В ее городе дождей, где небо висит так низко, что, кажется, вот-вот
разобьется о замерзший серый асфальт, не плачут из-за сломанных каблуков.
«Глупо плакать из-за каблуков, тогда как у большинства людей разбиты сердца…»

…Эй, город моей души, что с тобой? Впрочем, глупо спрашивать, всё и так понятно. Уже который день грустишь. Небо обволакивает тебя своими слезами-дождями, наплевав на распорядок времен года. Ты не говоришь ему: «Спасибо, как хорошо, что ты рядом». Хм, мы так похожи! В грусти становимся непомерно гордыми. Создаем видимость того, что ни в ком не нуждаемся, хотя нам так важна чужая рука на плече…
Эй, город моей души, ты не один! Перед грустью все души мира одинаковы. Какими бы стойкими мы ни были, нам хочется, чтобы кто-то где-то разделял нашу боль. Самоуспокоение? Maybe. Знаю, тебе не хочется говорить о своей хандре. Но знай: я рядом. Так же по-осеннему грущу перед календарной страничкой с заглавием «сентябрь»…
Со вчерашнего дня моросит холодный дождь. Закапал в самый разгар солнечного дня. Помнишь, ты даже посмотрел на небо и удивился: «Прямо магия какая-то…»? В тот момент я хотела сказать, что этот дождь плачет по нам. По нашему временному расставанию. Я не преувеличиваю, любимый! Дождь – проводник моих судьбоносных поступков, с детства. И завтра, уверена, он обязательно проводит меня. Проводит, чтобы снова встретить. Надеюсь, ты вместе с ним будешь встречать меня…
Я не буду ни звонить, ни писать. Останусь наедине с собою. Я должна сама вынуть из недочитанных книг пожелтевшие закладки. Спрячу их в пыльной коробке на чердаке и вернусь к истории, которую проживаю в прекрасном настоящем. Нынешняя моя книга не нуждается в закладках. Если отрываюсь от повествования, то точно помню страницу… Закрываю глаза. Вспоминаю нашу счастливую весну. Она первая и, я уверена, не последняя. Говорят, любовь, рожденная весною, благословлена самой природой. Значит, мы выстоим…
…всегда твоя Е.»

Любовь. Поток вечно соприкасающихся и расходящихся людей с печальными глазами. Мне безумно трудно поверить в то, что самое сильное из существующих чувств самое недолговечное. Осознание пришло ко мне давно, без огорчения. Но каждый раз, вступая на путь новой любви, я закрываю глаза, мысленно пишу и стираю два вопроса, ответа на которые не знает никто: «как долго?», «как скоро?».

В каком-то из эпизодов внутреннего отчаяния я уже перестала верить в то, что одиночеству придет конец. Ну, не в контексте логического завершения жизни, а в более узком, так сказать, задолго до смерти. Я перебирала рубиновые бусинки допустимых крайностей, реанимировала сердце надеждами, вылавливала в дыхании утра аромат булочек из ближайшей кондитерской, вдыхала ментоловый дым сигарет под носом у питерских непогод и продолжала плакать слепыми слезами.

Завидовала тем, кто может отогреться в объятиях одноразовых отношений, спать в одежде по десять часов в сутки, инертно поглощать джанк-фуд без мыслей о зловредном холестерине, выбирать красивую картинку и с легкостью отказываться от душевности. Я не подавляла своих отчаянных тревог, просто не говорила о них. Все хотят и ждут любви, но если все будут кричать об этом, то любовь, из страха быть растерзанной, попросту унесет ноги. Да и не достанется любовь всем жителям дома одновременно – это же не горячая вода или отопление. Если она к кому-то приходит, значит, от кого-то она уходит. Вечный круговорот человеческих потерь и находок...

Выплакала немало слез. Да, было время, когда я не стеснялась своей слабости, – не могла проглотить ком, подступивший к горлу и расположившийся у кромки дыхательных путей. И я плакала, пряча слезы под большущими темными очками, – в метро, электричках, переходах, на автобусных остановках и в самих автобусах. Только шмыгающий нос выдавал – надеюсь, окружающие списывали такое поведение на простуду. Хотя меня мало интересовало, кто и что подумает. Стесняться собственных слез – значит не признавать свои чувства. Самое главное – перед самим собою...

Меня призывали стать сильнее. Мне удивлялись, мол, как ты еще не разучилась лить слезы, ведь слезам по-прежнему никто не верит, детка». Я отвечала, что плачу не для того чтобы добиться результата, а от горечи, из-за обстоятельств, не зависящих от точки моего положения в пространстве, и уходила сушить феном носовые платки. Почему-то пользование бумажными салфетками делает событие эпизодическим, случайным, как досадный насморк, и не привносит в утирание и сморкание того надрыва, что дают наши верные, душевные платочки...

Я психически окрепла как-то незаметно, скорее, неожиданно. На развилке очередных испытаний осознала, что уже реагирую на боль не так остро, как вчера, и уже выбираю путь преодоления без трясущихся коленок. Прошел драматический возраст или трусишка в конце концов закалилась?..

Научилась смотреть на колкие выпады как на проявления слабости, перестала переваривать макаронины-переживания, сменила угрызения совести на разочарование в лучших человеческих качествах. Конечно, я все так же болезненно переносила несправедливость, познавала счастье через грусть. Но все внутренние процессы стали протекать как-то спокойнее, тише, без неконтролируемых выплесков...

В колонках играет - Раймонд Паулс – Двое - Маэстро без фрака
Настроение сейчас - настроение - грустное

Жаркий день испепеляет не только тело, но и усталую душу, всскрывая обугленные грустью сомнения и разочарования. Я уже не чувствую боли, лишь изредка оглядываюсь назад, пытаясь разглядеть твой силуэт в тумане сонного вечера... Так тихо в городе моем, ни пенья птиц, ни аромата цветочных букетов. Здесь только каменные глыбы, раскаленные солнцем, опустевшие переулки печали и гонимый штормом бездомный ветер. А я мечтаю о морском гроте, лазурной лагуне с прибрежными чарующими волнами, зелени лесных лужаек и шепоте летних вечеров, когда ты приближаешься ко мне из дымки пройденных лет.

Но жаркий день скрывает под маской уединности томление души - усталой и тихой. Я не кричу и не плачу, просто, одиноко блцждая в сумерках, вспоминаю о неисполнившихся мечтах и планах. Они превратились в хрустальный шар, беспечно плавающий в моем воображении - недоступный, но желанный, призрачный и окаймеленный тайной!

Превращаясь в фантом, ты исчезаешь в суете нового дня, чтобы никогда больше не вернуться...

В колонках играет - Whitney Houston – I Look to You
Я героиня одной из тех 3 историй.
Сюжет которых пережил уже давно ты,
Но,тебя я не хочу терять.

На свет как мотылёк опять ты улетаешь,
Слова мои в всерьез ты не воспринимаешь,
Я,
Пытаюсь уберечь тебя.
Я хочу тело,
Я хочу душу,
Я хочу сердце,
Твоё послушать.

Я хочу в небо,
Я хочу просто
думать,
Что всё возможно.

Я хочу тело,

Я хочу сердце.

Я хочу тело,

Я хочу сердце.

Горят холодные огни аэродрома,
Мне одиноко без тебя вдали от дома.
Ты
Не смог меня остановить.

Ты был самым близким на этом белом свете,
Но чувства все твои забрал с собою ветер.
Мне
Так хочется тебя любить

Я хочу тело,
Я хочу душу,
Я хочу сердце,
Твоё послушать.

Я хочу в небо,
Я хочу просто
думать,
Что всё возможно.


Я хочу тело,

Я хочу сердце

Я хочу тело,

Я хочу сердце.

С утра опять стоять в углу, перебирая жизнь в картинках, одной ногой на дне ботинка, другой – на каменном полу холодном, как вчерашний день, как ты, когда звонишь ночами и сообщаешь так печально, что не придешь, что много дел…
Картинка первая: я жду. Внутри психует дикий ящер, и мир такой ненастоящий – должно быть, скептики в роду. И после длительной войны любовь поникнет с белым флагом, пойдёт желать другому блага, а мы уже не влюблены…
Вторая: я пишу письмо, и слёзы в ручке вместо пасты, и сердце бьется слишком часто, и голос, скрученный зимой. Пишу, что вроде всё прошло, живу как прежде, всё нормально. И снимок твой ношу в кармане, где так забавно хмуришь лоб…
Картинка третья: я учусь. Хожу на пары (чёрт бы с ними!) и жду, что сердце бунт поднимет, что возмутится…хоть чуть-чуть! Что будет плакать втихаря, встряхнёт измученное тело и крикнет то, что так хотелось, забив на всё, что говорят…
А на четвёртой шесть часов, и ящер чешет на латыни, и кофе с тихим вздохом стынет, вбирая боль нерусских слов. И если уж пришёл, изволь сидеть неслышно и не трогать. Я помню всё, а это много, и ты давно уже не «свой». Давно забыт, да и вообще…. Зачем ты снова шлёшь букеты? А, может, я сдружилась с кем-то? И что, что нет мужских вещей!
Картинка пятая: ушёл. Трюмо опять звенит ключами. Вздохнуть, пойти поставить чайник – не больно, значит хорошо. Темно. Мигают фонари. Всё, как хотела. Пахнет снегом. И в три утра заняться бегом, забыв про всё под дикий ритм. И я не жалуюсь, отметь! Зачем страдать, когда терпимо, когда бежишь, а мысли мимо и под тобой земная твердь.
Шестая: кажется покой. Прийти домой, забраться в свитер и пореветь…. А вы смотрите! Я слёз не прячу под рукой. Я не грущу, таков итог, и в ожидании главный принцип – искать во всех прекрасных принцев, иначе горестно потом, иначе всё сгорит внутри: и боль, и мир непрочный, ветхий, как на костре сгорают ветки, как жизнь в агонии горит….
Картинка семь: совсем легко. Хорош курить – бросаю пачку. И ящер мой впадает в спячку на пару лет, или веков. И больше некому шипеть, беситься, пламя изрыгая. Пускай поспит уставший гаер, ненужный публике теперь.
А за окном светло уже. Стою в углу и рву картинки… одной ногой на дне ботинка, другой – на собственной душе.