в висках стучало настойчивое ощущение, что его обокрали.
и в этот самый момент он понял, что это подозрительно напоминает конец.

в книжных магазинах раздел современной российской прозы стало решительно невозможно посещать.
и это ещё крупно повезло, если плакат не висит прямо на входе.

жил-был мальчик. он был жутко привередлив, и ему не нравились игрушки, которые покупали родители. поэтому он приноровился делать их сам, из дерева. каждую он придумывал и конструировал довольно долго; у каждой был прототип из окружавших его людей. мальчик любил свои игрушечки и часто играл с ними в весёлые игры. у них были характерные движения, жесты и слова, мальчика это крайне забавляло, а родители не могли нарадоваться самодостаточности и смышлёности их ребёнка.
но однажды люди, один за другим, начали вести себя так, что перестали быть похожими на игрушки мальчика. игрушки смотрели на людей, открывши рты, да тыкали в мальчика деревянными пальцами: "эй, мальчик, ты что-то переврал, я не могу так как он, эй, мальчик, я не хочу так, как он!". и играть они больше не хотели.
и ладно бы, что перенастраивать их было лениво, затруднительно и грустно, так мало того, каждую нужно было убедить, что теперь она будет "живее" и "правдивее". а они не хотели верить.
в общем, пришлось мальчику выбросить игрушки.
да, чортовы людишки вечно всё портят.

в конце концов, акриловые краски руками - здорово. им можно простить даже наличие девушки-фотографа.
право слово, в какое сравнение идут носки за сто рублей и нечитанный Набоков?
полноценный день филочки - это книжные, маклональдс, разглагольствования о гениальности, свободе и инертности образов и спонтанные знакомства с "а что вы читаете? да, "бессмертие" - лучшее у Кундеры/Перес-Реверте - нудятина".
с последним, впрочем, мы явно переборщили.
бинго, бывает и такое, Тёма Копыткин выигрывает в сравнении. ну просто записывать в метрику.

and it's not over

я не буду писать очень больших трогательных постов, как мы привыкли. но совсем не потому, что мне нечего сказать. потому лишь, что мы опрометчиво растратили все хоть сколько-нибудь чёткие слова на многочисленные подведения итогов, мы же так любили это дело. но оно и к лучшему, потому что оставшись безголосыми, мы можем просто смотреть друг на друга, и все будут думать об одном и том же.
дорогие, знайте, пожалуйста, что я безмерно люблю вас, и что без вас ничего бы не было.
но давайте без вздохов.
ведь ничего не закончилось. меняются только обстоятельства.
а это, как известно, сущая ерунда.

я завидую гомосексуалистам, потому что, по-моему, они не обременены страшным законом "надо любить..." и далее ужасающе стереотипическим "...потому что это нормально".
вся беда в том,
что если второго для меня и не существовало,
то с первым не совладать.

переизбыток употребления, взбалтывание и переливание, в частности, из пустого в порожнее, всегда вызывает подташнивание.
это я к тому, что поздравляйте, поздравляйте, ваш сын добился нужного соотношения и, без натяжки искренне желая самого лучшего, прекрасно болен патологической неприязнью.
это очень релаксирует.

некоторые образы в моём сознании никогда не приобретают инертность. наверное, это какой-то элемент взросления, который мне никак не удаётся осмыслить, и я совсем не знаю, что с этим делать.
в основном это образы случайные. простой пример. сидя на пирсе небольшого прудика с закатанными джинсами, сосредоточенно перелистывая Шалева челночным бегом от текста к примечаниям, я вздрагиваю от того, что меня порядочно забрызгало холодной водой, и ладно бы меня, но эшколевского Меира, которому тоже досталось, жалко. выясняется, что искупнуться решила местная гопота - шкафы за двадцать пять, с классическим пивным пузиком и парой наколок. они ещё долго резвились, ядрёно комментируя каждый прыжок, и, в особенности, слетевшие плавки и уплывшую кэпку. и, протирая рукавом обложку книги, я поймала себя на мысли, что совершенно не представляю, как эти люди ходят на работу, читают книги, ведут машину, оплачивают квартирные счета и выбирают новый мобильник. я категорически не вижу их играющими с детьми или встречающими рассвет с чашкой кофе. у меня складывается ощущение, что каждый божий день они приходят сюда, прыгают в воду и страшно матерятся с такой отважной верностью своему делу, будто это их страшно престижная работа.
у чудесного Вацлава Ворличека давно-давно был детский сериал про страну сказок. они жили там в одном большом королевстве, и ежедневно проживали свои сюжеты. так Красная Шапочка изо дня в день неизменно ходила по своей тропинке, её неизменно ел Волк, который неизменно приходил к бабушке и далее, далее. любая неточность нарушала сказочную гармонию, и допустить её было никак нельзя, потому что иначе дети узнали бы совсем другую историю.
вот примерно так. в определённое время они ходят на свой пруд, снимают прилипшие к телу футболки, забрызгивают размечтавшихся барышень, орут отборной матершиной на всю округу, и тем самым сохраняют наш мирок от чего-то сверхъестественного, чего произойти ни в коем случае не должно.
и я уже было ужаснулась такой систематике, пока не задалась вопросом, что же они делают зимой.
впрочем, прошло уже полторы недели с тех пор, как он остаётся открытым, потому что мой изнеженный мозг ничего такого не рисует.
но купить мобильник у нас всё равно никак не получается.

две недели будто расплёскивающийся в обратную сторону графин с водой - струями и каплями по траектории гиперболы, симметричной относительно оси ординат, дни собираются в цельную жидкость формы сосуда. время играет в салки и выигрывает.
всё слишком быстро. хотя в том, что я ни черта не отдохнул, я, бесспорно, виноват сам.
такие июньские ночи, с негаснущим синим урывком неба с моего юго-востока и ненасыщающим вдох воздухом случаются нечасто. стехи не пишутся, но послушно идут наружу с потоком речи, и записывать не имеет никакого смысла, лишь ах-как-жаль, что здесь некому слушать.
у меня снова лучшая часть слов в бегах, а сейчас мне их нужно, как никогда, но на ау ничего не раздаётся, кроме хладнокровного эхо.
в детском саду нам говорили: "когда небо ясное, вам кажется, что оно высоко-высоко, но когда пасмурно - вам стоит забраться на вооон ту пятиэтажку и вы сможете достать его руками". с тех пор, когда на небе есть облака, я всё пытаюсь представить, что оно просто потолок, что вот он я - стою на невысокой крыше и непринуждённо держу его руками.
если выйти на балкон, над головой, как и в пять лет, всё так же чётко перекрещиваются провода. ровный, симметричный крест. дорожный знак.
до неба мне ещё далеко.

всем бы сейчас стоило отдохнуть.
когда-нибудь через много лет, когда я буду много летать в Европу, мой психоаналитик, на которого появятся деньги и терпение, скажет, что нельзя каждый раз уезжать с ощущением побега.

где-то в переливах солнца сквозь сосны, совсем недалеко от Москвы, полушёпотом чужих стихов и скопом извечно неряшливых аллюзий я, быть может, успею сочинить себе пару новых восковых идеальчиков, или просто соскучиться, а пока.

Кот-компот (22:03:05 4/06/2009)

Катюнчик ¦+¦ Михеева

*
Стерва - наверное... Эгоистка - может быть... Сучка - иногда....Милая - только для друзей и родных...Я девушка и мне доступны все эти качества...
Обновлено 50 минут назад

Кот-компот (22:03:15 4/06/2009)
мы мужики и нам это не светит

слишком много искуственного. во мне нет пересаженных органов, пирсинга и линз, зато за окном чудный ветер, а я вынужден пользоваться вентилятором, потому что душно, душно мне.
впрочем, нет, слишком много естественного. недавно передо мной в маршрутке сидела семья: мама, дочка-мулатка лет трёх и, самый трогательный из них, папа - негр в шляпе, который играл с дочкой, с характерным акцентом, шевеля двумя пальцами, приговаривая: "идьот коза рогатайа за мальими ребьятами".
слишком много. жил-был мальчик, и была у него гитара, и он был так на ней помешан, что за три года посредственной игры накупил к ней кучу примочек, от педалей до пюпитра, но играл он так ужасающе громко (а нравилось ему только так), что соседи кидали дорогостоящие мобильники о стены, лишь бы он прекратил. мальчик поплакал, и забросил это гиблое дело, а гитара возьми да и научись играть сама.
вскоре стала примочки осваивать. сейчас, как говаривал в своё время мальчик в минуты отчаяния, выпрашивая у папы ещё двадцать баксов, без примочек на гитаре играть бес-пон-то-во. старается изо всех сил, это как пить дать. правда, шнурки путаются иногда, и в педалях она плохо разбирается - цветов не различает.
только чёрные ноты на желтоватом нотном листе она видит замечательно.
но об этом мало кто знает.

аккуратная розовая рубашка, блестящие туфли, выглаженные брюки.
спортивная майка, джинсы, кроссовки.
- а почему у нас с вами разные проездные? - спросил так, будто это было самым грубым нарушением мировой гармонии.
- потому что у меня школьный. - таким тоном, будто такие вопросы ей задают каждый день и она от них чрезмерно устала.
- а вы школьница? - растерянно.
- пока да. - до вульгарности гордо.
розовая рубашка наскоро придумала ещё один подход.
- а там ещё один автобус едет.
- что?
- ещё один автобус, такой же, говорю.
- очень здорово.
у её кроссовок мощная подошва. с пупырышками. хорошие беговые кроссовки.
поспешил за ней.
щелчок турникета - как будто дверью хлопнула.
села на одинарное место, открыла книгу.
"наверное, решил, что я хамка," - подумала она.
"хамка," - подумал он.

человеколюбие и интеллектуальный снобизм схватываются, как скорпионы, и даже поступив, я думаю, что все слишком упорно ищут поводов быть несчастными. впрочем, быть может, я просто в хорошем расположении духа.
стало много разговоров с мамой, и я уже не таюсь, плюсик мне, пора перерастать комплексы.
во мне назревает что-то грандиозное, но никак не выплюнется, в такие периоды по мне надо бить ногами, как по тормозящему автомату с жвачкой шариками, раз уж плавно повернуть рычажок ни у кого не выходит.

на неопределённое количество времени завис без ли.ру и кучи разных сайтов, спасибоблиннебудуговоритькому.
были запланированы долгие ахи-вздохи про семнадцатую весну, но передумалось.
вчерашний вышкинский верёвочный курс на ура.
жара, нет сил, доктор Хаус, Набоков, ни с того ни с сего Короленко, Бродский наизусть, цэ один, цэ два и цэ три.
мне посвятили стешок.
сплошное самолюбование.

уже в пятницу меня здесь не будет.

вам и не снилось.

брат, повозившись зачем-то с моими волосами, забранными в хвост, мирно ложится в кровать.
-где моя гелевая ручка, Егор? - серьёзно спрашиваю я.
-она сзади тебя, - хихикает.
оборачиваюсь, конечно.
-снова сзади тебя, - хохочет.
с раздражением оборачиваюсь.
-она сзади тебя! сзади тебя! и снова сзади тебя! и снова! - ухахатывается мелкий.
разумеется, до того, что она в моих волосах, сама я догадаться не смогла.

слууушайте, а в каком фильме герою на работе говорили, чтобы он улыбался, когда отвечает на звонки клиентов, потому что его улыбку слышно, а?
я же голову сломаю.

утопив свою изящную, как статуэтки из испанского музея Дали, душу-распашонку в ванной с холодной водой, она очень хорошо понимала, что нынешняя её свобода почти максимально походит на ту, что долгими ночными размышлениями после очередной прочитанной книги выпестовывалась приторными мечтами по ровной поверхности чистого тетрадного листа.
она вымечтала себе мир, который попахивает погорелым театром, впрочем, может быть, это просто сигаретный дым - словом, что-то отвратительно ненастоящее.
мораль: или не выдумывать себе героев, или смириться с тем, что их реальная второсортность опасно заразительна.
увы и ах.

год назад, напичканный идеями благодетеля-праведника, этот трогательный идиот искренне думал, что хуже не бывает.
так и оказалось.
он верил до тех пор, пока его не объявили калекой и не вручили прошение о самоуничтожении. он пожал плечами и с блаженной улыбкой растворился в воздухе.

он очень хотел вернуться. он растерянно стучался в стеклянные двери, невидимый и едва уловимый, и, стоя на двух ногах, без прежней коляски, в развевающейся белой мантии (и где, чёрт возьми, он её достал?), приставлял к стеклу свои новые незамысловатые проекты, обозначенные полётом обгрызанного карандаша по обрывку мятой бумаги. иногда он даже умудрялся где-то добывать нотные листы, и рисовал на них. его возвращения ждали, но очевидного принято бояться, и его предпочитали не видеть.
никто и не видел его с 18 августа.

однажды, правда, кто-то самый старший из них открыл двери и впустил его в комнату с юго-западным ветром. они долго стояли рядом, и впустивший с серьёзным видом специалиста объяснял ему что-то, обращаясь, правда, к линолеуму, потому что его уже не мог видеть. с каждым словом он всё больше приглаживал на себе белую мантию и улыбался тому же линолеуму, стараясь установить между собой и собеседником хоть какой-то контакт. он слушал долгие потрясающе рациональные объяснения, не понимая из них ни слова, имея в себе только желание никуда больше отсюда не уходить - вот же он, исцелившийся, с новым рисунком, отдохнувший и свежий; он точно знал, что окончательность его ухода отсюда глупа и неправдоподобна, он точно знал, что очень скоро понадобится им, что без него не смогут. они же все ослепли, они не видят его, бедненькие, несчастненькие, как они могли сознательно обречь себя на это.
говоривший закончил выдержанной паузой и чётким, но неопределённым: "...потом".
он убежал, счастливый, как никогда.
он создал ровно 236 карандашных заготовок, и завтра, проснувшись, нарисует ещё одну.
наивный дурачок, он до сих пор вздрагивает от щекочущего уверенной надеждой "потом".

мы здесь только благодаря ему.