Тление губ в ткани тесной накидки, капают слюни на впалую грудь, ночь увядает в подобии улыбки, взгляд как голодная в холоде ртуть. Ты встала рано, еще до восхода жадной до света белесой луны, жажда тебе не дает успокоиться все навивает тревожные сны. Легкими перьями платье всклокочено прячет иссохшую временем плоть, ужас ночной, ты опять растревожина голодом что тебе не побороть.

Как ты думаешь, мысль воплотима в реальность? Движение ее внутри головы, разрушение мозга? Я давно не видел коробок с красной краской, и перестал бояться крови.. Я боюсь что ты ее увидишь.

Летний ветер. Остуди мои крылья. Кончится тем что в тени их не видно будет биения сердца, биения хрупкого сердца танцующего в ритме любви.

Манишь печалью инкрустированной в разум.
И я нелеп, и глуп, и может быть смешон,
Несу на теле твоих мыслей фразу,
Что высечена пламенным мечем.
Склониться за плечо сиреневый, упрямый диск солнца,
Онемелого от уст.
Смолчу.
Снесу твоих раздумий фазу
Что замкнута нулем на мою грусть.

Странное чувство внутри пустыня
Смотрю на отражения глаз в стекле окна
И пустотой оно веет и холодом
И вроде не я это
А ктото другой залез в оболочку
И
Дышит моим телом наполненный.
Но такой пустой.. одинокий и никчемный..

Отрази скорей во мне свое имя,
Может это станет каплей прощенья.
Я в тебе своим прозрением стыну,
Твое вечное во мне раздвоенье,
Полосует и не выжать, а выжить
Мне пытаться вроде стало напрасно.
Я пошел, а мог бы просто стать жижей,
И молчать, и быть, и плыть, не пытаться.
От чего же так болезненно слышать
Сквозь биение в ушных перепонках
Голос милый, то далекий, то близкий,
Голос рОдного на веки ребенка.
Не понять, а значит мучиться дальше,
И прощением себя не очистить
От родившейся в сознании фальши
О своем предназначении свыше.

Узор стал глухим, словно это уже не помеха, а просто еще одно бывшее, в чреве вчера, растертое так, ради слова, беззвучного смеха, и вскоре забытое, раз и на всегда. А пыль, что осталась, осталась лежать у подножья, и в признаке лета не видно где верх, а где низ, летящие комья игривого, чистого света, запачканы бездной из черным запачканных лиц.

Ты веришь в отсутствие нас как кусочков сознания, вечного в поисках, но столько ненадолго одних. Я верю, и, поверь, не из сострадания, а лишь потому что тобою, родная, любим. А вера есть то, что есть в нас, от пророков без времени, от сумрачных далей, пронизанных смыслом времен, я верю в тебя, как в желание выиграть с душой вечный наш и с тобой не оконченный разговор.

Бежал по секундам, а опоздал на часы. В даль смотрел, в даль. Не видел цели. И обращенное небо в меня смотрело цели так же не поняв свои. Зачем спешить если все равно успеть можно только к прихожу смерти. К ней не опоздать. К ней не опоздать.

А солнце прожгло мне в ладонях дырочки. Я закрываю руками лицо, закрываю, да только видно мне как медленно угасает мир в сиянии звездном, сдаваясь ночи на милость. И кажется мне что больше уже ничего не будет, впереди все заляпанно тьмой, значит завтра уже наступит как светлое пятно в моей памяти и знак того что ладоней нет у лица, и меня нет.

Как обычно в мир опрокинула тело весна, в своих жарких объятьях тела спеленав раздевая, и дороги застыли прахом от луж отстранясь, толи солнечным светом, а толи холодом страха. От зимы талый след из бумажных пакетных листов, на газонах, домах, на идущих телах, всюду мусор. Только это весна, а ее прекраснее нет, долгожданная наша, родная наша весна.

Я прячу взгляд в лицо. Я стаж своих безумных дум, и рядом все равно упали тени выдавив в асфальте неровный контур плачущих во тьму ночных кошмаров, что крадут во мне своих умов чужие сгустки слез, кристаллов хрусталя, дождя, в котором раненно повисли нелепости, живущие во мне, живущие, увы, давно,ради меня. Ради меня.

Я перелистываю туман в глазах своих. Его так много, в каждом новом клубке есть жизнь, своя, и есть невидимый мир, мир обращенный наружу, ко мне. Гляжу не видяще в оконный проем, и выход есть, только туманно вокруг, пусти погреться моей мнимой душой, моего сердца пламенный друг. Отступишь плавно, и напрасно, я слеп, по крайней мере той простой слепотной, в которой не рождается грех способный вас поссорить с нежной мечтой. Среди унынья одиноких сторон, блуждает мой потертый временем взгляд. Туман вокруг, он почему-то со мной, и я, как будто бы рад.

По утрам мы два зла непонятно на что разозленных. Ты воскресла со мной, ну а я постоянно с тобой, мы два демона, вечно друг в друга влюбленных, одинаковых, но столь различных от мира сторон. День остудит умы и мы станем спокойного цвета, это позже, а утром пылаем безумным огнем, в этот пламень как в нимб обнаженной душою одеты, ты горишь о своем, ну а я горю о своем.

А кто же вырывает их сердца? А кто же режет мозг их на куски? Кто? Те кто со сцены скажет им про слова застрявшие внутри. Те кто пропоет им про себя. И ненужно громких звуков в тишине, в тишине и нервный шепот полон слез. Отступление во тьму подобно злу, только зла нет там где нет добра, что бы мерить отношения друг друга к точке где дрожжат в кругу тела, где душа сама подобна звуку. Теребит и стонет в глубине.

Недотронься, небойся, я так же прост и нелеп. Я смешон в своей высшей гордыне и это мой пламенный грех. Опадать на надгробие листьями стройных берез, что расстус на могиле моей где то там, не сейчас, вдалеке. Ты сидишь и молчишь, а когда то была горяча и своим прикасанием взрыв зарождала внутри я с тобой как и прежде, только стою у плеча, незаметен и призрачен, просто поверь. Не грусти. Я тебе обещал что навеки буду с тобой и тебе обещал что всегда буду только твоим. Это правда, с тобой навсегда обручен своей верой в свою и твою безконечную жизнь. Ты не бойся, не прикасаясь, поверь, что внутри моей длинной и полной пророчества снов жизни, есть только ты, моя милая ты нежный ангел, хранящий внутри мира пепла любовь.

А вокруг тишина, только тени свои приклоняют колени, и тела словно серые камни замерзшей от холода смерти земли и безмолвие, долгое, в звоне, почти на пределе, и дыхание страха застывшего рядом, везде. Птицы жирные,черные, как ожидание ночи вырывают куски мертвой плоти, глотают смеясь, через клювы набитые смехом наружу выпадает их злобное чавканье эхом стелясь.

День начался в обед. И не потому что утра небыло. Просто почувствовал что следующий шаг будет в пропасть. Хоть километровый, ему не перешагнуть. Нужно что то менять. Нужно обрести стремление. Нужна цель чуть большая чем просто жить. Жить безцельно смерти подобно. И рукавами черными глаза мне закрывая дышит она в затылок, и угадать страшно. Но есть любовь и есть любимая. Я счастлив. И осталось только обозначить цели. Обозначить для целей себя.

Соткан сотами я не знаю как быть, плыть по течению волн обозначив свой путь? Или порвать себе горло, рычать и любить даже в крови оставаясь в постели ее. Может быть правда есть то, что важнее всего. Да. Правда есть то, что для тела важнее всего.

А кому я нужен, не знаю. Не себе уж точно. Удобная позиция любить себя и отрекаться каждый раз смотрясь в зеркало, ты не находишь? А я нахожу... И противно от этого. Лицемерие, да и только.