Когда мы вышли из музея и пошли по Пятой авеню, мы даже докатились до давай-останемся-просто-друзьями. Во какая безболезненность. Так вот, когда мышли, мерзли и думали о том, как легко нам обоим удалось избежать ярма, я нашла палку. Это была ветка-рогулька, оброненная парковыми рабочими с грузовика. Настоящий прут лозоходца. Да! Он был ниспослан мне свыше, это уж точно! Ветка просто встряхнула меня, ни разу в жизни я ни к чему так инстинктивно не кидалась - словно этот прутик был моей неотъемлемой частью, вроде ноги или руки, нечаянно потерянной двадцать семь лет назад. Я рванулась к нему, подняла, осторожно потерла - на моих черных кожаных перчатках остались кусочки коры, потом взялась за "рога" и стала вращать руками - классические пассы лозоходца. Тобиас сказал: "Что ты делаешь? Брось, мне стыдно с тобой идти", - как и следовало ожидать, но я крепко сжимала ветку всю дорогу от Пятой на Пятидесятые к Элине, куда мы шли пить кофе. Оказалось, что Элина живет в огромном кооперативном доме, построенном в тридцатых в стиле модерн; внутри все белое, поп-артовские портреты взрывов, злющие карманные собачонки, горничная на кухне соскребает пленку с лотерейных билетов. Все как полагается. В его семейке с художественным вкусом полный вперед. Когда мы вошли, я почувствовала, что сытный ленч и вчерашняя затянувшаяся гулянка дают себя знать. Тобиас пошел в дальнюю комнату звонить, а я сняла куртку и туфли и легла на кушетку понежиться и понаблюдать, как угасает за Помадным тюбиком1 солнце. Это было как мгновенная аннигиляция - ну знаешь, внезапно наваливается смутная, гудящая шмелем, беспечная дневная усталость, и все. Не успела я проанализировать ее, как превратилась в неодушевленный предмет. И проспала, наверно, не один час. Просыпаюсь - за окном темно; и похолодало. Я была укрыта индейским одеялом (племя арапахо), а на стеклянном столике лежала всякая всячина, которой прежде не было: пакеты картофельных чипсов, журналы... Я на все это смотрела - и ни черта не понимала. Знаешь, как иногда, прикорнув днем, просыпаешься и тебя от беспокойства трясет? Именно это произошло со мной. Я не могла вспомнить, кто я, где я, какое сейчас время года - ничего. Все, что я знала: я существую. Я чувствовала себя такой голой, беззащитной, как огромное и только что скошенное поле. Когда же из кухни вошел Тобиас со словами: "Привет, соня", я внезапно все вспомнила и так этому обрадовалась, что заплакала. Тобиас подошел ко мне и сказал: "Эй, что случилось? Не залей слезами одеяло... Иди сюда, малышка". Но я только схватилась за его руку и дала волю слезам. Мне кажется, он смутился.
Через минуту я успокоилась, высморкалась в бумажное полотенце, лежавшее на
кофейном столике, потянулась за своей лозой и прижала ее к груди. "О господи, да
что ты зациклилась на этой деревяшке! Слушай, я, честно, не ожидал, что наш
разрыв так на тебя подействует. Извини". - "Извини? - говорю я. - Наш разрыв
меня не так уж нервирует, благодарю за заботу. Не льсти себе. Я думаю о другом".
- "О чем же?" - "О том, что я теперь - наконец-то - точно знаю, кого полюблю.
Это открылось мне во сне". - "Так поделись же новостью, Клэр". - "Возможно, ты и
поймешь, Тобиас. Когда я вернусь в Калифорнию, я возьму эту ветку и пойду в
пустыню. Там я буду проводить все свободное время в поисках воды. Жариться на
солнце и отмеривать в пустоте километр за километром - может, увижу джип, а
может, меня укусит гремучая змея. Но однажды, не знаю когда, я взойду на бархан
и встречу человека, который тоже будет искать воду лозой. Не знаю, кто это
будет, но его-то я и полюблю. Человека, который, как и я, ищет воду".
