мой главный парижский трофей! книга о Chanel

МНе не стыдно признаться в том, что публикую ссылку на стихи Zойки без ее согласия (Я даже не спросила). Вот с такой я познакомилась поэтессой! :))

а вот и сам аффтар)

вот такая забавная фотография, с одной стороны, очевидно, неудача, а с другой, я не могу отделаться от чувства, что она мне нравится

ком в горле

течет куда-то за горизонт, за эту зиму в ритм "Весны" 5'nizza

меня прет от этой жизни

ну что же... без конца дорога... одна...дальше...туда, где это главное, возможно, и произойдет...

"У других я был в кабинете и в салоне, в опочивальне и в часовне.Она подпустила к сердцу. Я тоже грешен - у костра ее мученической любви грел я тихонько застывшие руки, трижды отрекшись от Бога. Со страхом глядел я на взлеты подбитой души, - птица с дробинкой, пролетит пять шагов и вновь упадет (...) Может быть, в тридцатом веке ученые будут спорить о значении сонета Вячеслава Иванова, но старый чудак, найдя в лавке полуистлевший томик, у огня, таящегося под пеплом, таким же жестом, как я, будет греть замерзшие руки, - отлюбившее и жаждущее еще любить, вечно любить, сердце."

Анна Ахматова:

Есть в близости людей заветная черта:
Ее не перейти влюбленности и страсти,
Пусть в жуткой тишине сливаются уста
И сердце рвется от любви на части.
И слово тут бессильно и года
Высокого и огненного счастья,
Когда душа свободна и чужда
Медлительной истоме сладострастья.
Стремящиеся к ней безумны, а ее
Достигшие поражены тоскою:
Теперь ты понял, отчего мое
Не бьется сердце под твоей рукою.

Время принадлежит сатане; его, как клубок, нечестивый носит в своем кармане, разматывая соответсвенно своему пониманию экономии, неуловимому для нас, и его приходится себе отвоевывать. Потому что если от Бога можно потребовать и даже получить вечность, то противоположное вечности - время - мы можем взять только у сатаны...

Павич "Хазарский словарь"

устойчивое желание смерти

сдохнуть

так

Руки... почти кончиками пальцев... подушечки живут и помнят тепло... немного болит... где-то внутри... сверху надавливаю на это чувству и говорю:"Не смей!"

пост

А я хочу, чтобы меня любили, чтобы говорили и заботились, держали за руку и читали книжки вслух, чтобы я всегда была уверена, что нужна и любима... а не как сейчас, когда я живу, либлю и отдаюсь

сена

такой: линии и точки

"...корабли имеют сердце и возможность выбирать, и погибая улыбаться..."

в котором нет одиночества

Вернулась из Парижа. Смотрю "старые" посты. Как будто и не я писала - такая зима. А я уже привыкла к этому красивому городу, в котором совсем нет снега. Подлетая к Москве, смотрела в окно и не могла понять, почему от фонарей такой нечеткий свет на асфальте: то ли у меня что-то со зрением, то ли это стекло такое. А потом вспомнила - это снег.
Вернулась как будто из другой, СВОЕЙ жизни в какую-то не свою. Я по-настоящему влюбилась в Париж, влюбилась в прогулки с камерой в полнейшем одиночестве, влюбилась в себя, готорящую по-французски, как я всегда и мечтала. Я даже не знаю, откуда я вспомнила слова и предложения. Почему я говорила на этом языке, почти не стесняясь.
Там очень-очень хорошо. Я поняла, что мне снился Париж, что я там хотела бы жить, несмотря на этих опереточных французов, которые не вызывали у меня ничего кроме усмешки. Да, они несерьезно-опереточные.
В Париже не ощущаешь такого одиночества, как тут, в Москве. Когда заходишь в кафейню, тебе кричат через весь зал:"Bonjour!"А через 15 минут в кафейне начинает казаться, что все дружно выкрикивают приветствие, страраясь перекричать друг друга.
Вне времени. Вне моих мыслей, тех, которые так давят. Я там не плакала ни разу. Прилетела - и тут же расплакалась. Ну почему?

вспомнила утром про эту сказку. вот:

В этот день царю вырвали зуб. Он сидел печальный, теребил мантию и смотрел мимо шута, который делал все возможное.

- Бум-бум-бум-бум-бум! - говорил шут, ударяя бубном в наиболее неприличные участки своего тела. - Бум-бум! Смейся, царь! Неужто не смешно?
- Смешно, Сеня. - грустно отвечал царь. - Повешу я тебя, Сеня.
- Смотри, царь! - шут проглотил шарик, напрягся, снял штаны и вынул целеньким.
- Свинья ты, Сеня. - сказал царь. - Пять лет тебя держу, и все пять лет ты одним шариком пользуешься.
- А сам? - помолчав, спросил шут.
- Чего сам? - не понял царь.
- Бумаги туалетной из Голландии понавыписывал и указы на ней строчишь! - ехидно сказал шут. Бубенчики его обидно зазвенели. - Импортер! Поливку огородов кто спьяну запретил? Перед послами на полу кто растянулся? Корону в дырку кто уронил?

Царь молчал. Правда не колола ему глаза, так как челюсть болела сильнее. Но шут выступил с критикой и обязан был за нее поплатиться.

Этим же вечером шута хоронили. За гробом шел безутешный царь. В руках его была затасканная подушечка с наградами. Наград было много, все больше прищепки и пуговицы, среди которых единственная собачья медаль смотрелась орденом. Сзади плелись с постными рожами знать, воины, круглолицее от постоянного радения духовенство и обезумевшая от корсета царица. Шут лежал в гробу серьезный и вполголоса давал последние советы.
- Державу бди! - бормотал он, капая свечкой на руки. - Врагов - в шею! Лучшее - детям! Запомнил?
- Помню! - рыдая, говорил царь. - Один ты у меня был! Один! Что же это, люди?! Лучших хороним! Лучших!!
- Спасибо. - всхлипывал шут, сморкаясь в саван. - Мог бы и при жизни.

За околицей царь ткнул пальцем в первую попавшуюся яму.
- Здесь!

Шута вывалили из гроба. Он скатился в яму, знать сняла шапки, воины посуровели, духовенство икнуло.

- Прощай, друг! - скорбно сказал царь.
- Прощаю. - пробурчал шут, устраиваясь щекой на венке.
- Салют! - скомандовал царь. Воины пальнули. Духовенство с испугу бабахнуло еще громче. Царица поморщилась, но от обморока воздержалась. Царь бросил на спину шуту горсть земли, задумчиво поглядел на звезды, и процессия удалилась.

А шут поворочался в могиле, помолился за упокой и заснул. Впереди была бурная ночь. Ему предстояло воскреснуть, явиться во дворец в объятия ошалевшего от радости царя, напиться с ним до зеленых соплей и маленьких чертей, которых видели оба и оба не боялись, и всю ночь орать с колокольни похабные песни. Царь же, несмотря на лета, был еще очень бодрый мужик и после пятнадцати ковшиков целых два часа мог стоять на четвереньках и материться в рифму. Шуту отставать было не положено. Поэтому он тихо спал и набирался сил.