улетаю сегодня

7го улетаю в Мурманск

Все дожди города пахнут мокрой псиной,
мокрой псиной прирученной, которая придет домой - отряхнется,
обеими лапами встанет тебе на плечи,
чтобы легче дышалось.
(с)

Ночью в отеле, в нашей комнате, где за дверью длинный пустой коридор и наши бaшмаки у двери, и толстый ковер на полу комнаты, и дождь за окном, а в комнате светло, и радостно, и уютно, а потом темнота, и радость теплых простыней и удобной постели, и чувство, что вернулся домой, что ты не один, и ночью, когда проснешься, другой по-прежнему здесь и не исчезнет никуда, - все остальное больше не существовало.

Хемингуэй_Прощай, Оружие

Замечательная вещь разврат.

в метро сегодня видела Путина! реально чувак похож!!

еще купила зачем то открытку с Днем Рождения, там рыжый лохматый зеленоглазый котярка)) понравилась)

..переезжаем на Кох..Кох..Кох..арскую!))

и еще - Осень клёвая такая!

тьфу ты! Каховскую!))

теперь при знакомстве с человеком мой первый вопрос к нему будет - загараживает ли он проход в вагоне метро даже если едет одну станцию, если да, то я не хочу его знать!

внутри меня как будто есть что то такое, что одновременно и очень крепко сидит во мне и очень легко теряется, если поддаваться на чужие разговоры/уговоры,

внутри каждого есть это что то, собственно, это и есть то ядро, каким является сам человек по своей сути,

и осенью я особенно остро ощущаю присутствие во мне этого моего маленького хрупкого мира с такими мощными стенами и башнями

главное - не потетрять это чувство внутри себя, когда оно есть, такие настроения бушуют внутри , мысли застывают на кончиках ресниц, и пальца чертят на мокром стекле иероглифы, понятные только мне, но от них так тепло изнутри и светло в душе,

не потерять бы..

может быть однажды моя мама прочитает мой цитатник.

сегодня я целый день ничего не делала, а устала так, как если бы грузила вагоны картошкой под дождем.

ты не мужчина,
я не лесбиянка -
по-моему, мы отличная пара!

Иосиф Бродский
Одиночество (1959)

Когда теряет равновесие
твое сознание усталое,
когда ступеньки этой лестницы
уходят из под ног,
как палуба,
когда плюет на человечество
твое ночное одиночество, --

ты можешь
размышлять о вечности
и сомневаться в непорочности
идей, гипотез, восприятия
произведения искусства,
и -- кстати -- самого зачатия
Мадонной сына Иисуса.

Но лучше поклоняться данности
с глубокими ее могилами,
которые потом,
за давностью,
покажутся такими милыми.
Да.
Лучше поклоняться данности
с короткими ее дорогами,
которые потом
до странности
покажутся тебе
широкими,
покажутся большими,
пыльными,
усеянными компромиссами,
покажутся большими крыльями,
покажутся большими птицами.

Да. Лучше поклонятся данности
с убогими ее мерилами,
которые потом до крайности,
послужат для тебя перилами
(хотя и не особо чистыми),
удерживающими в равновесии
твои хромающие истины
на этой выщербленной лестнице.

Любая собака спит, носом уткнувшись в хвост.
Небо хохочет в голос.
Снежок.Кофеек. Любая собака работает на износ.

У каждой собаки в брюхе солнечная теплынь.
Тянется сладко и маслянисто.
Собака лежит на набережной, еда подсыхает в миске.
У всякой собаки линька, во всякой собаке синь.

Любой физик, встречая тебе в курилке, сразу всё просёчет, потреплет по холке, улыбнется ласково и хитро.
Птички летают.
Армстронг поёт.
Физик всё знает,
Физику всё ништяк.
Физик всё может свести в одно.
Гегель был физик и Фрейд был физик,
Есенин, кажется, был фрактал.
Если кто-то стоит у моря, то это Дирак.
У Дирака есть шляпа, флейта, палатка, пачка малинового табака.
Апостол Павел был физик, Джеймс Джоуль был пивовар.

Если ты собака, тебе абсолютно всего хватает, воздух пахнет, как надо, ракушки шуршат в карманах, на коврике у дверей песок.
Если ты собака: не ведая ни одного из твоих имен, никаких ведущих к тебе дорог, кто-то может любить тебя.
Всё, что нужно, читаешь с любого места, ночами пускаешь мыльные пузыри-слова. Ныряешь. Смеешься.
Если ты физик, то ты волна.

***
Вот тебе моё одиночество,
бешеное моё одиночество,
танцующее моё одиночество,
слепое и спелое моё одиночество.
Вот тебе и вода, вот, вот, вот.

Вот тебе мои лишние деепричастные и причастные,
звенящие и изворачивающиеся,
вот тебе «ненадолго», вот тебе ничего.

Вот тебе смехи твои, смешные смеха твои,
сплошные смешные схемы мои,
самодостаточность, льды, снега.

Вот тебе чуждые языки наши,
вот тебе женщина
(бракованная)
взвинченная, больная, растерянная,
вот тебе первые слёзы её,
вот тебе пар.

И последнее!
(автор Наталья Гуревич)
* * *
Когда умерла бабушка, оказалось,
что нет ее фотоснимков.
Хотя и сын, и зять, и внуки
постоянно сушили на кухне какие-то пленки.
Огромные пачки снимков
друзей и родственников,
чем-то примечательных домов и деревьев.
Нет только портрета бабушки.
Неужели действительно нет?
Стали искать и нашли снимок, на котором ее руки
поддерживают годовалую внучку.
А вот ее размытое, нерезкое лицо –
ведь наводили объектив не на нее,
а на девочку за столом.
Вот бабушка во весь рост,
но почти со спины, в кухонном фартуке, –
она случайно оказалась рядом с гостями,
которых снимали.
А вот лицо ее среди других лиц,
но переснять ее с этих фотографий
невозможно,
так неотделима она от тех, с кем была рядом, –
от сестры, положившей голову на плечо ей,
от рук мужа, который обнимает ее,
от ребенка, которого держит она.

На могиле бабушки
нет ее фотографии,
потому что в ее жизни
не было минуты,
когда бы она жила только для себя.

Понимаешь,
трудно говорить мне с тобой:
в целом городе у вас -
ни снежинки.
В белых фартучках
школьницы идут
гурьбой,
и цветы продаются на Дзержинке.
Там у вас -деревья в листве...
А у нас,-
за версту,
наверное,
слышно,-
будто кожа новая,
поскрипывает наст,
а в субботу будет кросс
лыжный...

Письма очень долго идут.
Не сердись.
Почту обвинять
не годится...
Рассказали мне:
жил один влюбленный радист
до войны на острове Диксон.
Рассказали мне:
был он
не слишком смел
и любви привык
сторониться.
А когда пришла она,
никак не умел
с девушкой-радисткой
объясниться...
Но однажды
в вихре приказов и смет,
график передачи ломая,
выбил он:
"ЦЕЛУЮ!"
И принял в ответ:
"Что передаешь?
Не понимаю..."

Предпоследним словом
себя обозвав,
парень объясненья не бросил.
Поцелуй
восьмерками зашифровав,
он отстукал
"ВОСЕМЬДЕСЯТ ВОСЕМЬ!"
Разговор дальнейший
был полон огня:
"Милая,
пойми человека!
("Восемьдесят восемь!")
Как слышно меня?
("Восемьдесят восемь!")
Проверка".

Он выстукивал восьмерки
упорно и зло.
Днем и ночью.
В зиму и в осень.
Он выстукивал,
пока
в ответ не пришло:
"Понимаю,
восемьдесят восемь!.."

Я не знаю,
может,
все было не так.
Может -
более обыденно,
пресно...
Только верю твердо:
жил такой чудак!
Мне в другое верить
неинтересно...

Вот и я
молчание
не в силах терпеть!
И в холодную небесную просинь
сердцем
выстукиваю
тебе:
"Милая!
Восемьдесят восемь!.."
Слышишь?
Эту цифру я молнией шлю.
Мчать ей
через горы и реки...
Восемьдесят восемь!
Очень люблю.
Восемьдесят восемь!
Навеки.

рак

хочу ребенка

Иосиф Бродский стихи

Л. В. Лифшицу

Я всегда твердил, что судьба - игра.
Что зачем нам рыба, раз есть икра.
Что готический стиль победит, как школа,
как способность торчать, избежав укола.
Я сижу у окна. За окном осина.
Я любил немногих. Однако - сильно.

Я считал, что лес - только часть полена.
Что зачем вся дева, раз есть колено.
Что, устав от поднятой веком пыли,
русский глаз отдохнет на эстонском шпиле.
Я сижу у окна. Я помыл посуду.
Я был счастлив здесь, и уже не буду.

Я писал, что в лампочке - ужас пола.
Что любовь, как акт, лишена глагола.
Что не знал Эвклид, что, сходя на конус,
вещь обретает не ноль, но Хронос.
Я сижу у окна. Вспоминаю юность.
Улыбнусь порою, порой отплюнусь.

Я сказал, что лист разрушает почку.
И что семя, упавши в дурную почву,
не дает побега; что луг с поляной
есть пример рукоблудья, в Природе данный.
Я сижу у окна, обхватив колени,
в обществе собственной грузной тени.

Моя песня была лишена мотива,
но зато ее хором не спеть. Не диво,
что в награду мне за такие речи
своих ног никто не кладет на плечи.
Я сижу у окна в темноте; как скорый,
море гремит за волнистой шторой.

Гражданин второсортной эпохи, гордо
признаю я товаром второго сорта
свои лучшие мысли и дням грядущим
я дарю их как опыт борьбы с удушьем.
Я сижу в темноте. И она не хуже
в комнате, чем темнота снаружи.

Возврата быть не может, ничего не стоит на месте: ни ты сам, ни тот, кто рядом с тобой. Все, что от этого осталось в конце концов, это редкие вечера, полные грусти - грусти, которую чувствует каждый человек, ибо все преходяще, а он - единственное существо на земле, которое это знает, как знает и то, что в этом - наше утешение. Хотя и непонимает почему.

Ремарк_Тени в раю

такое настроение, как-будто друг хороший уехал навсегда