Вы, наверное, очень удивитесь, но я расскажу вам о страхах. Да, даже я, прожженный жизнью и умудренный опытом герой, чего-то боюсь. Возьмите газетку, никто ведь не знает, где выпадет повод обосраться.

Я боюсь, до сердца в пятках и души в заднице, самолетов. Я не могу, не представляю, как эта проклятая махина держится в воздухе, почему эта сука не падает, когда этому способствует абсолютно все, особенно кучка грешников внутри? Я стараюсь не думать о том, что снизу просто пиздец сколько километров, не анализировать, что отвалится и загорится первым, не моя ли хвостовая часть, я предпочту не заметить этого, поэтому накачиваюсь виски и отрубаюсь до конца полета.

Я не доверяю птицам, этим гадким, подлым созданиям. Старина Хичкок сделал свое черное дело и свернул мою беззащитную психику, как шею младенца. Голуби, цапли, волнистые попугаи – все они хотят меня убить, я в этом уверен. Даже после смерти эти ебучие куриные окорочка несут в себе смерть под эгидой мутировавшего гриппа.

Меня смущают врачи. Я не могу нормально относиться к человеку, скрывающемуся за марлевой повязкой. Мне навязчиво кажется, что под ней сейчас красуется живописная ухмылка, означающая одно: глупец, он даже не знает, что я ему вколол! Все эти таблетки, рецепты, карты – это все вселенский заговор против меня, никому не сделавшему зла мужчине тридцати с небольшим хуем лет.

А еще я боюсь одиночества, настоящего, гнетущего, а не такого, чтобы пострадать и забыть. Я не боюсь стать неинтересным, разучиться распространять охмуряющие феромоны моментального поражения, я не боюсь, что от меня отвернутся. Гораздо хуже – стать однообразным, настолько, что от каждого нового человека будешь получать одно и то же, так как отдаешь именно это. Я не хочу слышать одинаковые слова изо дня в день, ласкать единственную точку, бить посуду по приевшимся поводам. Мне необходимы новые ощущения, мои оголенные нервы – самая главная эрогенная зона, и херовый же я Дон Жуан, если стану непривлекателен для себя самого.