Нелюбимый.
Паша молчит. Как всегда. Молчит и выкуривает десятую сигарету. Я тоже молчу. А что мне сказать? «Паша, мне жаль, что Оля тебя бросила. Вы были ТАКОЙ хорошей парой…». Враньё. Нихуя мне не жаль. Ни-ху-я. Я даже рад немного, что эта шлюха от него отстала. Так будет лучше. Намного. Паша достоин большего.
- Хуёво, - заключает друг после тридцатиминутного молчания и бросает недокуренную сигарету. Я кошусь на свой Voque. Опять Наташа будет злиться… и всё равно продолжаю курить.
- Хуёво, - соглашаюсь и подпираю стену дома спиной, - и давно?
- Сегодня утром. Сказала, что я ничтожество, пидорас и свалила, - новая сигарета и новая затяжка, как глоток воздуха. На слове «пидорас» я хмыкаю. Откуда она знает? Хотя… Я бы в жизни не стал доказывать этой шлюхе обратного, пусть лучше так думает. А Паша-то нормальный.
- У тебя что случилось, Валь? – он кивает на мою сигарету и бутылку пива в руке. У меня? У меня тоже полные штаны счастья. С какой стороны не посмотри: хоть сзади, хоть спереди, - мать опять вчера ко врачу отволокла…
- И как?
- А я ебу? Анализы взяли… - заебали они меня. Я уже не задумываясь отвечаю на главный вопрос этой дуры в белом, а ведь в первый раз замялся. «В каком возрасте вы начали жить половой жизнью?» - «В пятнадцать». Ведь она не спрашивает, сверху я был или снизу. А я был снизу. Паша молчит. Тоже наверно вспомнил особо приятный момент из биографии, надеюсь, не связанный со мной.
- А так всё как всегда, - у меня спокойный голос. Успел научиться, - мать в попеременной депрессии, выкуривает по 3 пачки в день, отчим пилит взглядом, иногда может треснуть, но молчит. Только по нему и без слов видно, что он меня убить хочет. Особенно после очередной истерики матери, которая неизменно заканчивается чем-то типа: «Нахуя припёрся, маленькая блядь?! Опять с мужиками в машинах трахался!?» - Паша вздрагивает, нервно прикуривает очередную сигарету. Конечно, Паша мягкий. Для него я всегда «Валя», или как раньше «Валечка», - а почему сразу с мужиками? Хотя... в последний раз она была права… кажется… или нет… а вообще, хуй его знает. Не помню, - затягиваюсь. А ведь и правда не помню. Так… 21 октября… Встал. Поехал в инст. Недоехал. Нажрался в хлам в круглосуточном знакомом клубе к десяти утра. Вроде танцевал… вроде стриптиз... вроде у шеста… Ни хера не помню… Потом немного протрезвел. Ещё выпил, покурил какой-то хуйни… Где-то через 10 минут подошёл «дядя» лет 35… ничего так, при деньгах… Предложил «покататься». А почему бы и нет? Моё тело: что хочу, то с ним и делаю. Трахался до часу… мужик хороший попался – угостил сигареткой(мои кончились), довёз до дома… На прощанье даже сунул в карман 100 евро, хотя я отказывался. Полвторого был дома… День только начинается, а я уже в жопу… И мне похуй. Зато матери не похуй – она всё это действо с деньгами из окна увидела. Вот это вечерок был… «Валя, ну зачем? Тебе что, денег мало? Я же могу обеспечить… Ладно, чёрт бы с ней, с ориентацией. Но нашёл бы себе одного-единственного…».
Ага. А я нашёл. И этот один-единственный стоит сейчас рядом и вспоминает последними словами шлюху Олю…
«Неужели тебе нужны эти мужики? В чём удовольствие?» - это отчим. А я и не удовольствие ищу, а наказание. С отчимом всё просто: подойти, приспустить джинсы по самое…, посмотреть томным взглядом, приоткрыть губы и прошептать: «удовольствие?»... Даже прижиматься не надо. Мать сразу в истерику: «Ты, блядь малолетняя! Выродок! Чтоб ты сдох!». А «папочка» может и ударить. Хотя этого я и добиваюсь. Пусть бьют, пусть лучше ненавидят, чтобы не возникало желания волноваться за меня и жалеть. Так не больно.
Вру.
Больно.
А про малолетнего она зря... Мне всё-таки 19.
- Валь… ну ты… это… не слишком? – Паша мнётся, как первоклассник. Всё ещё помнит, как избил меня до полусмерти, встретив где-то месяца 3 назад после вот такого «катания» с дядей… Паша, хоть и наивный дурак, но не дебил – всё понял. Я тогда дополз до дома и выжрал пачку снотворного, запивая пивом. Вот только Наташка не вовремя появилась…
- Как Наташа? – Паша решил сменить тему разговора. Правильно, не надо на меня давить.
- Ходит в последнее время почти каждый день. Боится, что я без неё сдохну.
- Так и есть, - вздыхает Пашка. А ведь прав он, сука, - пожалел бы её. Девчонка мучается.
- Я хочу, чтобы она опустила руки и отъебалась, - честно. Не хочу, чтобы она меня знала. Не хочу, чтоб пачкала об меня руки и тратила время. Хочу, чтобы она не приходила…
… но как прожить без её вечерних приходов? Тихо, медленно пройдёт в комнату, аккуратно обходя осколки посуды, оставшиеся после очередной истерики матери. Наверно, ей отчим звонил… Не будет зудеть или орать. Не будет реветь. Войдёт. Отберёт сигарету. Выкинет в окно бутылку водки – пусть летит с десятого этажа. Сядет рядом и… обнимет. Будет сидеть молча, не двигаясь, прижимая к себе за плечи, словно хочет укрыть, и целовать, легко касаясь губами кожи: щёки, лоб… Гладить по волосам… Как не брезгует? А я хочу, чтобы брезгала. Но голова вдруг перестаёт болеть, и похмелье больше не чувствуешь… Так легко и спокойно, как ни с кем… И вроде даже жить хочется – такое странное, редкое чувство… Бля, тоже мне нашла ребёнка с травмой детства. Хотя ей 16… Не хочу засыпать в такие моменты. Во-первых, хочется как можно точнее запомнить эти прикосновения, запах, шёпот… Не хочу спать, но засыпаю. Только в такие дни мне не снятся сны(обычно порнографического содержания) – можно по-настоящему выспаться…
Но я знаю, что бывает дальше. И это во-вторых. Наташа выскользнет из-под моей руки, укроет одеялом, поцелует и пойдёт на кухню. Там эта Мария Магдалена будет часа два выслушивать мать, чего та и ждёт. Одно и то же, раз за разом: «Наташенька, ты такая хорошая… *всхлип* …Почему ты не встретилась ему раньше?... *всхлип* …Может можно было что-то изменить…». И один и тот же ответ: «Ещё можно». Хмыкаю… Сама наивность. Потом мать перейдёт на личности – будет позорить всех лиц мужского пола в округе, начиная от того мужика со ста баксами и кончая Пашкой. А в ответ: «Ну… Паша хороший…». Мать не слышит это замечание, не хочет. И правда, причём тут Пашка? Пашка нормальный. Он только на меня так повёлся, и то потом вернулся к «истокам». А я не вернулся. Так и работаю на два фронта последний год: Наташа и… все остальные. Потом мать уснёт от выпитого, а Наташа вернётся ко мне и, сидя в полной темноте, будет долго гладить меня по волосам, пока не уснёт сама. Иногда, если я всё-таки очнусь – а по другому это не назовёшь – то может лечь ко мне. Тогда я забываю, что хотел её довести… Тогда появляется хрупкая, хрустальная надежда… Обнимаю, что есть сил, и, утыкаясь носом в волосы, слышу тихое «Валя…» на выдохе. Это «Валя» меня потом долго преследует. Так нежно, так тепло, необыкновенно… так, как никто больше… А утром надежда разбивается о двери очередного клуба. И я снова недоезжаю до института…
Валя, Валя, Валентин… Ну что за имя? Не то мальчик, не то девочка...
Пятая сигарета у меня, четырнадцатая у Паши.
- Больше не будешь? – удивляется друг.
- Нет, бросаю. Наташе обещал, - правда, я обещал ещё не пить. Но всё постепенно. Например с мужиками я уже 2 недели не трахался… То есть 2 недели я вообще не трахался…
Пашка вздыхает. Ему тоже тяжело.
- Почему ты не хочешь только с Наташей? Секс?
- Нет. Секс замечательный. Она замечательная, великолепная… Не для меня… - я недостоин её. Недостоин рушить её жизнь, - потому что… - потому что только она может заставить меня плакать легким прикосновением к щеке. Только она может влететь ночью в больничную палату, чуть не снеся доктора и капельницу, и орать на меня, пятнадцать минут назад переведённого из реанимации, орать на всё здание: «Какого хуя, блять, ты наглотался таблеток, сука?! Ублюдок! Выебать тебя нахуй капельницей в жопу!!!!». Прямо так, без цензуры. Даже отчим опешил, а потом пообещал подарить ей дорогой коньяк за такое верное замечание. А она ещё бросила презрительное «тварь» и 3 дня на звонки не отвечала. Я обрадовался, но… всё равно звонил, чувствуя, как с каждым сбросом из меня уходит что-то… Жизнь, наверно… Потом она пришла и ничего не говоря просидела со мной ночь. Просто перебирая пальцами мои волосы, просто слушая жалобное «Наташа, прости…» каждую минуту, просто скользя взглядом по куче трубок, отходящих от меня… Просто тихо прошептав: «Какой же ты всё-таки ублюдок, Валя». Это только она… - …но она не вечна, Паш. Она не навсегда. В какой-то момент придёт осознание, что я ей не нужен. Что она потратила кучу времени зря, и она будет ненавидеть меня за это. И она уйдёт. А я? А как же я без неё? – всё. Пошёл жаловаться. Эта крайняя степень моей апатии. Поднимаю голову к небу и достаю шестую сигарету. Похуй. На всё похуй.
У Пашки в кармане звонит телефон. Знакомая мелодия. Года 4 назад она будила меня в Пашкиной квартире… И тогда казалось, что это навсегда… Быстро же кончилось это «навсегда».
Паша смотрит на дисплей, кидает презрительное «Оля» и сбрасывает вызов.
- Пошла в жопу, - затягивается, - я сегодня к Кате…
- Бабник, - коротко сообщаю я.
- Кто бы говорил!
- Не надо гнать! Я не бабник! – дежурная шутка. По типу «Валя, а ты мальчик или девочка?», на что я обычно отвечаю: «А как тебе хочется?».
- Это да… Ты… - затягивается. Хотел, наверно, назвать шлюхой, но побоялся, что обижусь. А на правду не обижаются, - и всё-таки, ублюдок ты, Валя. Будь у меня такая, как твоя Наташа…
- Я не ублюдок, я блядь, о чём мне постоянно напоминают, - Пашка давится сигаретой, кашляет. Я хотел его задеть, я этого и добивался. Прямо садист. Ещё бы… Ведь для Паши я всегда «Валя», ну на крайний случай «ублюдок», лучший друг, а в прошлом… кто? Валечка? Любовник – это не то. Любовник – это секс. А у нас было… ну как сейчас с Наташей... любовь? Я не верю в любовь. Как не верю в Деда Мороза или прогнозу погоды. Не верю.
- Как же всё З-А-Е-Б-А-Л-О… Бляяяяяяяяяяяяяяя…. – седьмая сигарета.
- Правда что… - у Паши закончились, а мои «женские» он не курит.
Всё. Заебался. Сегодня в клуб. Пусть дома убивают. А Наташа… будет лучше, если она меня сегодня недождётся.
Лестница небывало длинная. Будто не десятый этаж, а сотый. Ещё и потолок прыгает вверх – вниз, вверх – вниз… И начинает тошнить… Опять… А я то думал, из меня всё вышло ещё в предыдущей подворотне…
Пятый этаж. Всё. Больше не могу. Сажусь на ступеньку и закуриваю. Как всё болит… А ещё этот парень… Игорь? Егор? Хуй его знает… Но какие же неудобные там кабинки! Особенно, если в них пытаться…
Три, два, один… встал, пошёл. Ещё 5 этажей.
Дверь открыта… ждали… Мама, ку-ку… Наташка уже наверняка ушла – недождалась. Она сидит до двух и уходит… потому что если я не возвращаюсь под ночь, то я прихожу(приползаю) только днём… это сегодня что-то не заладилось… Тишина. Только в кухне горит свет… Странно. Туалет или кухня? Кухня или туалет? Любопытство пересиливает.
- Пришёл, - за кухонным столом сидит Наташа с сигаретой в руках. Voque, самые крепкие, - сколько времени?
Оборачиваюсь на часы, но никак не могу разглядеть цифры. Толи 2 ночи, толи 3…
- Два сорок семь, - улыбаясь, говорит девушка, - ночь… время развлекаться…
Она нетвёрдым движением тушит сигарету в пепельнице. Только сейчас замечаю на столе две пустые бутылки водки. И никаких следов закуски, лишь два стакана. Значит, пили вместе, только мать уже отрубилась, а отчим на сутках…
Наташа неуверенно встаёт. Она вообще редко истерит и почти не пьёт. Только нервно и много курит. И поэтому я не знаю, чего сейчас ждать… Зато весь хмель из головы выветрился.
Девушка подходит ко мне, кладёт одну руку на плечо, другую на бедро и, прижимаясь, резко выдыхает мне в шею. Дёргаюсь. Ну разве можно так дразнить? Обнимаю её за талию, и начинаю целовать. Губы, шея, ключицы… Плевать, что мать спит в соседней комнате. Плевать на всё. Хочу. Только её. Как никого. Сейчас.
- 10 евро… - нежно выдыхает она мне в ухо.
- Что? – останавливаюсь.
- Поцеловать – 10 евро, раздеть – 25 евро, стриптиз – 40, секс – 100. А у тебя какие расценки? А то как бы я не осталась тебе должна…
- Наташ… - пусть она замолчит.
- Что Наташ? Разве я не права? Или цены повысились? – улыбка уходит, и выражение лица меняется. Теперь глаза смотрят растерянно, непонимающе.
- Не надо… - отстраняюсь. Не говори. Я не могу это слушать. Не могу чувствовать себя предателем.
- Что не надо? Прости, я понимаю, ты привык, но я не могу выебать тебя, и, как ни в чём не бывало, уйти! – шёпот переходит в крик, - но я могу заплатить! Да и ты можешь… Здорово, правда? Прямо вызов на дом. И не понять: кто из нас шлюха…
- Наташа, успокойся, - отхожу в коридор. Прошу, умоляю, не смотри на меня так… преданно… я не хочу…
- Успокойся? – шёпот, - успокоиться… Успокоиться!? – крик, - зачем? Тебе же всё равно на меня плевать! Ты опять полночи трахался с каким-то извращенцем, но Наташа, успокойся! Неужели твои любовники никогда не устраивали тебе сцен?
- Я не трахался! Я просто…
- Что ты просто? Ебался??? Да, это вернее, - вот эти глаза, карие, обычно спокойные, а сейчас горящие огнём и полные какой-то нечеловеческой боли и… слёз. Вот поэтому… именно поэтому… уходи… и не приходи больше… так будет лучше… для тебя. Осталось сказать это вслух. А вместо этого…
- Не плачь, - только не это. Я не могу видеть, как ты плачешь. Обзови, ударь, игнорируй звонки… но не плачь. Можешь уйти, но не… нет, не уходи. Плачь. Но не уходи, - пожалуйста, - как же жалко звучит мой голос.
- Ты с этой интонацией просишь тебя оттрахать? - голос звучит громко, с непривычной злостью, срываясь на каждом слове, будто она уже плакала не один час, - не плакать? А что мне делать? Валя? А!? – какой-то раненный возглас, - оставить тебя давиться снотворным или дохнуть в притоне. Тогда мне можно не уходить, а сразу выброситься в окно – равноценное решение! – крик.
И тишина.
Такая плотная тишина, что кажется, если скажешь слово, его поглотит этот вакуум.
- За что ты так со мной? - я вижу, как её слеза срывается с подбородка и слышу, как она ударяется о паркет. Или мне кажется, - за что? Почему они, а не я?
- Ты одна. Одна у меня, - губы не слушаются. Но это правда! А они – моё наказание. Главное – не смотреть. Не смотреть в глаза. На это не хватит смелости. Никогда.
- Какая же ты сука… - она цедит это с горечью. Как будто сейчас крикнет: зачем я трачу на тебя время! Нахуя ты мне нужен! Но почему же я так боюсь этих слов? Я же знал, всегда знал, - вот блядь, так блядь. Почему тебе плевать, что я схожу с ума от ревности? Что я не сплю сутками, когда не могу дозвониться тебе на сотовый, а ты его не слышишь по какой-то «веской» причине?! Плевать на то, что я падаю в обморок от нервных срывов?! ВАЛЯ!?
Девушка опять поднимает красные глаза. Всегда спокойная, готовая к любой ситуации, с кучей таблеток в сумке для меня, ездящая на другой конец города, только бы посидеть со мной час, Наташа сейчас… трясётся. Её бьёт крупная дрожь. Губа закусана, кулаки сжаты…
- Прости, - больше нет сил. Пусть всё летит к чертям. Любовь – не любовь… Какая. Нахер. Разница. Что это, - прости, - странное чувство, когда слёзы текут сами по себе… Подойти. Обнять… А дальше не важно. Главное – дотянуться, - прости, - уже не знаю, произнёс я это или просто пошевелил губами.
- Не трогай меня! Отъебись! Никогда не смей ко мне прикасаться! Тварь! Отродье!
Дверь нараспашку и быстрые, сбивчивые шаги по лестнице. А на улице ночь. Зима. Холодно. А она немного не в себе. И без куртки. В тапочках. Без денег. Но догонять надо не поэтому. Чувствуешь, что если не догонишь, не поймаешь, то больше не вернёшь, никогда… Поэтому босыми ногами по грязной лестнице вниз, спотыкаясь, падая в пролёте восьмого этажа, царапая руку о перила на седьмом… Поэтому догнать. Любой ценой.
- УБЛЮДОК!! БЛЯДЬ! Не трогай! Не смей! – пусть бьёт. Встать на колени, обхватить её ноги и терпеть удары. А они всё слабее, и голос всё тише:
- ОТЦЕПИСЬ! Урод! Зачем тебе я!? Вали к своим пидорасам! Отпусти!… Ну отпусти… Пожалуйста… Валь… ну Валь…
Возгласы сменяются всхлипами, немного напоминающими «Валя»…
Потянуть за руку вниз, усадить на колени. И обнять. Обнять. Обнять. Обнять. Со всей силы, зарываясь в волосы, губами к шее. И не двигаться. Молчать. Слушать всхлипы и чувствовать, как она судорожно пытается зацепиться за твою рубашку… «Валя»… А потом… Потом, как прорвало:
- Наташ, прости. Не уходи, не покидай, - быстро, нервно, будто она может раствориться, исчезнуть в любой момент, и ты не успеешь сказать то, что хотел. Скорее, срочно, - а этот… который сегодня… Игорь, Егор… мы в туалет пошли… и уже собирались… но я… не смог… вспомнил о тебе и как рвану… домой… он ещё вслед что-то орал… я добирался долго – плохо было… останавливался часто… шёл пешком… Наташ… не плачь… ну хочешь, я кастрируюсь? Ну… то есть… не знаю… не плачь…клянусь… больше никогда… ни с кем… только ты… только с тобой… больше никуда, ни в какой клуб, никуда не пойду… Хочешь я тату сделаю на лбу: Собственность Натальи… Я могу!… А завтра я SIM карту выкину. И на новую забью только твой номер… и мамы… Прости… Только не уходи… Ведь без тебя… ничего без тебя… не могу… - бред, бред, бред… Всё бред. Полнейшая паника.
Страшно. Страшно от того, что она уйдёт. Страшно от того, что иногда ты перестаёшь чувствовать, совсем. От того, что из всего происходящего в машине с тем «дядей» ты запомнил только дурацкую треугольную наклейку на заднем стекле с надписью: «ребёнок в машине». От того, что алкоголь уже не действует. Страшно от того, как на тебя смотрит мать - как на больного чем-то страшным. От того, как она плачет по тебе – будто ты уже умер. От того, что на улице тебя стали ловить прохожие с «интересными» предложениями – как будто на лице стоит штамп: «отдамся за 100 рублей». Страшно от того, что ты, возможно, в последний раз чувствуешь эти губы, уткнувшиеся тебе в рубашку. От того, что эта рука, которая сейчас зарылась в твоих волосах, может отпустить. А падать в пропасть всегда страшно.
Так тихо. Тепло. Ни с кем больше. Только с ней. Только сейчас. Хотя нет. Всегда. Пальцами, губами по щекам, вытирая слёзы… И как заевшая пластинка:
- Не уходи… не уходи… останься со мной…
- Валь… - такое знакомое, нежное, растянутое на гласной, еле уловимое среди дыхания, но звонко отдающееся в ушах. Дотронешься – и оно разлетится на сотни кусочков, которые навечно останутся в сердце, - Валь… - как ножом по венам… этим голосом, - пошли домой, холодно…
Розы. Завтра куплю розы. Огромный букет свежих белых роз. Возьму машину у матери и встречу Наташу из университета. С огромным букетом белых свежих роз. Только для неё…
- Валь, ложись спать…
- А ты?
- Домой… такси…
- Нет, - грубо. Схватить, притянуть, обнять, по обыкновению зарыться в волосы, выдохнуть. И пусть в одежде. И пусть на кухне горит свет. Главное… она… она тут… дыхание, кожа, губы – такие мягкие, такие тёплые, такие знакомые, единственные, неповторимые… самые дорогие… И шёпот… тихий-тихий… еле уловимый… «прости, прости»…
- … ты мне веришь?
Секундное молчание.
- Верю.
Не верит. Ни единому слову. Ни про симку, ни про парня, ни про клубы… Но главное - завтра опять будет ждать. Как и сотни раз до этого. Ждать и где-то глубоко внутри верить. А я не вру. Честно.
Как можно отпустить,
Если чувствуешь,
Что после разжатия пальцев,
Прозвучит негласное «прощай»,
И от тебя уйдёт смысл твоего существования.
Смысл всех денег, еды, воды… мира.
Как не отпустить, зная,
Что надо,
Что так будет лучше,
Что так будет правильно…
Но как отпустить, зная,
Что это последнее,
Что ты сделаешь в жизни…
Она как скорая, как заначка, НЗ, команда спасателей в одном человеке, 911. «У меня есть Наташа. А остальное – не важно».
- Натаа-а-а-ашь… - шёпотом по коже.
- Что? – тихо и сонно.
- Я. ТЕБЯ. ЛЮБЛЮ.
- И всё-таки, какой же ты ублюдок, Валь… - и тихо, на грани слышимости, а может даже мысленно, но я слышу:
Я тебя тоже...
25 июля 2008 года.
By Ainy)