О корриде писать трудно. Мои великие предшественники — Бласко Ибаньес, Хемингуэй, Анри де Монтерлан, всех не перечесть, — пробудили интерес к зрелищу. Почему бы и мне вслед за ними не спуститься на арену, вооружившись авторучкой?
В течение полного сезона я ездил с одной «Плеса де торос» («Бычьей площади») на другую с куадрильей Хаиме Остоса; с июля по октябрь я говорил только о «торо» и «тореро». Я не ставил своей задачей «демистифицировать» корриду — сейчас это модно, что только не демистифицируют нынче! Я просто хотел описать ее недрожащей, хотя и любящей рукой. И поскольку сам бой уже был многократно увиден, давайте прежде всего взглянем на то, что ему сопутствует.
Самолет, зафрахтованный Домингином, не смог вылететь из Мадрида в Севилью: погода. Болельщики, знатоки, преданные друзья, смертные враги (как еще определить?) — словом, афисьонадос — в ярости. Он струсил... Тряпка... Липовый сеньор... Те же, кто вчера до небес превозносили своего кумира, сейчас готовы втоптать его в прах. Никто, ни один человек не верит в сказочку о метеоусловиях: коррида неподвластна таким мелочам, как погода.
Луис-Мигель Домингин, бесспорно, занимает место «звезды», на которое не претендовал ни один тореро — даже его зять Антонио Ордоньес. Он красив, даже слишком красив, его обожают женщины. Луис-Мигель самый оплачиваемый матадор: билеты на его выступления в мадридском «Монументален шли у барышников втридорога; говорят, что это самый умный тореро, который лучше всех знает быков. Самые яростные его хулители признают, качая головой: «Сабе демасьядо!» — «Он знает их даже слишком!» С другой стороны, это самый деловой из матадоров: на службе у него состоит мощный штат рекламных агентов, он изысканно одевается, легко говорит по-английски. Знает толк в бизнесе. Короче, это матадор американского склада, сохранивший все внешние атрибуты идальго и Дон-Жуана.
Домингин не выступает на фериях и фиестах, где в кипении веселящихся людей его могут не заметить. Нет, он выходит на арену только там, где публика принадлежит ему, только ему одному. И тогда он неподражаем. Почти в каждый сезон он получает по полудюжине бычьих ушей и хвостов — высшей награды для тореро.
Боится ли он? Конечно. Можно все знать о быках, даже знать о них слишком много. Но вам может попасться торо, который знает о вас больше, чем вы о нем... В принципе такое не должно случиться с Луис-Мигелем Домингином. Но только в принципе. Великий Манолете тоже знал все о быках. И все же позволил убить себя в августе 1947 года на пласе одного из городов родной Андалузии, и убил его бык, выбранный им самим.
Вот почему Луис-Мигель боится. Про него говорят: «Это великий тореро, но он потерял афисьон». Попытаемся определить это неуловимое, как любое чувство, слово. Афисьон — священный огонь, призвание, одержимость? Все это и еще очень многое.
Всякий начинающий тореро до краев переполнен афисьоном, озарен им. Но под дождем песет, франков (во Франции) или долларов (в Латинской Америке) афисьон, подобно бушующему морю, на которое льют масло, сникает. Матадор убеждается, что его жизнь приобретает цену. И вместе с кровью из ран, нанесенных бычьим рогом, афисьон вытекает из тела. Иногда один сильный удар осушает резервуар афисьона до дна. Иногда ударов нужно множество.
Два примера из тысячи: новильеро (1 Начинающий матадор. — Прим. пер.) звали Фраскито. Кажется, он появился в Севилье в тот год, что последовал за смертью Манолете. До пяти часов пополудни, до начала той корриды — счастливчики, которым довелось ее видеть, доныне переживают воспоминание о ней — он был никто. В семь часов вечера он был бог. Афисьонадос, разойдясь по городу, возвестили о приходе мессии; журналисты почувствовали внезапно (я говорю «внезапно», потому что, как правило, это случается у них по заказу), что у них перехватило дыхание; меня уверяли, что радио в тот день прервало передачу, чтобы возвестить о чуде... Знаменитый хроникер боя быков написал в вечернем выпуске: «Фраскито начинается там, где кончается Манолете!» А имя Манолете кое-что значит в Испании, уверяю вас.
Однако у вознесенного на Олимп Фраскито был аподерадо (импресарио), и у этого самого аподерадо глаза оказались больше рта: он углядывал куски большие, чем мог проглотить. Тут я уступаю слово завсегдатаю и ценителю корриды, рассказывавшему мне эту историю:
— Что сказал бы себе аподерадо с умом? Нам повезло, сказал бы он. Однако ведь ниньо (новичок) еще не пообтерся в деле, еще свежачок. Не стоит нам кидаться очертя голову на большие ферии, куда везут быков по полтонны весом и где не вкрутишь настоящей публике мозги одним-двумя лихими поворотами. Лучше мы начнем турне там, где народу поменьше, пусть ниньо набьет руку. А уж на следующий год пойдем по большому кругу. Так сказал бы себе аподерадо, у которого в глазах зрачки, а не монеты. Вместо этого что делает он? Он решает, что раз его малый — гений, то потянет все, и бросает ниньо на ферию в Бильбао! Результат: удар рогом в правый пах. Фраскито кое-как поправляется, и — бац! — аподерадо выставляет его в Кордове! Результат: удар рогом в левый пах. И все — наш Фраскито опадает, как пустой мешок. Его уже трясет при одном звуке фанфар перед боем. Он кончился прежде, чем все успели сказать «аве».
— И где он сейчас?
— Говорят, служит барменом в Мексике. Или официантом... Что-то в этом роде.
— А это действительно был тореро?
— Да-а. Высокий, сухой, подбористый... Реакция была короче, чем у Манолете. Он делал так, смотри...
И афисьонадо поднимает плечи, вбирает внутрь живот, напрягает бедро и делает открытой рукой несколько королевских пассов воображаемой мулетой.
Другая история: Мигелин, сказочный тореро, словно комета промелькнувший несколько лет назад по арене, затмив всех и вся.
— Я видел, как он работал в Вальядолиде, — рассказывал мне один бандерильеро. — Поразительно! Я подумал: еще несколько таких дней, и уже не будут говорить ни о ком из тореро, кроме Мигелина. Но назавтра бык поднял его на рога... Прощай, Мигелино! Он все еще выступает, но это уже сломленный человек. Никогда уже ему не стать фигурой.
И хотя Луис-Мигель Домингин — миллионер, владелец великолепного оффиса в Мадриде на Гран-Виа, 55, человек, о котором написаны книги и сняты фильмы, сеньор, владеющий тысячами гектаров угодий, — хотя этот человек, затянув тело в расшитый золотом шелк, выходит дважды в неделю на единоборство с быком, рискуя в любое мгновенье лишиться всего этого, про него все равно говорят, что он потерял афисьон.
Коррида — не просто зрелище, как, скажем, футбол или автогонки. Она требует людей с особым эмоциональным зарядом, который закладывается в детстве, требует особой чувственной структуры. Я же не виноват в том, что баск отличается от эльзасца, бразилец — от шведа, а тулузец — от ливерпульца.
...Когда мулета Ордоньеса обволакивает быка в бесконечно элегантной полуверонике... Когда Остос на пласе в Бильбао вырисовывает на двух квадратных метрах десяток натуралий почти прозрачной ясности... Когда торо после смертельного укола Пако Камино в Барселоне идет, еще идет неверным шагом в благоговейном окружении матадора с развернутой мулетой и пеонов с золотыми и розовыми плащами под мышкой... еще идет, тяжелея шаг за шагом... и рушится разом черной массой, полной крови и страданий... и умирает, сомкнув уста, у ворот загона, откуда он выскочил в начале корриды, вздергивая рогами и пьянея от отваги... Нет, не будучи испанцем, это, наверное, невозможно пережить.
На сегодня объявлены шесть быков. Матадоры — Луис-Мигель Домингин, Хаиме Остос и Пако Камино.
За два часа до корриды тореро приезжают в отель. В рубашке навыпуск, похожий на туриста, Луис-Мигель вылезает из своего красного «порше». Пако Камино прибыл в большой «линеа». Осто с появляется из «де сото» с завязанной рукой... Что такое? Бык задел рогом ладонь. Ничего... И потом не спал — пришлось долго ехать. Да еще по испанским дорогам. Куадрилья (1 Куадрилья — команда тореро, состоящая из двух пикадоров и трех бандерильеро. Кроме того, с тореро ездит камердинер и аподерадо. — Прим. авт.) уже здесь?
Час как приехала. Аподерадо уже видел быков? Нет, не успел еще.
Кофе, ванна и полчаса отдыха в постели.
Камердинер Чаморро точными, размеренными движениями уже раскладывает в комнате одежду. У Чаморро нет возраста. Запавшие глаза и морщинистый лоб делают его похожим на черепаху или хамелеона. От вина и табака голос его сел и стал до удивления напоминать хриплый тембр убийцы из американского боевика. Сколько лет уже состоит Чаморро при матадорах? Вечность. Целую вечность он складывает плащи, готовит мулеты, закладывает в кожаные ножны шпаги, встряхивает кружевные рубашки, расправляет жабо, вынимает из больших кофров расшитые золотом и жемчугом костюмы. Есть кто в живых из его прежних хозяев? Может, и есть, но они сошли с арены, а значит, умерли для Чаморро. Чаморро знает одно в жизни — корриду.
— О-ля, Чаморро! Как жизнь?
— О-ля! Лучше не бывает, сеньор!
Пока его кумир-хозяин плещется в ванной, Чаморро выкладывает на кровать картонный триптих с богоматерью. Затем из старой железной коробки из-под сигарет «Гравен» появляются на столе медали, крохотные крестики, цветные картинки с изображениями святых. Чаморро раскладывает их, как пасьянс. В центре стола он зажигает фитиль в плошке с маслом. Огонь будет гореть все время, пока матадор вновь не вернется с корриды в эту комнату.
Матадор начинает одеваться. Пока не вошли дамы, взглянем на его тело. Зашитая дыра на бедре, глубокий Шрам на правой ягодице, несколько характерных следов на ногах и боку; глубокая борозда по шее тянется к уху («Рог вошел в шею, двое суток переливали в больнице кровь. Был уже мертв. Но получил отсрочку»).
— Какой костюм сегодня?
— Черно-золотой.
Короткие штаны, в которые влезает матадор, до того узки, что сделать это самостоятельно немыслимо. Чаморро затаскивает их на хозяина, как водолазный костюм. Хорошо. Матадор поворачивается, сгибает ногу, проверяя, не стесняет ли костюм движения. Буэно (1 Буэно — хорошо (испан.).). Колета подскакивает? (Колета — это накладная косичка, которую надевают матадоры.) Нет. Можно впускать.
Входят друзья, знакомые, афисьонадос, журналисты.
— Видел быков, Клаудио? Как мои?
Клаудио описывает быков. Рост, шея, вес.
— Рога?
— У первого — вот так, у второго чуть загнуты.
Жесты Клаудио трудно описать. Но для знатока они говорят вполне достаточно. Матадор слушает, а Чаморро надевает ему через голову кружевную сорочку, завязывает жабо. Несколько автографов молодым людям, стоящим у стены с выпученными от почтения глазами, и можно уже приступать к последнему этапу: Хаиме закручивается в широкий пояс красного шелка, конец которого держит Чаморро. Матадор с достоинством проделывает эти странные для постороннего манипуляции. В комнату всовывается голова:
— Пятнадцать минут, матаон (на андалузском наречии матадор звучит таким образом)!
Итак, всего только четверть часа. Все, понимающе кивая, выходят.
— Удачи, Хаиме!
Это традиционное напутствие. На что опять-таки по традиции матадор отвечает: «До скорого!» Жмем руку. Похлопываем по плечу. Как будто этого парня по имени Хаиме Остос ждет дальняя дорога, хотя он собирается всего-навсего убить двух быков на соседней пласе.
Все вышли. Матадор стоя молится перед изображениями своих святых, затем берет в руки триптих и целует по очереди лики. Крестится. Зажигает лампаду. Чаморро подает хозяину тяжелый плащ — мулету. Последний взгляд на комнату. Можно идти.
— Чтобы никто — вы поняли меня? — ни один человек не зашел в комнату до моего возвращения, — наказывает Остос горничной в коридоре.
— Знаю, знаю, — отвечает женщина. — Не беспокойтесь. Ни одна душа не войдет.
— И вы в том числе, — продолжает Остос.
— Конечно, конечно, и я тоже, — сквозь слезы говорит горничная, знающая об этой примете.
Старухи горничные, я видел вас в десятках отелей, с бесконечной жалостью глядящие на этих парней, сказочно прекрасных в своих расшитых золотом костюмах. То были ваши сыновья. Она стояла, вечная матер долороса (1 Мать скорбящая.), глядя, как сын ее, упрямый, с бледным челом, уходил из дома делать то, чего ей не понять. Сколько их в Испании, скорбящих и проливающих слезы в час, когда сыновья отправляются на корриду или покидают родину, чтобы искать работу где-то в Америке или пусть даже в недалекой Франции.
Вот она подходит к матадору.
— Ке тенгас, суэрте! (Пусть тебе повезет, сынок!)
И крестится. И плачет об этом парне, которого она видит первый раз в жизни.
— Пошли!
В «патио де кабаллос» (1 Буквально «Лошадиный двор» — место, где куадрилья дожидается выхода на арену. — Прим. авт.) собрались куадрильи. Пахнет мочой, лошадиным потом, стойлом. Вито, один из лучших бандерильеро, шутит через изгородь с завсегдатаями; матадоры, затянутые в свои сверкающие шелковые доспехи, жмут протянутые руки, фотографы щелкают камерами. Шутки Вито поминутно заставляют всех улыбаться. Думаю, он смог бы оживить даже атмосферу вечернего собрания квакеров. Во дворике царит нервное оживление, как в приемной родильного дома.
Сигнал. Куадрильи выстраиваются перед выходом. Левая рука, словно раненая, скрыта под плащом. Слева направо в первом ряду — Луис-Мигель, самый знаменитый, Пако Камино, самый молодой, и Хаиме Остос, мой герой. Выход.
Что остается от матадора, если отбросить рев толпы, цветные афиши, где аршинными буквами выписано имя кумира, и золотом сверкающий костюм? Остается бедный андалузец, выросший в предместье Севильи, которого отец водил в поля, чтобы тренировать с заляпанным грязью плащом на молодых несмышленышах бычках. «Хорошо... Мягче прогибайся... Не перебирай ногами... Руку пускай свободней... Следи внимательней за левым рогом».
Рисунки Пабло Пикассо из альбома «Торо и тореро», 1959—1960 гг.
Поэзия? Такие материи мало волновали отца и сына. Лучше пареньку стать тореро, чем продавцом лотерейных билетов или чистильщиком башмаков: Тем более у мальчика есть афисьон, говорят знатоки.
Каждый день он уходил в поле, чтобы развивать кисть, ворочая тяжелый плащ, учился распознавать нрав быка, его пороки и добродетели... Бесконечное повторение одних и тех же жестов, которые нужно очистить от заданности и нервозности, сделать их кристально чистыми. Эти движения входили в ребенка, становились частью его естества.
Тысячи пареньков по всей Испании, на фермах, в полях, в городских дворах, на пустырях сражаются с воображаемыми быками. Иногда сверстники скучиваются вокруг одного из них. Нет ни торо, ни трибун, ни арены, но перед взором пораженных товарищей мальчик самозабвенно делает волшебные пассы. Он слышит «О-ле!», разом вырывающееся из уст.
Это значит, боги одарили одного из чумазых ребятишек. Они дали ему нечто, чему нельзя научиться, нечто такое, что наделяет его жест пронзительной чистотой и элегантностью, и тогда воздух вибрирует от пассов мальчика, словно от трепета оливкового дерева в выжженный солнцем августовский день. Называйте это как угодно — зовом, талантом, страстью.
В любимом деле не должно оставаться неясностей, поэтому я решил ответить на наиболее частые вопросы, собрав материал из хроники и собственного досье.
Вопрос: Скажите, это правда, что быкам перед корридой подпиливают рога?
Ответ: Да.
Вопрос: И владельцы ферм соглашаются?
Ответ: Да, потому что, если кто-то из них откажется, импресарио пригрозит: «Учтите, мой матадор будет очень недоволен. Если вы хотите, чтобы он продолжал работать с вашими быками, постарайтесь быть более понятливым».
Вопрос: Но это же шантаж?
Ответ: Да.
Вопрос: Простите... но, ей-богу, я никак не пойму... Разве матадор решает, с какой фермы поставлять быков для корриды?
Ответ: Видите ли, мир корриды завязан в один тугой узел. Соперничество — и то здесь только для виду. Но в него играют по-настоящему. Как помните, даже Хемингуэй поддался на эту удочку и совершенно серьезно писал о «соперничестве» Ордоньеса с Домингином.
Вот что происходит в действительности. Скажем, по случаю праздника успенья организаторы обращаются к импресарио тореро Фернадеса: «Могу я объявить вашего матадора?». — «Сколько?» — спрашивает аподерадо. «Триста пятьдесят тысяч песет». — «Согласен, — отвечает импресарио. — А с кем вы его выставляете?» — «Я думаю, с Фулано и Менгано...» — отвечает устроитель. «Фулано идет, но с Менгано у моего матадора сейчас соперничество. Я так думаю, лучше подойдет Попито». — «Согласен», — отвечает устроитель. «А чьи быки?» — продолжает аподерадо. «Я мыслил взять у Гонсалеса и Гомеса». — «Нет-нет, — возражает аподерадо. — Мой матадор будет выступать только с быками от Санчеса». — «Идет», — соглашается устроитель.
Вопрос: Итак, можно заключить, что по большей части на арену выпускают быков-афеитадо? (1 Афеитадо — бык, рога которого подпилены перед корридой. — Прим. пер.) А как же контроль?
Ответ: Контроль существует, конечно. Но когда вы получаете три миллиона за выход, неужели вам так уж трудно убедить бедного ветеринара, у которого жена, дети и маленькое жалованье, подписать необходимое свидетельство? К тому же операцию выполняют мастера своего дела, и безумно трудно будет доказать, что рога этого быка подпилены.
Вопрос: Вот это новость! Разве кончики рогов не закругляются?
Ответ: Вовсе нет. Иногда бывает, что подпиленные рога более острые, чем целые! Я, скажем, видел бой, когда рога у быка казались явно подпиленными — коротенькие, круглые. Но бык был «целым». Зато у другого они казались настоящими кинжалами. Но я точно знал, что бык перед боем побывал у «парикмахера».
Вопрос: Тогда зачем же их подпиливают?
Ответ: Это вот и интересно. Дело в том, что у бойцового быка рога — это его руки, антенны, все... даже разум. Едва у быка отрастают рожки, он начинает пользоваться ими, как ребенок ручками. С помощью рогов он роется в пище; с их помощью он дерется; рогами он «познает» мир. Они превращаются постепенно в точнейший и чувствительнейший инструмент. Если, заперев его для перевозки в кахон (1 Кахон — деревянный ящик, скрепленный металлическими полосами, служащий для перевозки быков. — Прим.) и схватив шею железными обручами, вы подпилите ему кончики — о, совсем немного, два-три сантиметра от силы, — результат достигнут.
Вопрос: Что же происходит?
Ответ: Зверь потрясен случившейся с ним переменой. Это уже не прежние его рога, зверь их не чувствует. От этого сила ударов не уменьшается, нет. Даже после того, как у него уберут два сантиметра рогов, пятисоткилограммовый бык насадит вас на них с той же легкостью, с какой вы накалываете бабочку на булавку. Но дело в том, что операция лишает его точности ориентировки. Представьте себе, что вы посадили снайперу на нос очки от близорукости. Он, может, и попадет в мишень, но уже не в «десятку», а в «двойку». Так и бык: он бросается на цель, но проходит чуть в стороне. Он обдирает рогом золотое шитье на костюме, хотя в принципе должен был вонзиться в него. Манолете проделывал свои умопомрачительные пассы, рассеянно глядя в небо поверх трибун: он прекрасно знал, что рог пройдет в нескольких сантиметрах от груди. Сражаясь с подпиленным быком, матадор становится хозяином дистанции. И в этом не только отрицательная сторона. У практики афеитадо есть и свои преимущества.
Вопрос: Что-что?!
Ответ: Именно так. Ведь сегодняшняя публика, куда более разнородная, чем раньше, требует внешнего блеска. Ей нужно, чтобы бычьи рога касались тореро. Матадор должен слиться с быком — это нынешние Леда и лебедь, Лаокоон и змеи. Матадор, прогибая гуттаперчевую талию, обволакивается вокруг быка, валиком прокатывается по нему, вновь и вновь, каждый раз все тесней, все опаснее. С быками-пятилетками по шестьсот килограммов весом и целыми рогами (как сражались в давние времена) подобные шутки были бы прямым самоубийством. Прежняя коррида была более грубой, более жесткой. Публика меняется: в конце века танцевали вальс, теперь — твист. Вряд ли здесь можно вести речь о декадансе. Нынешняя публика хочет медленную веронику (1 Классический пасс корриды. Самый простой, самый красивый и самый трудный.), чикуелину, от которой бы перехватывало дыхание, натуралию (2 Пасс состоит в следующем: тореро держит плащ перед собой и полностью обводит им вокруг, едва бык коснется материи, чтобы повторить движение с противоположной стороны. — Прим. авт.), которая прилепляла бы зверя к бедру человека.
Пуристы мечтают вернуть корриду к смертельному единоборству. Но это глас вопиющего в пустыне. Они забывают, что в корриде правит публика... Так что афеитадо не такое уж страшное жульничество, как кажется. Скажу больше: с теми требованиями, какие предъявляет нынешняя публика к корриде, все быки должны быть «подстрижены».
Вопрос: Но ведь это лишает корриду всякого смысла?
Ответ: Опять громкие слова! Какого смысла?
Вопрос: Ну как же... опасности смерти...
Ответ: Пепе-Илло был убит 11 мая 1801 года на пласе в Мадриде быком по кличке Барбудо с целыми рогами. Манолете был убит 28 августа 1947 года на пласе Линареса быком Ислеро, побывавшим до этого у «парикмахера».
Вопрос: Так где же риск больше — с целым или «подстриженным» быком?
Ответ: Каждый случай требует своего подхода. Я уже говорил, что нынешняя публика хочет «игры со смертью», дрожи и страха. В прежние времена матадор — раз-два! — круто, по-мужски разделывался с быком. Сейчас матадор подкрадывается, ласкает, «соблазняет» зверя. Он старается сократить дистанцию до нуля. И тут, перед «мгновением истины», шансы человека и зверя уравновешиваются. Именно в такую минуту Ислеро подцепил на рога великого Манолете.
Вопрос: Итак, вы — за афеитадо?
Ответ: Я против уродования зверя, против того, чтоб из поединка делали пошлый фарс. Но я сын своей эпохи, и мне доставляют наслаждение царственные вероники, плотные чикуелины, завершенные натуралии — когда матадор медленно до жути, до холода в животе поворачивается, весь завернувшийся в черную живую массу. Я люблю Веласкеса, но Пикассо — мой современник. Большая выбеленная солнцем деревенская площадь километрах в шестидесяти от Валенсии. В окнах висят праздничные покрывала и коврики. Прибывшие на молебствие священники в тонких шелковых сутанах вылезают из дорогих машин. Местный оркестр, раздувая щеки, гремит трубами. Улицы — ущелья между меловыми скалами домов, забиты народом. Крестьяне с окрестных ферм пешком и в повозках стекаются на корриду. Муниципалитет по случаю ежегодного торжества законтрактовал знаменитых матадоров; билеты дорогие, крестьяне несколько месяцев должны были откладывать деньги.
— Матадоры приехали! Матадоры! Завихрение мальчишеских тел на узкой улице.
Хоть бы глазком взглянуть вблизи на матадоров! Крикнуть им: «Удачи!», когда они появятся в проеме дверей местной гостиницы, красивые, как боги, и долго-долго вспоминать потом об этом в серые будни без торо и музыки. Глубинный смысл фиесты — народного празднества — постигаешь здесь.
Я знаю, что зрелище, которое мы увидим, будет иметь мало общего с классикой тавромахии. Толпа хочет радости, и матадоры знают это. От них не требуют изыска или артистизма; от них хотят страсти и огня. И чтобы красная мулета пламенела в руках!
Легенда о фиесте, ты родилась в этих пропыленных деревеньках с режущей белизной стен, где на вытоптанной площади подростки, обезумев от страха и собственной отваги, выходят навстречу быку в круг волов, впряженных в телеги, на которых гроздьями висят соседи-зрители. И неважно, какое громкое «сценическое» имя они себе выбирают — Пепин Морено или Алехандро Мостолес, — толпа-то знает, что это свои, деревенские, и смешанное чувство владеет ею; здесь и местная гордость («знай наших!»), и провинциальное самоуничижение («где нам тягаться!»). Бедный Пепин Морено, бедный Алехандро! Доведется ли вам узнать роскошь номеров «люкс» в отелях, в коридорах которых толпятся поклонники? Станете ли вы своей нетвердой, не привыкшей к грамоте рукой раздавать автографы на цветных открытках? Доведется ли вам менять каждый сезон «мерседесы», танцевать с экс-шахиней Сорейей и учить ездить верхом американских кинозвезд?
На такой фиесте юные матадоры, выставленные деревней, дебютируют перед съехавшимися знаменитостями, критиками и журналистами.
— Свой дебют, — говорил мне. Остос, — всегда забавно пересказывать потом. Но когда ты начинаешь сам, тебе не до смеха. В деревнях частенько покупают негодных для боя быков — тяжелых, опасных... И выходить на них надо без пикадоров, а в случае чего в захолустье не сыскать ни доктора, ни даже фельдшера. Пепин Морено, цвета зеленей, чем его костюм, с глазами, горевшими на дне глубоко запавших глазниц, вышел в круг. С противоположной стороны из-за стены повозок выскочил бык.
Приходилось ли вам видеть, как человека бьет от страха дрожь? Лицо Пепина лоснилось от пота, руки лихорадочно мяли мулету; открыв рот, он жадно ловил воздух. Он бы с великим счастьем ушел от всего этого, но он оделся в костюм тореро; но он родился здесь; но его родители, друзья, соседи, вся отцовская земля, как говорят испанцы, смотрят сейчас на него.
Зверь выбежал из корраля, мотая на бегу тяжелыми рогами, промчался вдоль строя повозок, вмиг очистив площадь. Ребятишки, как обезьяны, повскакали на высокие тележные колеса. Пеоны инстинктивно вжались в толпу.
— Тяжел, — сказал один из них.
— Прямо гора... — бормотнул второй.
Пепин идет навстречу быку, проделывает несколько торопливых пассов и отскакивает, каждый раз не завершив боя. Ему страшно. Вначале его подбадривали, затем из толпы стали кричать обидное, раздалось несколько свистков. А потом на площадь опадает молчание — публика поражена.
Рисунки Пабло Пикассо из альбома «Торо и тореро», 1959—1960 гг.
Пятнадцать раз — машинально я считал — он опускался с телеги и брал протянутую ему мулету. Пятнадцать раз он бежал с ристалища. Торо, единовластный хозяин площади, величественно фыркал, кося глазом на гроздья людей. Ребятишки, уцепившись за спицы громадных колес, шлепали его ладонью .по спине, когда он, рассекая воздух, проскакивал мимо.
Пепин уже ничего не видит и не слышит. Он вновь выходит, нетвердо ставя ноги. Торо, задев боком, бросает его наземь; Пепин поднимается, и руки односельчан тут же вытаскивают его, как утопленника, наверх, на телеги. Он не ранен, помят чуть-чуть. Ему остается лишь убить быка.
Приехавший с нами фотограф Куэвас опускает камеру.
— Торо убьет его, — шепчет он мне в затылок.
Рокот проносится по толпе, как раскаты далекой грозы. Деревенский парень, затянутый в зеленый костюм матадора, вытирает губкой лицо, секунду еще колеблется и, издав горловой всхлип, вырывает из руки пеона шпагу и делает шаг навстречу торо. «Это конец», — шепчет Куэвас.
Публика затаила дыхание. Напружинив стан, пристально глядя на своего мучителя, подняв шпагу к груди, тореро застыл словно изваяние... Чего он ждет, безумец! Чтобы бык напал первым? Может, он хочет, новичок, заколоть его на «ресибир»? (1 Ресибир — прием в корриде, когда матадор ждет, выставив шпагу, что бык сам наколется на нее. Очень опасный. — Прим. авт.) Неужели осмелится?!
Бам! Пепин падает, будто пораженный молнией, — не вскрикнув, не застонав, крестом сложив на груди руки, в одной из которых по-прежнему зажата шпага. Остос, прыгнув в круг, едва успевает чьим-то плащом отвести в сторону быка, который бросился было на упавшего, чтобы навек припечатать его к вытоптанной площади. Пепин не позировал для фото и не собирался брать быка на «ресибир»: члены его свела судорога.
Он упал в обморок от приступа страха. Никогда в жизни еще я не видел ничего подобного. Словно кукловод разом бросил все веревочки, и марионетка беспорядочной кучкой опала на сцене.
Эль-Кордобес, о котором столько говорят и пишут сейчас, всего лишь несколько лет назад дебютировал в глуши на такой же площади. Неудачно. На следующий год после провала, чудом не умерев от голода, он решил поехать искать работу во Францию. Здесь он вновь попробовал себя на корриде. Выдержав целый сезон выступлений, он вернулся, упрямец, в Испанию, решив либо вырваться в первый ряд, либо умереть на арене. Потрясенная пресса назвала его «тореро-самоубийца». Публика — избалованная испанская публика — кричала ему: «Довольно! Перестань!», устрашенная выходками этого парня с голубыми неиспанскими глазами... Выйдя из клиники, где ему зашили развороченный живот, Эль-Кордобес заявил журналистам, что будет продолжать выступать: он не боится в жизни ничего, кроме нищеты.
Пробило пять на старинной башне. Зазвучал мягко берущий за душу пассодобль. Торопливо перекрестился матадор. Первый бык выскакивает на солнце, тормозит, взметнув копытами песок, оглядывается и, наклонив голову, мчится на тореро...
Жан Ко
ясно
туман
облачно
