Даша справилась по бумажке. Остановились у многоэтажного дома. Парадная
дверь изнутри была забита досками. Так как спрашивать ничего было нельзя,
Даша долго разыскивала на черных лестницах квартиру 112-а. Кое-где при
звуке Дашиных шагов приотворялись двери на цепочках. Казалось, за каждой
дверью стоял человек, предупреждая обитателей об опасности.
На пятом этаже Даша постучала - три раза и еще раз, - как ее учили.
Послышались осторожные шаги, кто-то, дыша в скважину, рассматривал Дашу.
Дверь отворила пожилая высокая дама с ярко-синими, страшными, выпуклыми
глазами. Даша молча протянула ей картонный треугольник. Дама сказала:
- Ах, из Петербурга... Пожалуйста, войдите.
Через кухню, где, видимо, давно уже не готовили, Даша прошла в большие
занавешенные комнаты. В полутемноте виднелись очертания прекрасной мебели,
поблескивала бронза, но и здесь было что-то нежилое. Дама попросила Дашу
на диван, сама села рядом, рассматривая гостью страшными, расширенными
глазами.
- Рассказывайте, - сурово-повелительно приказала она. Даша честно
сосредоточилась, честно начала передавать те неутешительные сведения, о
которых ей велел рассказать Куличек. Дама стиснула красивые, в кольцах,
руки на сжатых коленях, хрустнула пальцами...
- Итак, вам еще ничего не известно в Петрограде? - перебила она. Низкий
голос ее трепетал в горле. - Вам неизвестно, что вчера ночью был обыск у
полковника Сидорова... Найден план эвакуации и некоторые мобилизационные
списки... Вам неизвестно, что сегодня на рассвете арестован Виленкин... -
Выпрямив судорожно грудь, она поднялась с дивана, отогнула портьеру,
висевшую на двери, обернулась к Даше:
- Идите сюда. С вами будут говорить...

Под Песчанокопским вместе с красноармейцами дралось все население.
Такой ярости добровольцы еще не видели. От утра и до ночи дрожала степь от
канонады. Полки Боровского и Дроздовского два раза были выбиваемы из села.
И, только увидев себя окруженными со всех сторон, не зная сил и средств
противника, красные покинули село до последнего человека. Теперь все
части, все отряды и толпы беженцев сходились в Белую Глину.
Здесь в центре десятитысячного ополчения стояла Стальная дивизия
Дмитрия Жлобы. Все возрасты были призваны к оружию. Укреплялись подступы,
впервые проявлялись организованность и тактическое понимание. На митингах
призывали - победить или умереть.
Ничего не помогло. Противник был ученый - против храбрости, против
отчаянности выдвигал науку, учитывал каждую мелочь и двигался, как по
шахматному полю, всегда оказываясь неожиданно в тылу. Правда, начало
наступления белых было неудачно. Полковник Жебрак, ведший дроздовцев,
напоролся в темноте на хутор - на передовые цепи; встреченный в упор
огнем, кинулся в атаку и упал замертво. Дроздовцы отхлынули и залегли. Но
уже к девяти часам утра с юга в Белую Глину ворвались Кутепов с
корниловцами, конный полк дроздовцев и броневик. Со стороны захваченной
станции подходил Боровский. Начался уличный бой. Красные почувствовали,
что окружены, и заметались. Броневик врезывался в их толпы. Запылали
соломенные крыши. Коровы и лошади носились среди огня, выстрелов,
воплей...
Стальная дивизия Жлобы отступила по единственной еще свободной дороге.
Там, у железнодорожной будки, стоял на коне Деникин. Он сердито кричал,
приставив ладони ко рту, чтобы перерезали дорогу отступающим, - за
остатками Стальной дивизии уходили партизаны, все население. В угон
бегущим скакала конница Эрдели. Не вытерпели и конвойцы
главнокомандующего, выхватили шашки, понеслись - рубить. Штабные офицеры
завертелись в седлах и, как гончие по зверю, поскакали туда же, рубя по
головам и спинам. Деникин остался один. Сняв фуражку, омахивал ею
возбужденное лицо. Эта победа расчищала ему дорогу на Тихорецкую и
Екатеринодар.
- Землепашцы села Владимирского, вы увидели там, на горке, два
германских пулемета, они отлично действуют... Вы, конечно, благоразумные
землепашцы. Я бы не хотел причинять вам вреда. Должен сказать, что
германские войска императора Вильгельма пришли к вам для того, чтобы
восстановить среди вас жизнь честных людей. Мы, германцы, не любим, когда
воруют чужую собственность, за это мы наказуем очень беспощадно.
Большевики вас учили другому, не правда ли? За это мы прогнали
большевиков, они никогда больше к вам не вернутся. Советую вам хорошенько
подумать о своих дурных поступках, а также о том, чтобы незамедлительно
вернуть владельцу этого имения то, что вы у него украли...
В толпе даже крякнули после этих слов. Григорий Карлович все время
сидел, опустив козырек на глаза, - внимательно всматривался в мужиков.
Один раз на полном лице его мелькнула усмешка торжества, - видимо, он
узнал кого-то. Офицер окончил речь. Мужики молчали.
- Я исполнил мой долг. Теперь скажите вы, господин Миль, - обратился к
нему офицер.
Григорий Карлович в очень почтительных выражениях отклонил это
предложение:
- Господин лейтенант, мне с ними говорить не о чем. Они и так все
поняли.

Через неделю после того, как по улице села Владимирского проскакал
страшный вестник, ранним утром на меловом обрыве у мельниц показался
конный разъезд, - двадцать всадников на рослых вороных конях, - крупные,
нерусского вида, в коротких зелено-серых мундирах и уланских шапках со
шнурами. Посмотрели вниз на село и спешились.
В селе был еще народ, - многие сегодня не выехали в поле. И вот
побежали от ворот к мальчишки воротам , перекликнулись бабы через плетни, и
скоро на церковной площади собралась толпа. Глядели наверх, где около
мельниц - ясно было видно - уланы ставили два пулемета.
А вскоре затем, с другой стороны, по селу загромыхали кованые колеса,
защелкал бич, и на площадь широкой рысью влетела пара караковых в мыле,
запряженная в военную тележку. На козлах правил белоглазый, с длинной
нижней челюстью, нескладный солдат в бескозырке и в узком мундире. Сзади
него, - руки в бока, - сидел германский офицер, строгого и чудного вида
барин, со стеклышком в глазу и в новенькой, как игрушечной, фуражке. По
левую сторону его жался старый знакомец, княжеский управляющий, сбежавший
прошлой осенью из имения в одних подштанниках.
Сейчас он сидел, насупясь, в хорошем пальто, в теплом картузе -
круглолицый, бритый, в золотых очках, - Григорий Карлович Миль. Ох, и
зачесались мужики, когда увидели Григория Карловича.
- Шапки долой! - внезапно крикнул по-русски чудной офицер. Некоторые,
кто стоял поближе, нехотя стащили шапки. На площади притихло. Офицер, сидя
все так же, подбоченясь, поблескивая стеклышком, начал говорить,
отчеканивая слова, с трудом, но правильно произнося.

йа креведко!