хотел погладить её по голове, но она отпрянула, отошла на пару шагов.
- Не бойся. Иди, посмотри. Это карта.
Девочка робко приблизилась и немец стал показывать ей на карте, где какие сёлаи города, где реки, а где леса.
- Когда придёт русский, я сдамся. Не хочу война. Я расскажу им всё. Много расскажу.
На следующий день Фридрих опять вышел к проезжающим мимо немцам. Остановил машину, долго разговаривал с офицером. И вернулся сразу же в дом. Лёг на кровать и пролежал весь день, уставившись в потолок. Даже есть не стал.
Русские пришли вечером, когда стемнело.. За окном мелькнули тени. В дверь постучали. Фридрих даже не пошевелился, хотя спал всегда с винтовкой, стоящей у изголовья.
- Хто там? – спросила Горпина.
- Свої, відчиняй.
- Хто свої?
- Тертишний з Плисової.
- Чорти вас носять. – Гопина открыла дверь. В сени вошли трое – полицай Гришко Тертишний из соседнего села, Макар Тягнибок – староста оттуда же и ещё один, незнакомый.
- Горпино, - зашептал Гришко. – німець в хаті?
Она кивнула.
- Що він робить?
- Не знаю. Лежить. А нашо вам?
И тут Гришко вытащил из кармана тулупа пистолет и бросился в комнату. Горпина глазом не успела моргнуть, как Фридрих, с разбитым носом, подняв руки, вышел в сени.
- Давай, а ну, пішов. – полицай, тыча в спину дулом, выгнал его на улицу. Макар вышел следом. Третий стоял, прислонившись к стене, кисло улыбаясь хозяйке.
Выстрел прозвучал неожиданно и так же неожиданно стало тихо, словно и не выстрел это был, а просто послышалось.
Через пару минут зашли Гришко и Макар, довольные и румяные.
- Все, Горпино, ми пішли. Капут твоєму фашистові. – Гришко подморгнул Горпине. – Як там Яків?
- Шо ж ви, падлюки, наробили? – закричала Горпина. – Тут німці цілий день їздять ! Як побачать – нас же повісять! І хату спалять! Та чи ви сдуріли? Ой, лишенько! Де ж ви взялись? Чи в вас в селі своїх німців мало?
- Та що ти верещиш? Ми його снігом присипали. Завтра вивеземо на санях. До ставка. Там ніхто його шукати не буде. А знайдуть, так і грець з ним.
- Я тобі дам - завтра! Зараз же! Бо піду до німців, скажу, що ти вбив!
- Добре, добре! Макар, гайда за санями. Швиденько. Горпино, ти ж, як наші прийдуть, не забудь, що ми німця розстріляли. Не забудеш?

Тело Фридриха сбросили в старый колодец на краю села.
У Гришка и Макара ничего не вышло. Их расстреляли наши. Даже не за то, что они работали на немцев, а за то, что они убили немецкого офицера, владеющего ценной информацией и готового сотрудничать.
(С)goos

LI 7.05.22 beta

Эту историю мне рассказал отец. Он был одним из детей, прятавшихся на печи.

Совхоз Червонный шлях. Сахновщанский район Харьковской области. Февраль 1942-го

В хате воняло гуталином, портянками и немытыми телами. Семеро немцев сидели за столом. Простые солдаты – четверо юнцов и трое мужчин за сорок.Места на лавках не хватило, и двое примостились на мешках с овсом.
Они пришли уже под вечер. На улице выла метель, снега было по колено. Завели лошадей, двоих в кладовку, одну в сени. Еле протащили в двери. Лошади деловито стали грызть мешки с зерном и мукой. Федора перетащила всё в хату, свалила в углу.
Немцы попав в тепло, снимали с себя шинели, разматывали шерстяные платки, которыми были обмотаны под верхней одеждой. Дышали на замерзшие ладони. Одежду бросали прямо на пол. Сразу подвинули стол, расставили лавки, не обращая внимания на хозяев. Словно вернулись к себе домой.
Дети, загнанные Федорой на печь, испуганно зыркали на незваных гостей.
- Матка, режь курку, – крикнул один. – Бистро.
Курей осталось пять. Они сонно дремали на жердях в курятнике. Федора выбрала самую худую. Вынесла её, удивлённую и не сопротивляющуюся во двор, одним ударом топора отрубила голову, забрызгав снег красным. Села в сенях потрошить.
Немцы в это время выкладывали на стол тушенку, хлеб, колбасу, сало. Две большие бутыли самогона. Не иначе, напали на какую-то зажиточную семью. Один из немцев отрезал полпалки колбасы и бросил на печь перепуганным детям. Его товарищи было возмутились, но он что-то пролаял в ответ и они пристыжено умолкли.
Федора поставила варить курицу и забилась в угол возле печи, бросив на пол телогрейку. Нужно было стать незаметной. Раствориться в скудной мебели, чтобы не показываться на глаза гостям.
Немцы были в настроении, живо разговаривали, смеялись. Наконец, открыв банки, нарезав сало и колбасу, расселись, достали кружки. Налили.
Федора плохо знала немецкий. Выхватывала отдельные слова. Поняв, что пока ей ничего не угрожает, перестала прислушиваться и, разомлев от тепла печи, задремала. Но не глубоко, а будто накрывшись пеленой сна, готовая проснуться от малейшего дуновения опасности.
Солдаты выпили, стали закусывать, накладывая тушенку на хлеб. Хлеб резали они так тонко, что кусок просвечивался насквозь. Панськи скибки, называли в народе.
Белькотали, лаяли без умолку, перебивая друг друга, хохотали, стучали кулаками по столу. Один достал губную гармошку, заиграл, остальные дружно подхватили, запев песню. Допив, налили опять. Пожилой немец встал, сказал тост. Все шумно поддержали, цокнувшись кружками.
- Эй, матка, ком цю мир.
Федора проснулась, вздрогнула. Сжалась в комок, боясь пошевелиться.
- Иди сьюда.
Она встала, одёрнув платье, робко подошла к столу.
Немец протянул ей кружку с самогоном. Дал хлеб с куском сала.
- Тринк вор Гитлер. Вор Дойчланд. Тринк!
Федора выпила. Самогон обжёг горло, она закашлялась. Солдаты смотрели молча. Что будет дальше – можно только догадываться. Настолько безучастным взглядом рассматривали они её. И тут один из них выпустил газы. Немцы засмеялись. Он пукнул снова. И тут все подхватили инициативу, соревнуясь, кто дольше, кто громче. Они пердели и хохотали, утирая слёзы с глаз. Федора попятилась в свой угол.
И вдруг один, молодой конопатый лопоухий солдатик, рухнул лицом на стол и так и остался лежать, не шевелясь. Его товарищи сначала засмеялись, но потом увидели, как волосы окрашиваются кровью, выливающейся из дырки в затылке. Пару секунд все недоуменно смотрели на мёртвого товарища, потом один указал пальцем на дырку в окне.
Первое, что ни сделали – убрали продукты, чтобы их не залило кровью. Затем схватили винтовки и выскочили на улицу. Метель утихла, небо очистилось и сияло миллионами звёзд. Они, ощетинившись стволами, вглядывались в ночь. Это был снайпер. Единственное место, откуда он мог стрелять – лесополоса почти в километре от дома. Идти туда среди ночи чёрными мишенями на белоснежном полотне никому не хотелось. Они бы не прошли и половину пути.
Вернулись в хату. Стол весь залит кровью, на пол стекала струйка, образуя лужу на полу. Молча подняли труп подмышки, выволокли на улицу и положили в сугроб.
Вернулись, схватив с быльца кровати юбку, вытерли стол, смыли водой, протёрли насухо. Заткнули дыру в окне тряпкой. Федору уже никто не замечал.
Снова сели за стол. Сначала молча ели, потом кто-то что-то сказал, другой ответил, завязался разговор, кто-то засмеялся, кто-то опять заиграл на гармошке. Пролаяли под музыку боевой марш.
Места за столом стало больше, солдат, сидевший на мешке, пересел на скамью. Игравший на гармошке, положил инструмент и взял бутыль, чтобы налить самогон, как вдруг бросил бутылку и схватился руками за горло, удивлённо уставившись в потолок. Между пальцами брызнула кровь. Взгляд помутнел, он захрипел и сполз под стол, харкая кровью. Пока отодвинули стол, он уже был мёртв.
Они стояли тупо переводя взгляд с мёртвого товарища на очередную дыру в окне. Покойника выволокли в сугроб и положили рядом с первым убитым.
Вернувшись в хату, завесили окно шинелью, загнав в стену два ножа. И всё равно, никто не решился сесть напротив окна. О хозяевах дома забыли. Никто даже не заглядывал в угол, где сидела перепуганная насмерть Федора. Дети тоже притаились, даже дыхания слышно не было.
Немцы выпили ещё по одной и легли спать. Кто на кровати, кто на шинелях, расстеленных на полу.
Когда все уснули, Федора, стараясь не шуметь, накинула телогрейку, платок, вывела детей в сени, одела их, обула, натянула валенки и выскользнула во двор. Их пустила соседка, баба Ольга, у которой хата была такая ветхая, что немцы даже не рассматривали её, как вариант для ночлежки.
Домой вернулись только после того, как немцы уехали. Трупы своих соратников погрузили на сани, оставив лишь две окровавленные вмятины в сугробе. Рядом с кровью зарубленной курицы, которую им так и не довелось отведать. Она так и осталась в погасшей за ночь печи.
©goos

LI 7.05.22 beta

Грешила, да. Теперь приходится свечки ставить.

LI 7.05.22 beta

Спрашиваю у дочки:
- А ты знаешь, что это за праздник Пасха?
- Да, в этот день родился Христос Воскрес

LI 7.05.22 beta

ПОЛНОСТЬЮ РУССКИЙ ВАРИАНТ ЗДЕСЬ http://www.stihi.ru/2010/04/03/630



Подвиги бывают разные. Порой совсем не похожие на таран фашисткой колонны в горящем самолёте, или бросок на амбразуру. Дед.

Село Тарасовка Сахновщанского района Харьковской области. Июнь 1942-го.
Игната Перепичку называли Шлёпнога. В тридцать девятом его потоптал колхозный бугай. Поломал ногу, порвал мясо на бедре. Фельдшер рану кое-как зашил, шину наложил. Нога зажила, но при ходьбе стопа выворачивалась внутрь и подволакивалась. Был мужик как мужик – стал калекой. Поставили его на кагаты приёмщиком. Сиди себе, палочки ставь. Сколько телег пришло, сколько ушло. Даже весов не было.
И стал Шлёпнога Игнатом Фёдоровичем. Как-никак интеллигенция. На фронт его не взяли, а он особо и не рвался. Когда вошли немцы, никто и не сомневался, что быть ему полицаем. Так и вышло. И не просто полицаем поставили его. А старшим над семью сёлами, лежащими в округе.
Всё, что полагается, он получил. И кобыла гнедая завелась. И корова. Ездил он раз в неделю в Сахновщину, отчитывался, получал задания и разъезжал потом по сёлам, информировал, давал указания.
Игнат слез с кобылы, привязал её к забору и пошёл к хате.
- Якове! Якове! Ты де? – закричал он на весь двор.
- Чого ти кричиш? – из хаты выглянула жена Якова.
- Горпино, де Яшко?
- Нашо він тобі? Чого приперся?
- Жінко, я тебе питаю останній раз. Не до тебе приїхав. Він дома?
- Хай тебе чорти заберуть. Десь він за хатою порається. Яшко! - крикнула она.
Приезд Перепички означал какие-то неприятности. Две недели назад приезжал, сказал, чтобы отогнали в райцентр все трактора колхозные. А то немцам нечем орудия перевозить. Никуда трактора не погнали. Вывезли в степь, в лесопосадке спрятали. Два сломанных оставили. Как-то пронесло.
Что за весть сегодня привёз Игнат, можно было только догадываться. Но почему-то догадки всегда были о самом худшем. Потому, что жили в вечном страхе, ставшем привычным.
Из-за хаты вышел Яков с косой и точилом.
- Здоров, Яшко, як справи? Я до тебе.
Яков вздохнул и пошёл за стол возле летней кухни.
Они сели на лавки. Игнат достал из кармана пачку папирос. Угостил Якова. Закурили. Папиросы были вершиной роскоши.
- Якове, навіть не знаю, як тобі сказати.
- Та кажи вже, не тягни жили.
- Післязавтра треба привезти до Сахновщини тридцять душ людей. Жінок від дванадцяти до сорока, та хлопців, якщо є. Будуть до Німеччини відправляти. По всіх селах збирають. На чотирьох підводах доїдете?
Яков весь побледнел, выбросил только что подкуренную папиросу и уставился на Игната.
- Не дивись так. Не треба. Все знаю. А шо я можу зробити. Шо? Нічого, кажуть, не в лагері, а до Німеччини. Там хто як, хто за заводах, хто де. Не лагері, це точно. Якове, ну що ти за людина? Жити треба. Розумієш? Зараз треба вижити. От ти староста, тобі свою сім’ю можна не посилати. Маєш право. Добре – післязавтра тридцять душ шоб було. Головою відповісиш. Яков, я тебе терплю, але недовго. Ой, недовго. Люди кажуть, що до тебе партизани ходять. Взнаю – здам зразу.
Игнат встал и похромал к лошади. Яков смотрел невидющим виглядом вслед и пытался сдержать дрожь во всём теле. Резко заболела голова, ноги не держали и он сел на скамью.
Вот и началось. Он ждал, что настанет время, когда придётся сделать выбор. Каждый день он просыпался с мольбой, чтобы это наступило не сегодня. Пусть через месяц, через неделю, пусть завтра, только бы прожить этот день. Но…
Яков собрал в кулак волю, пошёл в кладовку, достал из тайничка бутыль самогона, сизого и мутного. Жена увидев это, упёрла руки в бока, но вовремя поняла, что что-то случилось. Она поставила на стол кружку, отломала ломоть хлеба, почистила луковицу, потом долго рылась в сенях, принесла завёрнутый в тряпку кусок сала, старого и жёлтого, отрезала несколько кусочков, положила на стол. И, ничего не спрашивая, вышла во двор.
Через час Яков уснул прямо за столом. Во сне он плакал.
Утром всех жителей села собрали на выгоне.
Все понимали, что что-то случилось и стояли, затаив дыхание. Яков и Семён, сельский полицай, молодой двадцатитрехлетний парень, тоже молчали, боясь смотреть в глаза односельчанам.
- Та давай вже, кажи, - выкрикнула из толпы баба Галя. – Бачили вчора Перепічку, хай йому грець. Кажи вже.
Семён осмотрел стоячих перед ним людей – в основном женщин, и только сей час увидел, как постарели, осунулись, почернели они за год войны. Куда делись те румяные, задорные, смешливые крестьянки, которых он возил работать в поле? Куда улетели их тягучие, широкие, как родные поля, песни? Куда делись искорки в глазах? У них чужие глаза, - подумал он, - глаза беды.
- Вчора приїздив Перепічка.
- Та бачили!
- Сказав – тридцять душ з села. В Німеччину.
Толпа охнула, как один организм, кто-то застонал, кто-то заматерился. Известие прошлось волной по народу и поять все замовчали. Но теперь это было не молчание ожидания, но молчание накатившей паники. Каждый прокручивал в голове варианты.
- І шо вирішили? – спросила баба Галя.
- Нічого. Вас зібрали. Шо скажете?
- А шо казати? Ви начальство, ви і вирішуйте.
- Я поїду, - вийшла Марійка Ганжа, - я одна осталася. Як билинка. Спасу дівчат.
Все остальные молчали. Решили по списку выбрать, и не морочить голову. Спустя десять минут Семён зачитал список. Завыла Оксана Колиснычка. Федора Тарасюк упала на колени, закрыв лицо руками. В список первім номером записали троюрудную сестру Перепички, хоть и понимали, что она не при чём, но сдержаться не смогли.
- С собою мати документи і речі. Речей небагато беріть, все одно віднімуть. Завтра зранку тут. Тільки не дуріть – все село спалять. Вибачте нас, люди.
- Христос вибачить на суді.
- А свою Горпину не записав. І доньок не записав.
- А ти б своїх записала?
- Нічого, кажуть, в Німеччині ще можно жити. Це не в лагерях.
- Ось, бабоньки і діждалися. Лихо, лихонько.
Бормоча, разошлись по домам. Прощаться, у кого было с кем.
Утром пришли все. Те, у кого были дети, пристроили их по родственникам. Прощались долго, с причитаниями и слезами. Детей приходилось силой отрывать от матерей. Наконец, посадились в телеги. Солнце поднялось, в небе над заброшенными полями пели жаворонки. У них не было войны. У них никогда не бывает войны. Четыре телеги катили посреди бескрайней степи, поросшей бурьяном.
Ехали молча, только всхлипывали, вытирали слёзы. Проехали Лиговку. Яков заметил вдали Перепичку на своей кляче, то тоже заметил их, но развернул лошадь и поехал в другую сторону.
Яков сидел, понурив голову. Ему было страшно. Страшно жить дальше. Страшно поднимать глаза. Страшно говорить. Страшно ходить по этой земле. За его спиной тридцать человек выжигали взглядами на его затылке проклятье. Вечное проклятье. Выбор сделан. Оказалось, самое страшное на свете – делать выбор. И не просто выбор, а выбор между смертью и совестью. Между смертью своих детей и чужих. Между подлостью и трусостью.
Сзади завыла Оксана. Её стали успокаивать, но она не останавливалась – кричала во весь голос, билась в истерике.
Если бы не эти вопли, так бы и доехали до самой Сахновщины, и дальше поехали бы девчата по этапу и сгинули бы на чужбине.
- Тпрууу! – Яков натянул вожжи. Лошадь остановилась, недовольно затрусив головой. Задние телеги тоже стали. Яков просто сидел и молчал. Все притихли. Даже Оксана замовчала. Было слушно, как мухи жужжат вокруг лошадиных морд. Подошёл Семён.
- Дядьку Яков, шо сталося? Чому стали?
Яков посмотрел на него, слез с телеги, осмотрел женщин, обречённо глядевших на него.
- Тікайте, дівчата. До степу. Біжіть, ховайтесь, хто де зможе. Біжіть у хутори до родичів. В лісосмуги, в яри. Біжіть. Хай мене одного вбьють, ніж вас усіх.
- Та як же? Якове… вони ж тебе повісять. І село спалять.
- Не спалять. Я поїду, скажу, що розбіглися всі, а в мене зброї нема. Шо я міг зробити? Кого ловити? По степу розбіглися хто куди. Біжіть, дівчата.
Снова закричала Оксана.
- Заткніть їй пельку. Давайте, поки я не передумав.
Несколько секунд все сидели в оцепенении, потом одна спрыгнула на землю и побежала, разгребая руками высокий бурьян. Остальные хлынули за ней, побросав скромные узелки с едой и вещами, не оглядываясь, сверкая босыми пятками, они рассыпались в разные стороны, как спугнутые зайцы.
Яков и Семён смотрели вслед, пока женщины не растворились в степи, превратившись в едва заметные точки. Яков никогда ещё не чувствовал такого восторга. Вот он, тот выбор, который он должен был сделать. Только такой, и никакой другой. На душе было легко и радостно. Оказывается, выбора не было, был только один вариант. Затем пришла мысль о расплате. Но почему-то совсем не было страшно. Тридцать спасённых жизней весили больше одной. Если бы ему сказали об этом раньше, он бы рассмеялся в лицо. Но сей час – всё стало ясно.
- Семен, гони підводи до села, я поїду в Сахновщину. Хай буде, як буде.
- Дядьку Яков, вони ж…
- Нехай. Нехай, я не боюся. Якщо не повернуся, скажи Горпині… не знаю, скажи шо небудь. Перепічка бачив, як ми їхали. Якщо будуть питати – кажи пирснули хто куди, ми навіть моргнути не втигли. Поняв?
- Прощавайте. Повертайтесь. Самі Горпині скажете.
Они обнялись. Яков сел в телегу и поехал, рассматривая порхающих в небе птиц и отгоняя мысли о смерти, ждавшей его в конце пути.
В колонках играет: *** 10. Creedence Clearwater Revival - Before You Accuse Me

LI 7.05.22 beta

Этот случай мне рассказал отец. Ему тогда было двенадцать.

Грань вторая.
Совхоз Червоний Степ. Сахновщанский район Харьковской области. Октябрь 1941-го.
Через село шло пушечное мясо. Техники почти не было, в основном солдаты. В большинстве союзники – венгры, словаки, румыны. У них была другая, чем у немцев, форма и вели они себя, как цыганский табор. Шумные, с бегающими перепуганными глазками, похожие на крыс. Сброд, собранный со всех помоек Европы, предназначенный для мясорубки на передовой. Немцев было мало. Да и те, в основном, младшие офицеры, скорее, в качестве надзирателей.
Из-за непроходимой грязи колонна двигалась медленно. Телеги и грузовики вязли в размытом дождями чернозёме. Поэтому солдаты, проходя через деревню, старались запастись провиантом. Кто-то гонялся за курицей, кто-то успевал заскочить в хату, схватить кусок хлеба или несколько яиц. Ели, жадно запихиваясь, как собаки в стае, чтоб не отняли и просто от голода. Офицеры относились к этому снисходительно, но время от времени покрикивали на особо распоясавшихся.
Ваня остался дома один. На хозяйстве. Младшую сестру отдали к тётке на хутор. Там поспокойнее было. А мать поехала её проведать. Ваня стоял на пороге, рассматривая бесконечную вереницу людей, бредущих неизвестно откуда неизвестно куда. Столько народа не прошло через село за все двенадцать лет его жизни. А тут – столпотворение.
Он настолько был заворожен этой картиной, что не заметил, откуда во дворе взялся солдат. Небритый, в выгоревшей,мятой форме и ботинках, настолько облепленных землёй, что их почти не было видно. Солдат шёл быстро, придерживая висящую за плечом винтовку. Подойдя к Ване, он улыбнулся и что-то пробулькал на незнакомом языке. Немецкий Ваня до войны учил в школе, но солдат говорил не на немецком. Ваня улыбнулся в ответ и пожал плечами, мол, не понимаю.
Улыбка на лице солдата сошла, он внезапно схватил мальчика за телогрейку и затолкал в сени. Сам зашел следом, пихая Ваню в спину.
- Еда…еда давай. – Показывал он себе пальцем на рот. – Кушай давай.
- Так їсти нема нічого. – Ваня развёл руками. – Нема. Мати пішла. Нікого нема. І їсти нема.
Солдат забежал в комнату, оставляя на полу комья грязи, полез в печь, перевернул горшки, посмотрел под столом.
Еду прятали. Прятали всё. Ни в одной хате не найдешь куска хлеба, если не знаешь потайных мест.
Солдат перевернул всё вверх дном, даже подушки поперекладывал. Ничего, кроме горшка с засохшей пшеничной кашей, совершенно не аппетитной на вид.
Он опять заговорил, всё громче и громче, перейдя на крик. Ваня стоял, напуганный, хотелось выскочить на улицу, подальше от этого сумасшедшего дядьки и бежать, не останавливаясь, на хутор. Оставаться в доме один на один с чужим кричащим человеком не было никаких сил.
Солдат умолк, поняв, что толку мало от его крика, взял горшок с кашей, сунул туда ложку, которая обо что-то предательски стукнулась. Каша тут же высыпалась на стол, и вместе с ней выкатилось пять яиц. Одно упало на пол., но не разбилось. Солдат злобно посмотрел на мальчика, но голод взял верх. Яйца были выпиты за минуту. Все пять, скорлупа брошена на пол.
Солдат хватил мальчика за воротник и потащил во двор. Загнав Ваню за хату, он снова закричал, но уже с назидательной интонацией. Бросил мальчика на колени и снял винтовку.
- Дядечку! Не стріляйте! Я ж не знав. Чесно, не знав. Хіба б я не віддав, якби знав! Дядечку! – он схватил солдата за ноги и умоляюще смотрел ему в глаза. Тот отпихнул пацана от себя, пнул ногой в живот и поднял оружие.
- Не треба, дядьку, я вам ще муки дам! Я знаю, де! Не стріляйте! Христом Богом прошу!
Слёзы бежали по лицу, кричать уже не было сил. Голова закружилась. Всё поплыло перед глазами. Сквозь наступающий обморок Ваня услышал щелчок затвора. Мальчик сжался в комок, представив, как свинцовая пчела прошьёт его щупленькое тело насквозь, и он умрёт.
Но выстрела всё не было. Солдат что-то говорил, но тон был не тот, он словно оправдывался. Ваня поднял голову и увидел немецкого офицера в длинной чёрной шинели с белым поясом. Высокая фуражка с кокардой-орлом, на рукаве красная повязка со свастикой. И сапоги. Сияющие, надраенные до антрацитовой черноты высокие сапоги, на которых ни одной капли грязи, словно их хозяин летал над этой осенней раскисшей жижей.
Ваня слышал об эсесовцах, что это элита, цвет немецкой армии, но и то, что они не щадят никого. Говорили, что у них сердца. Для Вани он был настоящим ангелом смерти. Почему-то подумалось, что если умрёшь от его рук, обязательно попадёшь в ад.
Мальчик молчал, истерика прошла, душа онемела, только слёзы лились сами по себе, оплакивая ещё живого Ваню.
Эсэсовец мельком взлянул на пацана и слушал солдата, который вытянулся по стойке смирно. Затем отстегнул от пояса стек и что силы ударил солдата по лицу. Бровь и кожа на щеке лопнула, заливая лицо кровью. Но солдат всё стоял смирно, лишь дрожа от боли и страха. Офицер посмотрел на Ваню. Смотрел долго, но как-то сквозь, думая о своём. Никаких эмоций. Так смотрят на щенка в отвлечённых раздумьях, накормить его или утопить в пруду.
- Обман нельзя, - наконец, сказал эсесовец и ударил стеком мальчика. По плечам. Больно, но щадяще. Потом хотел что-то сказать ещё, но передумал, погрозил пальцем и ушёл, скрывшись за углом. Солдат, прижав руку к разорванной щеке, побежал следом.
Ваня поднялся на ноги и пошёл в хату. Он физически чувствовал, как что-то произошло с его душой. Что-то сломалось и тут же зажило уродливым, страшным, твёрдым рубцом. Смерть не отпускает просто так. Она оставляет шрамы.

(С)goos
В колонках играет: *** 37. Pink Cream 69 - My Sharona

LI 7.05.22 beta

Сегодня, то есть, 1 апреля 2010 года, объявлен днём скорби и покаяния.
На телевидении будут отменены все развлекательные передачи. Так же будет изменёт репертуар театров и кинотеатров, то есть, кинокомедии переносятся на другие дни.
Это на Украине. Как в России - не знаю
Покайтесь, смойте с себя всю грязь.

Говорю детям:
- Девочки, завтра у вашего дедушки был бы день рождения.
Старшая с полной наивностью и энтузиазмом:
- Так пойдём завтра на кладбище, подарок ему отнесём.
но коммент

LI 7.05.22 beta

Не верю ни единому слову. Выключил ТВ

LI 7.05.22 beta

Метро 2010
7:18
Света смотрела в окно, как через двор идёт сын Виталик. "Вот, гадёныш, снял таки шапку", - провочала она. На улице уже почти весна, и взрослые уже не надевали головные уборы, но на детей усердно напяливали кепочки, шапочки и капюшоны. Чтоб не продуло.
Виталик брёл нехотя, совсем не так, как идёт домой после уроков. Так просил остаться дома, но сегодня контрольная по математике, и Света вытолкала сына чуть ли не силой. Хоть бы не опоздал. В метро в час пик попробуй ещё втиснуться в вагон. Ещё и пересадка на "Лубянке". Поблизости не было ни одной приличной школы, поэтому Виталика отдали в лицей. Сначала возили, но в пятом классе мальчик стал ездить сам.
- Совсем взрослый уже, - Света повернулась к мужу, тот курил уже третью сигарету, даже не прикоснувшись к кофе.
- Свет, давай поговорим…
- Не начинай, всё уже решено. Мы сто раз говорили. Сто тысяч раз.
- Тем более, ещё один раз не помешает. Как ты думаешь, как Виталя отреагирует? Он же уже большой. Всё понимает. Это же травме для ребёнка.
- А то, что травма у меня, это никого не интересует? Пожалуйста, давай не будем. Всё уже решено. Мы с Виталиком переезжаем к маме. Я больше не хочу с тобой жить. Понимаешь? Всё прошло. Растаяло, как дым. Боже, сто тысяч раз дни и те же слова.
- Свет, а как же я?
- А тебя твои шлюшки пригреют. Их у тебя много было. Много? Вот по очереди и будут греть.
- Свет, ну я же пообещал. Я же на коленях стоял. Ты мне что, не веришь?
- Можно подумать, что от того, что ты на коленях постоял, твоя натура кобельская исправится. Всё, тема закрыта.
Она выглянула в окно, но сын уже скрылся за углом.
- Ну, Свет…
- Надо было раньше думать. Головой…

7: 44
Серёга Жмых работал щипачом. С семи до девяти в метро самое время для карманника. Народ думает только о том, как бы ему ноги не оттоптали, совсем забывая о карманах, сумочках и кошельках. За два часа даже при плохом раскладе можно несколько тысяч поиметь. Жаль, олигархи и банкиры в метро не ездят. Интересно, они вообще знают о существовании такого вида транспорта? Автобусы и троллейбусы они хоть на перекрёстках встречают. А подземка - под землёй. Откуда им знать. Услышат они "метро", и гадают потом, что же это за слово такое, то ли линейка метровая, то ли сокращенное от "Метрополя". Но у Серёги другие заботы. Главное, не наглеть. Один вагон - один клиент. Сел, щипнул, вышел. Деньги в карман, лопатник кому-нибудь в сумочку подбросил. Пересел в другую электричку.
Тяжело, за два часа устаёшь так, что и денег не захочешь. Это только кажется, что легко, а когда очко дёргается от страха, а когда мужик палец сломал. Тихо так, подленько. Руку перехватил в кармане и смотрит в глаза. А потом палец - хрясь пополам. Серёга чуть в обморок не свалился от боли. Пот полил, как из душа. Кричать нельзя. Никак нельзя. А этот урод руку выпустил и подморгнул заговорщески, мол, мы ж никому не выдадим наш секрет. А в гипсе много по карманам пошаришь? Да и денег тех остаётся - в общак отдай, ментам отдай. Остаётся нормально, конечно, но не настолько, чтобы пальцами жертвовать.
А вот и клиент нарисовался. Тётка, на вид не бедная, с причёской, кольца на руках, прикид нормальный. И сумочка нараспашку. Руку сунь - и душу выймешь.
Жмых пристроился так, чтобы заходя в вагон оказаться прижатым к тётке. Мозг просчитывал даже хаотичное перемещение людей при посадке. Просчитывал сам по себе. На станции можешь стоять от человека далеко, а в вагоне будешь ближайшим соседом. Ну, это с навыком приходит.
"Следующая станция "Лубянка" - пробубнел динамик. Двери закрылись. Пока народ утрясался, ёрзал, чтобы всем удобно было, Сергей уже достал у дамы из сумки кошелёк, одной рукой деньги переложил в карман, бумажник положил обратно в сумку.
Не любил он станцию "Лубянка". От одного названия ныло под ложечкой.

7: 26
Василий ждал этого звонка, как смерти. Всё равно никуда не денешься, но хотелось, чтоб потом. Не прямо сейчас. Хотя бы через минуту. Но чудес не бывает.
- Василий Тимофеевич? Это Краснов. У вас всё готово?
- Всё.
- Отлично. Я в вас не сомневался ни минуты. Итак, жду вас там, где мы и договаривались. В пол-девятого. Только давайте, чтобы мне не пришлось пересчитывать, ладно?
- Не переживайте.
- А что с Кириллом?
- Обижаете. Я человек слова. Выпустят вашего сына. Дело, конечно, полностью закрыть невозможно. Получит годик условно, и всё.
- Как годик? Вы же обещали.
- Обещал, но поймите, есть свои нюансы. Уголовное дело нельзя вот так просто взять, и извлечь из делопроизводства. Нельзя.
- Но как же?
- Так что, всё отменяется? Червонец светит ему строгого режима. Десять лет. Можете и не свидеться уже на свободе.
- Хорошо, я буду.
- Но, смотрите, я ждать не буду. Если в пол-девятого вас не будет, сделка отменяется. Вы на метро будете ехать?
- На метро. Уже на пороге.
- Бережно там, чтоб не вытащили. Всё-таки сумма немалая.
Сумма немалая, это точно. Поэтому и на метро придётся ехать. Машину-то продал.

7:58
Весна! Он влюбился! Первый раз в жизни! Только сейчас понял, что такое любовь. То, что было раньше - увлечения. Любовь, оказывается вон она какая!
Имя её оказалось самым красивым словом на свете. Он повторял его непроизвольно.
Утро с морозцем, а он приехал на час раньше. Проснулся ни свет, ни заря, а вдруг она раньше приедет. Девушка с самым красивым именем жила в Сокольниках. До Охотного ряда на метро максимум двадцать минут без пересадки, но её всё ещё не было.
Так можно и на электричку опоздать, а следующая через два часа. Конечно, два часа с ней не сравнимы ни с чем, но всё же есть разница - два часа шляться вокруг вокзала, или два часа на даче, в постели, с шампанским и камином. Он посмотрел на часы - восемь. Почти на двадцать минут опаздывает.
Ну, что ж, улыбнулся он сам себе, на то они и женщины, чтобы ломать планы мужчин.

9:33
От долгого сидения на корточках немели ноги. Ринат встал, прошёлся из угла в угол, обратно. Адреналин не отпускал. Ноги дрожали, руки тряслись. Во рту всё пересохло. Ничего, ничего. Всё закончилось. У него было радио в телефоне, и он слышал новости о взрывах в метро. Совсем не было жалко цифры, называемые диктором. Это же не люди, это просто погибшие цифры. Он думал, что будет гордиться своим подвигом. Наказать неверных, поставить их на место. Пусть теперь собаки узнают, что такое смерть близких, гибель невинных людей. Но гордость не приходила. Вместо неё был адреналин, и выхолощенная взрывом душа.
Весь фанатизм, ненависть и вера в справедливость иссякли сразу, лопнули мыльными пузырями. Может, они и были пузырями?
Даже поговорить не с кем. Ничего, сейчас приедет Махмуд, привезёт документы, деньги и билет до Стамбула. Там родственники, встретят, помогут, устроят. А это я забуду. Как сон.
В подвале было сыро и холодно. И негде присесть. Махмуд обещал приехать в девять. И звонить нельзя. Он сказал - затаиться.
Где-то прятались ещё двое таких же, как он. Ещё двое мыльных фанатиков. Может, он сейчас у них. О! Вот он. Шаги.
Дверь на ржавых петлях страдальчески заскрипела, и Ринат увидел в проёме двоих русских в пистолетами в руках.
- Лечь на пол, руки за голову, - приказал один. Спокойно и уверенно.
Они знают, что у меня нет оружия - подумал Ринат. Они знают. Знают. Он лёг в сырую цементную пыль. Видно было только дорогие ботинки.
- Отлично, - сказал один. - Премия наша. Как Семенов рвался сюда - это видеть нужно было. Будешь жвачку?
- Не, спасибо. Не хочу.
- Ну, что, позвоним сначала или…?
- Сначала или…чтоб казусов не вышло. Ну, что, зверёк, удобно тебе? - удар ногой в бок. Не сильно, чисто формально. - Что ж ты закон нарушаешь?
- Права тебе зачитать? - засмеялся второй.
- У него одно право. Давай, только не нужно симметрии. Чтобы как при сопротивлении.
Выстрел припечатал лицо Рината к полу. Тело забилось в недолгой агонии. Цемент пропитался разливающимся красным пятном.
- Блин, на ботинки попало, - убийца достал из кармана влажные салфетки, вынул одну из упаковки и аккуратно протёр обувь. - Это же сейчас репортёров наедет, а мы тут в пыли. Звони давай, чего ждёшь? Мы теперь герои с тобой, понял? Пошли, на улице подождём, а то тут так воняет, ужас.

9: 40
- Виталик! Ты почему не отвечал? Мы тут с отцом
- Мам, я контрольную прогулял. На урок опоздал, и решил не пойти. А что случилось-то?
В колонках играет: *** 8. IAN GILLAN - Roller

LI 7.05.22 beta

Вот потому и взрывает наше правительство нас с вами в метро потому, что встретить в это время, в этом месте любого представителя власти, олигарха, банкира, промышленника или членов их семей просто нереально.

LI 7.05.22 beta

Москвичи, мы с вами! Это ж надо быть таким суками! Нет слов
Из моих знакомых никто никогда не погиб от теракта, так что, все целы. Целы?
В колонках играет: *** 34. George Thorogood And The Destroyers - You Got To Lose

LI 7.05.22 beta

Вилка - дебилка,
Нож - молодец
В колонках играет: *** 3. 03-stop wasting your time

LI 7.05.22 beta

Шляпник, соня и заяц)))

LI 7.05.22 beta

Летящей походкой
Ты вышла за водкой
И скрылась из глаз
Ля-ля-ля-ля-ля-ля

LI 7.05.22 beta

тётка пелотка

LI 7.05.22 beta

тётка идиётка

LI 7.05.22 beta

Если государство активно начало бороться с алкоголем, табаком, порнографией и онанизмом - то ждите диктата, фашизма либо национализма)))
гудбай, свобода

LI 7.05.22 beta

1.Табличка на подъёмном кране: НЕ СТОЙ НАД ДУШОЙ

2. Я Жека из ЖЭКА

LI 7.05.22 beta

Сегодня посетителей было трое.
Утром прибежала дочь. Посидела пару минут на стуле, сложив руки на коленях. Он не открывал глаза. Просто лежал и слушал, как она сидит.
- Пап, ну я побежала, ладно? Меня друзья ждут.
Потопталась нерешительно на пороге и выскочила. Её удаляющийся смех он услышал за окном.
Затем пришла жена. Потрогала лоб, поправила причёску, погладила по щеке. Тоже тихонько посидела возле кровати. Он знал, что слезинка стекает по её щеке, и даже затаил дыхание, чтобы не спугнуть её. Затем зазвонил телефон. Она вышла в коридор, но он всё слышал.
- Да, я в больнице. Не могу. Сейчас не могу. Ну, потерпи, я скоро приеду. Не будь эгоистом. Он всё-таки мой муж, и я прожила с ним двадцать лет. Не смей такое говорить, мерзавец. Ну, хорошо, я еду. Вино? Хорошо, куплю.
Она вернулась в палату, поцеловала его в жёлтый сухой лоб, поправила одеяло и ушла.
Потом пришла боль. Сначала осторожная, лёгкая, как ветерок, пробежала, проверяя поле боя. И, убедившись, что ей никто не противостоит, захватила всё тело. Но он и ей не открыл глаза. Просто лежал, слегка дрожа, и слушал боль. Она говорила с ним на страшном, незнакомом языке, но он улавливал все эмоции, все интонации её речи. И ждал, когда она выговорится и умолкнет. Или когда придёт санитарка и сделает ему очередной укол обезболивающего.
Но пришёл врач. Сел рядом, пощупал пульс.
- Я знаю, что ты не спишь.
Он открыл глаза и посмотрел на доктора. Наверное, новенький, потому что никогда раньше здесь не появлялся. Лысоватый коротышка с пухлыми пальцами.
- Доктор, скажите, сколько мне осталось. Я устал.
- Не нужно об этом. Глупая тема. Мне не нравятся такие саморазрушительные вопросы. Могу сказать только одно – хэппи-энд неизбежен. Всё будет хорошо. Поверьте мне, как специалисту. Всё будет хорошо.
Больной попытался улыбнуться этой издёвке, но боль не дала это сделать.
-Да, уж, всё будет просто зашибись. Я одной ногой в могиле. Всё будет здорово! Жена уже крутит роман, и её новый хахаль будет стоять в сторонке от похоронной процессии и с нетерпением ждать, когда вдова освободится. Что может быть лучше? Идеальный хэппи-энд.
- Всё совеем не так. Посмотрите, вся жизнь – череда хэппи-эндов. Любая неприятность когда-нибудь заканчивается. А конец неприятностей – это что? Вот видите! Так что, не отчаивайтесь. Я помогу. Я просто мастер хэппи-эндов. Вставайте, я кое-что покажу.
- Очень смешно. Доктор, я лежачий больной. Моим пролежням больше лет, чем вам.
- Пролежни – не повод валяться в постели. Пролежни - это следствие. Давайте, вставайте.
И тут больной почувствовал, что может стать на ноги и даже идти. Он осторожно скинул ноги с кровати, тут же нащупал тапки, о которых уже давно забыл.
Доктор помог больному встать, придерживая под локоть.
- Вот видите, всё получилось. Моя терапия безотказна. Я дока по таким тяжёлым случаям. Так что не отчаивайтесь. Пойдёмте со мной. Как боль? Прошла?
Чёрт, боли не было. Ни одна клеточка тела не корчилась под пыткой. Она ушла так, что больной и не заметил её отсутствия.
Они вышли в коридор, прошли мимо шляющихся пациентов, спустились по затёртой сотней тысяч ног мраморной лестнице и вышли в больничный двор. После двух месяцев затворничества в стенах больницы, солнце казалось слишком ярким, небо пронзительно голубым, а листва на деревьях безудержно зелёной. Он даже защурился от таких ярких красок.
- Вы здоровы, - сказал доктор и пожал руку. – Это ли не хэппи-энд? Разрешите откланяться. Меня ещё ждут несколько тяжелобольных. Счастливо вам. Вот ваши вещи.
Он широко улыбнулся, протянул спортивную сумку и вернулся в больницу.
Бывший больной пошёл к воротам, оглянулся, прощаясь с клизмами, градусниками и пилюлями, и направился к скамейке под кустом сирени.
Интересно, что там в сумке. Уже забыл, какие вещи были на нём когда ложился в больницу.
Он открыл сумку и достал обруч, обклеенный фольгой. Следующим показалась небольшая арфа. Он повёл по струнам пальцами, извлекая из инструмента звон степных колокольчиков, жужжание пчёл над гречишным полем, гул битвы и шум ливня. И наконец, на дне сумки лежали два крыла: большие белоснежные, с перьями маховыми, пухом и подпушком, тяжёлые, основательные, слегка примятые от лежания в сумке.
Он поднял выпавшую на землю бумажку.
Для новичков. Инструкция по пользованию нимбом, арфой и крыльями. Дальше на картинках было нарисовано, куда надевать обруч и как прикреплять крылья.
Ему вдруг стало смешно. И легко. И свободно. Ощущение настоящего хэппи-энда. Хеппи-энд неизбежен. Для всех. Это так прекрасно! Это было лучшее, что случилось с ним за всю жизнь.

LI 7.05.22 beta

http://romakhin.ru/harmony/draw/#sketchy
это нужно попробовать каждому.кайф неописуемый
В колонках играет: *** 6. Bonnie Tyler - Total Eclipse Of The Heart

LI 7.05.22 beta

...бухать с мужиками старше сорока...они или быстро вырубаются или начинают учить жизни, бессвязно, глухо и скучно.
буду спаивать молодёжь..с ними хоть поплясать можно

LI 7.05.22 beta

Прихожу домой, открываю лирушный клинт, а там восемьдесят постов непрочитанных.
И это просто отбивает охоту выискивать те, которые хотелось бы прокомментить. Люди, отпишитесь от меня кто-нибудь.)))

LI 7.05.22 beta

Что вы боитесь! Никто ещё не умер от конца света.
Странная у людей привычка - цепляться за каждую минуту своей жизни.

LI 7.05.22 beta

LI 7.05.22 beta

LI 7.05.22 beta