-Моген Давид

Я никогда не любил домашних животных. Точнее - животных в доме. Мне с ранних лет казалось, что для животных двор или хлев - самое подходящее место. Как говорится, каждому овощу - своя грядка.

Поэтому я был очень удивлен, когда моя соседка, аркашкина сестра Ольга, завела котенка. В недоумении, я пришел к бабушке (в те годы она была еще не так больна, поэтому много общалась со мною, поскольку мать почти целый день проводила на работе) и спросил:

- Зачем ей котенок? Ведь у нас во дворе и так много кошек. Можно играть с любой из них. А в доме он будет писать и какать. К тому же ему будет скучно одному. Он никогда не увидит солнца и травки!

- Я сама не понимаю - ответила бабушка - зачем ей кошка в доме, тем более, что она - еврейка.

- А что евреи не любят кошек? - удивился я.

- Кошка - проклятое животное! - грозно ответила мне она.

- Проклятое? - недоумевал я - Кем!

- Евреями! - ответила она - Кошек любил египетский фараон, он считал их богами, он строил им храмы, холил, лелеял, а евреев держал в плену, как скотину в хлеву. Поэтому они ненавидели, и фараона, и его кошек.

- А что, кошки кусали евреев, как немецкие овчарки в концлагере? - спросил я, насмотревшийся советских фильмов про войну.

- Не знаю кусали или нет - ответила она. Потом, помолчав, добавила - кошки всегда кусаются и царапаются. Но дело не в этом. Евреям надо было вырваться из плена, они были готовы бороться за свою свободу голыми руками, но у них не было не только оружия, но и щитов, чтобы прикрыться от стрел фараона. И тогда мудрый Моисей придумал - фараон не выстрелит в Бога! А Бог это - кошка. Поэтому пленники, взяв в каждую руку по кошке, смело двинулись навстречу египетским лучникам. Те, опасаясь своими стрелами убить священное животное, сдались и пропустили евреев. Так начались странствования Моисея в пустыне.

История, рассказанная бабушкой, мне очень понравилась. Я представил себе полчище евреев, таких, как мой одноклассник Сеня Ривкин, держащих в каждой руке по здоровой кошке. Мы смотрели, и голливудского Спартака, и 300 спартанцев, и видели воинов со щитами. То круглыми, то прямоугольными, большими или маленькими. Но кошки заместо щитов? Это впечатлило меня!

Всегда, стоило мне только узнать что-нибудь новое, как я рассказывал это своему приятелю Кольке Пилясову. Мой рассказ потряс и его. Кошки вместо щитов? А наш двор полон кошек! Только дурак мог не догадаться что же надо делать! И мы стали играть. Я поймал двух котов на простое кис-кис, схватил их за шкирки, а Колька притащил свой пластмасовый меч и стал на меня нападать.

Фараона из Кольки не получилось. Луков у нас не было, да и стрел тоже. Как-то Ильюшка, который был самым ловким из нас, быстренько смастерил что-то из веток и веревок, заострив концы своим великолепным французским перочинным ножом с выпрыгивающим лезвием, который купил ему отец в Алжире. Так моя мамка подняла на весь двор такой хай, такой крик («Он всему двору глаза выколет!»), что ильюшкин отец не только изломал лук и стрелы, но и конфисковал у него перочинный нож. Который, правда, через неделю отдал, но после такого, Илье никак не хотелось больше делать, ни луки, ни стрелы.

Нападал Колька совсем не наигранно, а игрушечный меч, хоть, и был пластмассовый, и при этом дурацкого красного цвета, но был довольно тяжел и наносил болезненные удары, поэтому я принялся отчаянно защищаться. Кошкам это совсем не понравилось. Мало того, что они и так были не восторге от того, что я держал их на весу за шкирки, а увидевши колькин меч, попросту взбеленились. Начав, по-дикому орать, они ощетинились, растопырили лапы и стали дрыгаться из стороны в сторону, чтобы выдернуть шкирку из моих пальцев. Тут уже и Колька спужанулся. Его игрушечный красный пластмассовый меч казался настоящей игрушкой против восьми лап и сорока когтей разъяренных кошек. Я, заметив его испуг, перешел в наступление, размахивая котами. Колька заорал - чурики, чурики! Но я разошелся не на шутку и принялся теснить его к подъезду. Колька боялся обернуться, в страхе, что я садану его кошкой по спине, поэтому трусливо пятился задом. Отступал, отступал, зацепился за бортовой камень и упал.

Я торжествовал, уронив кошек.

Кошки разбежались в разные стороны.

Обиженный Колька валялся на асфальте перед подъездом и вопил, что я жухало!

- Почему жухало? - со злобой спросил его я.

- Потому! - прогнусавил он - У меня один меч! А у тебя две кошки! Нечестно! Жухало!

- Ну давай - с одной кошкой - согласился я.

- Давай! - добродушно ответил Колька и поднялся с земли.

Но кошки не дуры. Увидев наши игры, они мигом попрятались по подвалам и отказались выходить, как бы ласково мы их не звали. Надо было бы их чем-то подманить, но у нас ничего не было. Да и дома вряд ли можно было бы что-то вкусное для кошек найти. Мясо мы ели очень редко, а колбасу получали исключительно по праздникам. Пришлось сбегать в соседний, маринкин, двор и отыскать там какого-то здоровенного, ледащего, видимо очень старого, на удивление флегматичного, кота, совершенно не обратившего внимания на то, что мы его схватили и черти куда понесли.

По пути меня охватил нешуточный страх. Кот, которого я тащил, был таким же тяжелым, сколь и флегматичным. Я понимал, что продержать его долго мне не удастся - рука отсохнет. Поэтому Колька явно победит. Это меня бесило, но ничего поделать я не мог - уговор дороже денег. Единственное, на что мог я рассчитывать - поднять эту тушу повыше и, как только Колька взмахнет мечом, а кот от этого взбеленится, бросить его на Кольку. Не уронить, а именно - бросить. Потом оправдаться, что не удержал. Правда мне становилось немного не по себе от мысли - что этот флегмагик сделает с Колькой? Вдруг в нем проснется боевой дух?

Короче - мы встали друг напротив друга. Колька поднял свой красный меч, я - кота и сразу понял - не продержу его и десяти секунд. Позор! Я проиграл!

А когда Колька размахнулся мечом и кот зашипел, как проколотая велосипедная шина, и растопырил лапы, я, собравши последние силы, поднял его на вытянутой руке, на мое счастье вышла Олечка - аркашкина сестра. Я, поняв, что это не только мое спасение от позора, но еще и колькино от исцарапывания, бросил кота на землю еще до того, как она принялась нас отчитывать.

- Что за дурацкую игру вы затеяли с этим бедным животным? - закричала она.

Я рассказал все по порядку, умолчав при этом про то, что у меня не было сил удержать громадного кота - раз и про то, что хотел прикончить им Кольку - два.

Ольга рассмеялась - она же была на шесть лет старше нас и считалась уже совсем взрослой. Сказав, что это все выдумки, посоветовала прочесть Тору, то есть Библию, чтобы узнать как все было на самом деле.

Мы пригорюнились.

Выдумка Моисея с кошками нам обоим очень понравилась. В ней было, что-то по-детски нестандартное, хулиганское и, в то же время, глубоко логичное.

Я пришел домой. Библии у нас в доме не было. Торы уж тем более. Моя бабка хоть,и родилась в 1905 году, и была крещена, церкви боялась, как огня. Уверяла, что ей там страшно и предупреждала меня - кто всю Библию прочтет - тот с ума сойдет. Поэтому я нашел какую-то тонюсенькую брошюрку «Государство Израиль», но там ничего, кроме «очага сионизма и агрессии», найти было невозможно. Вся история в этой книжке начиналась с 1947 года, а про Моисея не было, ни слуха, ни духа.

Я закрыл эту бесполезную книжку и начал рассматривать, на задней странице обложки, изображение символа Израиля, который мы называли «жидовской звездой», в противовес нашей, советской, пятиконечной. Под рисунком было какое-то описание. Я вскользь проглядел его и обомлел, ибо прочел, что он именуется не только Звезда Давида, но и Щит Давида!

ЩИТ ! ! !

И мне тут же вспомнился громадный кот с растопыренными во все стороны лапами и безжизненно висящим хвостом.

Шесть концов!

Четыре лапы, голова и хвост!

Это - кошка! Кошка! Кошка!

Бабка не врала, она перепутала Давида и Моисея, а может, и тот, и другой использовали котов, в качестве щитов. Про Моисея я слышал неоднократно, и про пустыню, и про манну небесную. Бабка любила рассказывать про это. О Давиде я не слышал ничего, кроме «помяни боже Царя Давида и всю кротость его» - от матери и «мудрый Царь Давиде даруй каплю ума и мне» - от бабки.

Засыпать ее своими вопросами я не стал, а взял тетрадный лист, по клеточкам нарисовал два треугольника в виде Звезды Давида, а потом ручкой с красными чернилами нарисовал внутри здоровенного кота...

Колька был в восторге, ребята в классе ржали, Сенька Рифкин сказал, что я - козел обспущения, за что получил от меня пару порядочных тумаков и...

Все это на долгие годы забылось и вспомнилось только сейчас.

-Кот нерукотворный

На днях я зашёл к своему приятелю, живущему этажом ниже, по какому-то совершенно пустяковому делу. Настолько пустяковому, что я моментально о нем позабыл, как только, в конце их довольно вытянутой прихожей, заметил на светло-серой стене странное темное пятно. Точнее - пятно странной формы. Почему странной? Да потому, что оно чем-то напоминало кошачий силуэт. Я понимал, что, после недавно выполненного ремонта, испачкать стену - пара пустяков. Но испачкать ее так, чтобы получить легко узнаваемую форму - намного сложнее. Заинтригованный, я направился к нему, с целью получше рассмотреть, ибо, издалека, я видел его под очень сильным наклоном. И чем ближе я подходил - тем более и более удивлялся. А подойдя вплотную, понял, что зрение меня не обмануло и это пятно действительно имеет форму кота.

Да-да-да, кота или кошки - как вам удобнее, как вам понятнее. Головка, пара ушек, туловище и изогнутый хвостик - все было четко изображено на стене. Я долго всматривался в него, раздумывая «как же это так?» и вдруг услышал: «Кот нерукотворный!» Вздрогнув, я обернулся и увидел своего приятеля.

- Ха-ха - сказал я ему - это ты, а то мне, сначала, показалось, что это голос с небес!

- Да, нет - всё земное - ответил он - и примитивно простое. Точно также, как в их сказочке про Христа!

- Но это же кот! - воспротивился я.

- Конечно кот. Симба. - подтвердил приятель - нам на пару недель, дети, в связи с отъездом, всучили своего кота.

- Вот не знал - удивился я - и того, что у них есть кот и того, что они его вам подсунули.

- Да... Завели... Дуракам - делать нечего. Неплохой, в общем-то, котик - продолжил мой приятель - рыженький, пушистенький, крупный мейн кун. Спокойный, как не странно - ничего у нас не драл, нас не кусал и мы нарадоваться на него не могли до тех пор, пока Лена не вздумала испечь пирог.

- С этого пирога всё и началось. Я очень люблю пироги с зеленью. На этот раз был шпинат, хотя мне кажется - там явно было примешано ещё что-то, что привлекает кошек. Может быть, валерьянк, может еще что-то.

Испеченный пирог на большом круглом блюде жена поставила на стол в кухне. Пусть, дескать, остывает.

Через некоторое время, она заглянула на туда чтобы проверить пирог и остолбенела. Ее взору предстал Симба, валявшийся в самой фривольный позе на пироге!!! Лапки его были задраны кверху, морда светилась довольством и вот только хвостик безжизненно свешивался с тарелки. Чувствовалось, что он уже покатался по пирогу, поскольку вся его поверхность была покрыта рыжими кошачьими волосами.

Жена замерла, не зная, что и делать. Вся ее работа пошла насмарку. Любимая работа! Она выкрикнула что-то ругательное, но кот, в ответ, даже ухом не повел, а продолжал с самой глумливой физиономией ерзать на неостывшем пироге. Тогда она схватила первое, что попалось ей под руку, а этим оказалось мокрое, и поэтому тяжелое, кухонное полотенце, и, с размаху, шибанула кота по пузу. Кот, с громким мявом, свалившись с пирога, опрометью вылетел из кухни...

Кот удрал, но пирог был безнадежно испорчен и просился в мусоропровод. Лена свернула его в трубочку, чтобы легче было выбрасывать и вышла в прихожую.

Вот на этом самом месте - тут приятель ткнул мыском ботинка в сторону пятна - сидел этот подлый котяра с ошарашенным видом. И это объяснимо! За десять дней пребывания у нас, это был первый случай, когда его наказали. Причем наказали весьма жестоко. На кошачей морде отразился испуг и недоумение. Тут до Лены дошло, что он весь измазан маслом - по кафельной плитке тянулась цепочка кошачих следов. Посему его надо было изловить, пока он не перемазал всю квартиру.

- Кися, кися, Симба, кис-кис-кис - попыталась она подманить кота, протягивая к нему открытую ладонь, в надежде ухватить за лапу, пока тот не улизнул. Но кот понял это по-своему. Коленопреклоненная поза Лены, протянутая рука, робость навели его на мысль, что у него просят прощения за столь фамильярное с ним обращение. И он снизошел до нас и простил. В подтверждение чего громко заурчал, блаженно зажмурился и прилег, навалившись всем своим телом на стену. Он явно полагал, что его сейчас примутся гладить и чесать. Стена была испорчена, зато поймать этого гада уже не составляло труда.

Я, вернувшись с работы, пришел в бешенство. Мало того, что я лишился своего любимого пирога с зеленью, так мы еще только что сделали прошлой осенью ремонт. Поэтому, я мыл кота с особым остервенением, тщательно протирая его шерстку снова и снова от носа до кончика хвоста так, чтобы на ней не оставалось ни малейшей капельки масла. Я, по своей наивности, полагал, что кошки боятся воды, ненавидят мытье и эта процедура станет для него настоящим наказанием. Но не тут-то было. Этот подлец только жмурился и урчал от удовольствия! И не пытался убежать из ванной. Короче - наказания не получилось. Вернее - получилось, но только для меня! Я лишился пирога, мне изуродовали стенку и мне же еще пришлось мыть эту рыжую скотину. А потом держать ее весь вечер на коленях в одеяле и затем сушить феном...

Мне даже подумалось, что этот хитрец специально извалялся в масле, чтобы мы его вымыли. Но я ведь и не представлял, что некоторые кошки любят мыться.

Слава Богу, через день приехали ребята и забрали своего кота. Урок не прошел даром - они принялись его мыть два раза в месяц. Недавно вымыли - он был страшно доволен. Вот и пойми кошачью душу!

Вначале я хотел вызвать мастеров, дабы отремонтировать прихожую, но на утро отказался и даже рассмеялся. Этот отпечаток перестал бесить меня.

И знаешь почему? Потому что я, глянув на него спокойным взглядом, подумал: «Кот нерукотворный» - закончил он свой рассказ.

Любовь и костыли

Я заприметил ее уже давно.

Еще много лет назад, до школы, я был поражен, увидев достаточно рослую девочку в детской коляске, но, поскольку был мал, то не придал этому никакого значения. Удивился — и все — позабыл.

Разгадка пришла через несколько лет. Теперь я встретил ее, бредущую на костылях в окружении родителей, хотя ноги у нее не были забинтованы. Это опять поразило меня. В те годы я еще не понимал, как можно быть больным. Нет — не так! Я не понимал, что можно не выздоравливать! Мы уже были почти взрослыми — играли в футбол и хоккей, лазали по деревьям, катались на велосипедах, самокатах и лыжах, падали, ломали руки и ноги, разбивали головы и, при этом, всегда носили какие-либо повязки, которые, в некотором смысле, считались символом мужественности. И многие ребята, считающиеся в нашей дворовой среде «маменькиными сынками», завидовали разгильдяям, на чьих руках, ногах и головах постоянно красовались, то бинты, то пластыри. А она кочевряжилась на костылях, будучи с виду совершенно нормальной, здоровой. На ее тонких и длинных ногах не было ни единой, не то чтобы повязки, а даже царапины. Конечно, если бы я подошел к ней поближе и пригляделся, то заметил бы, что ее ступни неестественно вывернуты. Но я не подошел. Я вообще не желал подходить к этому дому, поскольку придумал девочке из крайнего подъезда обидное прозвище «дохлая кошка» и ее старший брат обещал меня «урыть». Лица ее я не разглядел, поскольку оно было все время опущено вниз. Она, видимо, только училась ходить на костылях, поэтому ни на секунду не отводила взгляда от них.

Затем я стал видеть ее чаще, но, по-прежнему, издалека — как я упомянул выше — не решался приближаться к крайнему подъезду. Сперва она ходила с родителями, потом стала ходить только с матерью, а через год-другой — совершенно одна. И вот тогда-то я смог наконец-то разглядел ее лицо. Поскольку она стала прогуливаться по дорожке, идущей мимо наших домов, вдоль детского сада, по которой я как раз и возвращался домой из школы.

Она оказалась очень миловидной с тонкими чертами лица и большими глазами. С таким лицом, в сочетании со стройными ногами и длинной шеей она должна была стать первой красавицей всех окрестных школ, но… Но все это портилось тем, что она сильно горбилась, передвигаясь на костылях. К тому же, временами, по ее лицу пробегала какая-то, то ли судорога, а может гримаса боли, также не красящая ее. Я наблюдал за ней украдкой, поскольку теперь понимал, что передо мной — инвалид или, как мы называли таких — «урод», поскольку они стали инвалидам не потому что грохнулись с дерева или залетели под троллейбус, а такими родились. В нашей, детской среде было такое четкое разделение. Старшие предупреждали, что такие люди очень стыдятся своего положения, поэтому не выносят, когда на них «зырят» и, уж тем более, когда их внимательно рассматривают. Соответственно, я, проходя неподалеку от нее, вынужден был что-либо как бы невзначай, уронить или поддеть, дабы иметь повод приблизиться и, украдкой, заглянуть ей в лицо.

Чем меня, шестиклассника, привлекала она? Не знаю. Влюбиться в нее я не мог. В то время, я был влюблен в одноклассницу Томку Кудряшову и хранил ей, по-рыцарски, верность, даже после того, как она принялась демонстративно разгуливать под ручку с разгильдяем и второгодником, здоровяком Цукановым. Скорее всего, она интересовала меня, как «существо из другого мира. Среди нас были инвалиды — Серега Куликов с загипсованными ногами, ходящий на костылях, Вовка Никологорский с правой рукой на перевязи (он, сволочь, ничего не писал в классе, а отвечал только устно и домашние задания за него делала мать). Но их инвалидность была объяснима. Ведь один шлепнулся с дерева, а другой на самокате врезался в стоящий троллейбус. Мало этого — их инвалидность была на только объяснима, она была еще и временна. Как говаривали всем пацанам врачи — до свадьбы заживет! Никто не сомневался, что рано или поздно, они оба распростятся со своим гипсом и снова будут здоровыми.

А она...

Явно никогда не станет здоровой!

Ее инвалидность была для меня загадкой!

Нет — я понимал, что она такой родилась, но почему? Почему она была не такая, как мы. Почему она была иная! Вот эта ее необычность и привлекала меня, точно также, как привлекают детей далекие незнакомые страны.

Я ходил-ходил, поглядывал-поглядывал, да и сам свалился на больничную койку с пробитой головой. Много дней меня не выпускали на улицу — прошел Новый год, подбиралась весна, а я все еще сидел дома. Наконец, врачи разрешили мне посещать занятия и я потащился, но теперь уже, правда, в другую школу, с перевязанной башкой. Рана моя, к тому времени, почти полностью затянулась и уже не кровоточила, но я, для вящей солидности, прикладывал к бинту кусочек мяса или фарша, оставляя на нем небольшое кровавое пятно, от одного вида которого визжали и падали в обморок девченки из теперешнего моего класса.

Снег почти растаял. Я плелся домой в отвратительном настроении — мать сказала, что в среду мне снимут повязку, а значит я снова стану простым школьником, потеряв облик мученика с пробитой головой. И учителя снова начнут вызывать меня к доске и спрашивать домашние задания — пока я ходил с повязкой на такое даже классная не решалась!.. Все это отнюдь не радовало меня и я, в расстроенных чувствах, чуть было не прошел мимо нее.

Но, внезапно, ощутив на себе чей-то пристальный взгляд, остановился и осмотрелся. Наши взгляды соприкоснулись. Она стояла на своих костылях на расчищенной площадочке возле скамеек и смотрела на меня с удивлением и какой-то необычайной нежностью. Я не вызвал у нее страха своим мясным кровавым пятном на перевязке, но и не вызвал уважения, как у своих сверстников-мальчишек, В этом взгляде было что-то другое. Что-то исконно женское, немного материнское. Видимо, это была любовь. Но я не понял этого взгляда, поскольку был раздосадован грядущей потерей повязки и не смог ответить ей достойным взглядом. Мой взор был туп и бессмысленен. Я просто, иначе не сказать, вперился в ее глаза и все. Но она не отводила глаз, а продолжала все также смотреть на меня. И я сдался — отвел глаза! Никогда, никогда, я не выигрывал в гляделки! Ну никогда! И вот — проиграл и сейчас. Мне бы, дураку, подойти к ней и хотя бы просто поздороваться, спросить как ее зовут, завязать разговор… Но, как я уже сказал, настроение у меня было слишком минорным, поэтому я молча удалился.

Ее глаза потом мне несколько раз приснились, я ощутил какую-то новую, незнакомую и сладкую тоску, но ее саму я больше не встречал. И быстренько позабыл о ней. Ведь в школе — новые подружки — еще один год пролетел. Затем опять новая школа — опять новая любовь...

А время шло — и вот я уже десятиклассник, почти полностью забывший про девочку на костылях с огромными черными глазами и длинной шеей. Вот — жили казалось бы рядом, а ни разу не встречались! Странно? Да ничего странного! Говорил же — в их двор я не ходил! Пусть прошло много лет и старший зотовский брат за это время успел сходить в армию, вернуться, жениться и родить сына, но все равно — теперь уже не страх, а какое-то отвращение к самому себе, сознание собственной низости по отношению к Зотовой, уводило меня в сторону от этого дома.

Может быть, мы так и никогда бы не встретились, не заведись у меня на другой стороне березовой аллеи друзья. Эта дружба отложит впоследствии неизгладимый отпечаток на всю мою последующую жизнь. Нет, нет — не изменит ее, а просто привнесет много неожиданных поворотов в нее. Но это уже другая тема.

Так вот — возвращаясь домой по противоположной стороне березовой аллеи, я увидел ее в самом дальнем и темном конце, где, буквально в двух шагах, проходил забор радиостанции. Она медленно и как-то необычно двигалась на своих костылях, мне даже подумалось, что она танцует. Я усмехнулся. Ну да, здоровому молодому бугаю, которому море по колено, такое естественно покажется смешным. В этом нет ничего удивительного и предосудительного. Нас разделяла всего лишь узкая улочка, но я не решился преодолеть это расстояние и, как раньше, не подошел и не заговорил с ней. Почему? Даже сам не знаю… Наверное потому, что глупо рассмеялся над костыльными танцами и вряд ли после этого, мог разговаривать с ней серьезно. Ведь подойдешь и, неожиданно, рассмеешься ей прямо в лицо. Конфуз!

Потом еще, разок-другой, я замечал ее, то медленно бредущей по аллее, то сидящей на скамейке, но, как и раньше, просто видел и все. А наступившая осень раскрашивала город колдовским каким-то цветом… и это не могло не подействовать на мою юную душу. Все-таки мне было шестнадцать лет — возраст Ромео!!!!

И вот, когда листья с берез уже почти полностью облетели, а клены все еще горели ярким пламенем, я шел, по противоположной стороне аллеи и увидел ее на скамейке с книгой в руках. Тогда листья не убирали. Она, сидела на левом, расчищенном, краю скамейки, в окружении своих верных стражей — костылей, в то время как, правый край, да и вся аллея были засыпаны разноцветной листвой. Это было настолько живописно, настолько ярко и красочно, что...

Я решился!

Решился — нет не подойти, а пройти, как бы невзначай, мимо. Я перешел на березовую сторону и двинулся по ней неспешно, пытаясь сделать вид что иду, как бы по своим делам, на нее не смотрю и, вообще, ею не интересуюсь. Но этого мне не удалось и я внимательно смотрел в ее сторону.

Она, заметив мой взгляд, положила книгу на колени и как будто бы попыталась встать навстречу мне. Но у нее это не получилось! Она всего лишь встрепенулась и откинулась на спинку скамейки. И, в этот момент, книга свалилась с ее колен и затерялась в глубокой листве, окружавшей скамейку. Я, как не был робок, но сообразил, что надо кинуться и поднять эту книжку так, чтобы наши руки соприкоснулись, а глаза — встретились.

И мне это удалось!

Она пробормотала «спасибо» и сложила костыли вместе, освобождая место на скамейке рядом с собой. Но я продолжал стоять перед ней с пылающим лицом и ушами — последствием соприкосновения наших рук и взглядов, и никак не мог осознать приглашения. Тогда она, помогая мне, постучала ладонью по скамейке и сделала движение бедром к этому свободному месту. Поэтому, когда я догадался сесть, то соприкоснулись уже не только взгляды и руки, но и тела — голова закружилась, мысли спутались...

О чем мы говорили тогда, как я провожал ее, и как, после этого, добрался до дома — естественно — не помню. Помню, что на меня напала не то, чтобы эйфория, а какая-то спутанность сознания. Я отвечал невпопад, не ощущал хода времени и никак не мог найти себе, ни места, ни занятия, весь вечер. Встретиться мы не договаривались, телефонами не обменялись, но поняли друг друга правильно — на следующий день, в тоже самое время, на том же самом месте.

И так — день за днем...

Потом зима сменила осень. Мы стали меньше сидеть на лавочке и больше разговаривать по телефону, хотя она этого не любила. Уверяла, что держать телефонную трубку ей было тяжело.

А потом растаял снег и наступила весна...

Я не помню какой это был месяц — март или уже апрель — было не так холодно, но и не тепло. Я шел в расстегнутой куртке и увидел ее, как всегда, все на той же скамейке. Я приблизился — она смотрела мне в глаза странным немигающим взором. Этот взгляд затягивал меня, как водоворот — и до меня дошло! Я понял! Отшвырнул прижатые к ее бедрам костыли, обнял и, подняв, поставил на ноги. А поскольку на ногах она стоять не могла, то очень крепко прижал ее к себе, дабы она не упала.

Наплыв чувств лишил меня рассудка — я прижал ее с такой силой, что она издала какой-то сдавленный звук. Тогда я ослабил хватку так, что она смогла немного отстраниться от меня и, откинув голову, глянуть мне в глаза теперь уже замутненным взором. Это был призыв! Я впился в ее губы поцелуем. Земля закружилась подо мною, как тогда в 1975...

Но мы удержались и не рухнули на землю, но добравшись до ее квартиры, тотчас же упали в объятия друг друга и пришли в себя только к середине ночи.

Удивительно, но ее родители никак не отреагировали на то, что я вклинился в жизнь их дочери. Они, вообще, как бы стеснялись и старались не мозолить мне глаза и, уж тем более, не задавали никаких дурацких вопросов по поводу нашего будущего.

Прошла весна и начались зачеты и экзамены. Мы стали реже встречаться и меньше целоваться, порою по несколько дней не видя друг друга. .

Ненавистные экзамены, наконец, окончились.

Я на радостях мог бы вздохнуть спокойнее, но радости у меня почему-то не было. Что-то угнетало, давило… И вдруг я понял что! Мне не хватало ее! Меня уже не привлекали поцелуи и любовные игры — я перерос их! Я повзрослел! Я просто хотел быть с нею рядом! ВСЕГДА! С поцелуями и без поцелуев, делить с ней, и горе, и радости, разговаривать и молчать, пока смерть не разлучит нас, как обычно пишут в романах.

Я выскочил из дома и, несмотря на поздний час, рванул к ней. Ее родители были попросту ошарашены, увидев меня в дверях, когда я с порога заорал на весь подъезд: «Выходи за меня замуж!»

Казалось бы...

Но она отказалась!

— Какая из меня жена? — увещевала она меня — Я на ногах не стою! Ты в постели меня, как маникен крутишь, как куклу целлулоидную. Ноги вправо, ноги влево. С боку на бок переворачиваешь. Я даже обнять тебя ногами не могу. С другой стороны, жена — это не только любовь, это — семья, это — дом, это — уют. А со мною какой уют? Какой дом? Я пол подмести не могу, ну посуду, положим, еще помою, да и обед, конечно, сварю. Но чтобы до кухни дойти мне сколько времени нужно? Жена — это дети. А будут ли они у меня? И главное — какие? Такие же, как и я? Нет этого я не допущу! Я уже 17 лет страдаю — не могу позволить, чтобы из-за какого-то моего счастья кто-то другой точно также страдал всю жизнь.

В этот момент ее голос стал настолько твердым, что я испугался — я не узнал его!

— Да и тебе — продолжила она уже обычным своим голосом,- я, скоро, если вконец не осточертею, то просто стану в тягость. Ты же знаешь, как я до остановки дохожу. Со мною, никуда — ни в парк, ни в кино, ни, уж тем более, на природу с рюкзаком. Никуда! Милый! Я — тупик! Я истинная постельная принадлежность! Любовница! Наложница! Но не жена! Ты не выдержишь, свалишь с ребятами в поход, а я буду одна страдать не от того, что тебя нет, а от того, что не могу быть с тобой. А пойдешь ли ты со мною в гости? Покажешь ребятам? Мы с тобою уж сколько знакомы, а от дома ведь не отходили. Лавочка — подъезд — кровать — и все! Весь наш мир. Учти — на улице на тебя все будут пялиться, оборачиваться, в душе вопрошая — что он нашел в этой уродине?

Тут я робко попытался прервать ее монолог чтобы сказать что она — не уродина, а весьма милое создание...

Но она поняла ход моих мыслей и опередила меня:

— И не говори мне, что я не уродина! Я — уродина! Настоящая уродина! Потому что такой уродилась! Это Куликов ваш — инвалид, поскольку сдура ноги сломал. Он — не урод! А я — уродина, неходячая, неинтересная, да и в кровати тоскливая...

На этом месте она захлебнулась собственными чувствами, голос ее задрожал и прервался. Она сделала паузу и продолжила:

— Не любила бы тебя — завтра бы расписались! И радовалась тому, что у меня появилась опора в жизни, хоть какая-то замена моим никчемным ногам, на которую можно списать добрую половину всех моих забот. Но я люблю тебя, и не могу, и не хочу, да и не должна, ни связывать тебя, ни использовать тебя, потому что люблю, не хочу позорить тебя, потому что люблю, не хочу мучить тебя, потому что люблю...

Она, наконец, выдохлась и то, что она хотела еще сказать, так и осталось недосказанным. Но посмотрела на меня так, что у меня сразу закружилась голова, как при первом нашем объятии. Заметив это, она опустила глаза, но не протянула ко мне руки и вместо нежного: «Иди ко мне...» пролепетала: «Не хочу быть твоей мукой. Мы оставим все, как есть… А теперь иди… иди к своей маме...»

Прошло лето, подошел новый учебный год. Я встретился в ребятами. Многие из них за лето перезнакомились с девченками, некоторые уже готовились к свадьбам. А я? А я — никак. Я не мог им показать свою любовь, хотя бы потому, что она сюда бы к нам не дошла.

Сбывались слова моей любимой. Приятели расхваливали достоинства своих подружек — кто пудовые груди, кто ноги от ушей, а я? Я — молчал! А что я мог сказать? Про целлулоидную куклу? Про то как она ходит от дома, до лавочки на костылях? Про то, что ее мама выбивает из собеса инвалидную коляску, поскольку появился тот, кто обещает эту коляску катать всю оставшуюся жизнь?

Да я молчал. Не скажу — стыдливо — я не стеснялся своего положения, просто я на самом деле не знал, чтобы сказать. Соврать я бы не смог, а сказать правду было страшновато — смогут ли они, здоровые бугаи, осознать такую странную любовь. Но больше всего я боялся, что меня поднимут на смех. Что найдется какой-нибудь тупой, который скажет, что-нибудь издевательское про нее или про нас. В такой ситуации мне трудно было бы за себя ручаться и все это могло кончится весьма печально и даже трагически.

Да, получалось, что соединившись с ней я не мог втянуть ее в общество Наоборот — связь с ней выталкивала меня из общества. Раньше веселый и открытый, я стал тихим и замкнутым, поскольку не решался ни с кем поделиться своими мыслями и чувствами. Получилось, что мы — двое и весь мир — по разные стороны. Дружки, заметив такое, нехарактерное для меня, настроение, расценили его по своему — не дает! Ему кто-то не дает! Он страдает! И, слава богу, не докучали мне расспросами, только иногда, намекали, что не на одной бабе свет клином сошелся и страдать из-за какой-то юбки не стоит. Ох! Если бы они знали правду, то действительно бы расхохотались мне в лицо. Все мои страдания были из-за того, что дает… Дает, да замуж не идет! Совсем не так, как у других парней, которым не давали, да жениться заставляли.

А, главное, что на ней свет все-таки сошелся клином. Тоска, глубочайшая тоска, давила мою душу. Я не желал, ни дружеских пирушек, ни походов по пивку, я хотел быть с ней, и только с ней, и пусть она с трудом выходит из дома, я тоже посижу...

Встав перед выбором — друзья, общество или она, я выбрал ее.

Короче — я стал настаивать...

А она — отказывать...

Молодые люди, охваченные любовной страстью, напоминают своим поведением мартовских котов, в любое время года. А на дворе стояла глубокая осень. Преследуя предмет своей страсти они орут, орут, орут. Орут, как оглашенные, до тех пор пока их, либо не обольют кипятком, либо не добьются своего. Вот так, глупо, вел себя и я.

Мало того, что я надоедал ей, своими просьбами, так я еще и принялся докучать ее родителям, дабы они повлияли на дочь. Они были в шоке, и от меня, и от нее, но ничего поделать не могли. Убедить ее выйти за меня замуж было невозможно, она упорно отказывалась быть моей женой, а желала оставаться любовницей.

Я проживу с тобою всю жизнь — говорила она мне — но рядом, как помнишь, тогда — в детстве. Когда мы ходили по разным дорожкам и смотрели издалека друг на друга. Не знаю, как ты, но я уже тогда точно тебя любила. Любила за то, что ты был единственный ребенок, который не пялился на меня с выражением: «Чего-то она такая?» А смотрел застенчиво и добро. Пройдут годы, ты успокоишься, остынешь, женишься, народишь детишек и, если, хоть раз вспомнишь обо мне и зайдешь, я буду несказанно рада. У меня будет повод для радости, если мы будем порознь! А если мы будем вместе у меня таких поводов не будет, поскольку я постоянно буду страдать от того, что отягощаю твою жизнь, ограничивая ее лишь собою.

Я уверял, клялся, стоял на коленях, в общем, вел себя не очень умно, а самое главное — не задумывался к чему это может привести. Любовное безумие затмило мой разум. Я забыл, а, вернее, не задумался, пребывая в эйфории любовных удовольствий, что имею дело с тяжело больной женщиной, женщиной, удел которой был страдать от рождения до самой смерти. Конечно, ее психика была надломлена и трезво рассудить она не могла.

Наконец, устав от моих глупых домогательств, она сказала мне — я подумаю.

На чем мы оба, на какой-то момент, успокоились. Я продолжал учиться, она сидела с книжкой у окна и, с безумной радостью, обхватывала руками мою шею, когда я, приходя, наклонялся к ней, чтобы поцеловать. Я заметил, что она стала намного страстней и отчаянней в наших отношениях, но не задумался об этом. Почему? Да потому, что был от этого безумно счастлив. Я не мог даже и предположить, что она задумала.

Приближался Новый Год. Шумный бестолковый праздник, на который по какой-то старинной глупой традиции всегда готовят очень много еды. Вот и ее мать на своей четырехметровой кухне развела такой сыр-бор, что продохнуть было нельзя. Она вошла туда, со словами — мама в квартире так душно от твоей готовки, что невозможно дышать. У меня трещит голова. Все окна заклеены, можно я приоткрою здесь левую створку?

Действительно, в их квартире одну створку кухонного окна не заклеивали на зиму, чтобы иметь возможность проветривать кухню. Матери было недосуг отвлекаться от плиты, поэтому она не обратила внимания на дочь. А та подошла, приоткрыла окно, отставила в сторону свои костыли, вдохнула свежий морозны воздух, посмотрела на темное (в те годы еще темное) московское небо и сказала: Как хорошо! Хочется дышать, дышать, дышать...

Открыла створку еще шире и высунулась на улицу...

Дальше был негромкий крик и ее не стало.

Седьмой этаж не оставил ей шансов на спасение, несмотря на глубокий снег под окном.

После того, как мне сообщили об этом, целых четыре дня выпали из моей памяти. На похороны я не пошел. То есть, я пошел, но свалился не дойдя до колькиного подъезда и меня притащил домой Ларискин отец, решив, что я пьян. Другого он и не мог предположить, поскольку сам весьма часто, напившись, валялся у нас во дворе.

В каком-то оцепенении я отправился сдавать зимнюю сессию. Зачем? Если я ничего не учил… Не знаю. Я чувствовал потребность что-либо делать, делать что-то тупое, однообразное, скучное, омерзительное, чтобы эта тупость заполнила мои мозги и вытеснила память о ней. А вместе с этим и притупила боль...