Впервые я увидел её в
полупустом вагоне метро на
фоне стен , исписанных арабо-
французскими
стихами .«Наверное, она
красива», — думал я, не сводя
глаз с того места, где из-
закнижной обложки вот-вот
должно было показаться её
лицо . Она читала Вольтера.
Мы ехали уже несколько
минут , я смотрел в её сторону
так, будто пытался увидеть
сквозь преграду, но, к
сожалению, я не рентген, а
она никак не хотела отнять
книгу от лица . Спустя секунды,
когда на очередной остановке
открылись двери ,
онаогляделась и на мгновенье
посмотрела в мою сторону
поверх книги . Я поймал
еёвзгляд. Всё. На этом занавес
был вновь задернут, и я
продолжил глазеть
накнижную корку : «Бог и
люди. Вольтер».
Мы подъехали к следующей
станции , и я ещё пристальнее
посмотрел в её сторону.Но
двери открылись, закрылись,
поезд тронулся, а книга
оставалась на месте.«Где-то
ты должна будешь выйти», —
подумал я, и стал терпеливо
ждать.
В какой-то момент, уже после
того, как я проехал свою
остановку, и поездподходил к
станции «Опера», в
противоположном конце
вагона повздорили
дваалжирца . Один из них
держал в руках бумажник и
что -то кричал во все
горло.Возможно, тот, что
молчал, пытался выудить
кошелек у второго, был
пойман споличным и
выслушивал нотацию о том,
что такое есть землячество, и
как этонехорошо — красть у
брата своего . А может, они оба
были карманниками, и тот,что
постарше, отчитывал
молодого: мол, один кошелек
за весь день — это
слишкомскудная добыча, и
потому будешь сегодня на
сухом пайке . Пока я решал
для себяэту дилемму, вагон
остановился, я обернулся, и её
уже не было.
Я бросился к закрывающимся
дверям , с трудом
протолкнулся наружу,
метнулся вверхпо лестнице к
Гранд Опера , огляделся,
забежал обратно, пробежал
по переходу...— бесполезно,
её уже нигде не было. Она
растаяла, не оставив следа.
Весь день до этого я шатался
по блошиному рынку на Порт
де Клиньянкур в
поискахлитографий для Анри
— моего работодателя . Он
держал небольшую галерею,
вкоторой почти не было
продаж , запасники его были
забиты эстампом, но он
всеравно жаждал новых
покупок . «Придет время», —
говорил он, — «и ты
удивишьсятому, как быстро
опустеет наш склад». Моя
задача была в том, чтобы
собрать всеработы русских
эмигрантов начала 20 века,
какие только можно было
найти участных продавцов и
на рынках вокруг Парижа .
Сегодня я ничего не нашел.
Стараягалеристка из
Швейцарии , правда, обещала
мне привезти несколько
отпечатковКандинского и
Ходосевич -Леже, но только
«через неделю-другую». «Что
ж, вряд либум, которого
терпеливо ждет Анри,
произойдет раньше этого», —
подумалось мне.Как бы ни
было, день был потрачен
впустую.
А вечер мне испортили
Вольтер и два беспокойных
алжирца . Как обычно в
такомнастроении, я решил
идти домой пешком. Поздним
январским вечером, под
мокрымснегом, на грани
заморозков, от Оперы до Рю
де Мессажри. Пешком.
Стоял первый ясный день
марта . Анри пораньше закрыл
галерею и мы устроили
себепраздник весны в
ближайшем бульварном кафе
( все равно покупателей ждать
неприходилось). И, как
обычно, после обеда я решил
прогуляться по городу.
Пройдячерез весь Латинский
квартал , я перебрался на
правый берег и сам не
заметил ,как дошел до самой
площади Бобур. «Ну уж
дошел, так дошел», —
подумалось мне, ия решил
пройтись по музею в Центре
Помпиду . (Каким бы нелепым
ни казалось этоздание, его
содержимое стоило того,
чтобы потратить здесь
добрых пару часов .)Весной, в
начале туристического сезона
у Центра всегда толчея , и мне
предстоялаочередь из
нескольких десятков человек.
И вот я стою, подтанцовываю
под мелодию здоровенных
туб , в которые
дуютздоровенные африканцы
( точнее говоря, переминаюсь
с ноги на ногу, потому чтовсе-
таки март, а не май на дворе).
И вдруг на самом нелепом па
я встречаюсьвзглядом с
девушкой , стоящей внутри
музея прямо перед
витражным стеклом.
Онастоит, как вкопанная,
смотрит на меня, будто мы
знакомы, а потом отводит
взгляди быстрым шагом
уходит прочь к лестнице.
Следующие пятнадцать
секунд я медленно понимаю,
что она — та самая
читательницаВольтера с
метро Опера , которая
испортила мне один
январский вечер и
заняламысли ещё на
несколько недель . Под
недовольный гул я
проталкиваюсь к дверям
внеочереди , и без билета
пробегаю к музейным залам.
Проношусь вверх по
лестницемимо контролера —
в холле её нет , пролетаю
библиотеку — нет, врываюсь
ккубистам — нет, к
импрессионистам — снова
нет , к инсталляциям
обкуренныхавангардистов —
и здесь её нет .
Охрана нагнала меня у
лестницы на пятом этаже и за
пять минут расспросила
обовсем на свете . Они,
кажется, поверили в мою
историю, но войти в
положение незахотели (тоже
мне, самая романтичная нация
на свете). Через несколько
минут яуже спускался вниз по
эскалатору с внешней
стороны здания . В
сопровождениипятерых.
Еду в отчаянье. За стеклом
ютятся туристы, молодые
художники,
студенты.Проезжаю пятый
этаж, четвертый, библиотеку с
кучей никому ненужных книг,
ивдруг в проходе на втором
этаже вижу ее силуэт ! Она
стоит боком, болтает по
телефону и подтанцовывает.
«Стоп, это же мой танец!» — я
кричу, стучу, но онане
слышит. Эскалатор
предательски спешит увезти
меня от этого стекла , вот
явижу её последнее
мгновенье снизу вверх и…
всё , занавес задернут. Я
почтидоехал до земли, бежать
обратно вверх бесполезно —
запаникуют ,
остановят,арестуют, и тогда я
её уже точно не найду.
Поскольку путь в музей мне
был заказан на месяц вперед,
я подумал, что подождуее
снаружи. Запасся кофе,
круассаном, укутался в пальто
и занял позицию
наступеньках прямо напротив
входа в Помпиду . Памятуя о
январской истории, я
сразурешил, что никакие
алжирцы меня на этот раз не
отвлекут , и поэтому уставился
вдверь.
Вот пошли какие-то
гранжеватые студенты
( наверное, будущие
искусствоведы изСорбонны),
за ними несколько китайцев
( оказывается, они приезжают
в Париж нетолько ради сумок
с монограммами ), потом ещё
студенты, а потом… потом я
уснул.Да-да, промозглым
мартовским вечером на
ступеньках площади Бобур с
кружкой кофев руках . Взял и
уснул. А когда я проснулся, из
музея уже уходили
смотрители .
Этим летом жара в Европе
стояла неимоверная . Старики
ходили с зонтиками
наголовах , по улицам сновало
вдвое меньше народу, чем
обычно. Легендарные
летниеверанды парижских
кафе пустовали , потому что
все рвались внутрь да
поближе ккондиционерам, и
даже африканцам с площади
Бобур , дующим в
здоровенные тубы,кажется,
было жарко. А мне такая
погода была по душе.
Поскольку все
кругомвалялись в
полуобмороке , день выдался
свободным, и я пошел в
мечеть.
Знаете, куда неминуемо
выходит человек, идущий к
соборной мечети по
бульваруСан Джерме? На
площадь Мухаммеда V. Вот
так, ничего не подозревая,
идешь по улицекатолического
святого и оказываешься на
площади с мусульманским
именем — первыедесять раз
меня это очень забавляло .
В мечети я встретил Ахмада —
земляка Мухаммада V —
марокканца, который помогал
мне восстановить впамяти
правила чтения на арабском
языке и те немногочисленные
суры Корана ,которые я знал
наизусть. Еще он пытался
методом от обратного
определить историюмоего
происхождения . Каждую
пятницу в течение первых
двух -трех месяцев, мы сним
обходили прихожан мечети и
каждому он говорил : «Ахи,
попробуй, поговори сэтим
парнем, узнаешь ли ты его
язык?». Никто так и не узнал,
зато я прославилсяна всю
мечеть , как человек из
ниоткуда.
Мой французский был
слишком скуден для выходца
из колонии , я говорил
наанглийском с явным
акцентом , и русский язык для
меня тоже был чужим —
таксказал профессор
славистики , навещавший
меня в госпитале по просьбе
врачей . Ещеодин язык, на
котором я говорил чаще всего
во сне , окружающим был
неизвестен.Фарси, арабский,
несколько тюркских, даже
баскский — мы тогда
перебрали добруюдюжину
языков , но не преуспели.
Конечно, если бы я
задержался в госпитале
ещена неделю -другую, что-
нибудь выяснилось бы, но там
было слишком душно.
Ахмад говорил мне: «Если ты
в целом Париже за три месяца
не нашел ни одногоземляка ,
значит, ты родом из Рая».
Однажды он подвел меня к
турку , мяснику ссоседней
улицы, и тот сказал, что знает,
на каком языке я говорю.
Вернее, онклялся и божился,
что слышал этот язык в
Стамбуле еще до того , как
вместе сродителями переехал
во Францию . В следующую
пятницу он привел в мечеть
своегосовсем старого отца ,
который подтвердил слова
сына : «Их было три семьи.
Когдаэти люди поселились на
нашей улице , только
начинали ходить слухи про
войну сАнглией ».
Кто мог поселиться в Турции
на закате Османской империи?
В тот же вечер яперемерил
все балканские языки , но ни
один не подошел, и я бросил
поиски:«Придет время, и все
прояснится по воле Аллаха».
Мы посидели с Ахмадом,
вспоминая самые нелепые
истории наших
лингвистическихэкспериментов,
и перед тем, как попрощаться,
я решил рассказать ему
историю продевушку , которая
дважды ускользнула от меня.
Она была в платке, может, я
смогбы ее найти в мечети?
Ахмад рассмеялся и ответил:
«Брат мой, для тебя я готовна
все, но как ты себе
представляешь нас с тобой,
выискивающих твою
невестусреди девушек,
выходящих с пятничной
молитвы ?». Мне и без того
стало неудобноот
собственной нелепой идеи, но
он продолжил: «Аллах, Он
всевидящ, только вотбратья-
прихожане вряд ли оценят
наши усилия . Ты же говоришь,
она читалаВольтера, легче и
безопаснее ее будет найти
где -нибудь в Сорбонне». Мы
от душипосмеялись, и я ушел
прочь.
В течение следующих
нескольких недель я почти
каждый день проезжал метро
Опера ,через день бывал на
площади Бобур, несколько
раз бродил по музею
Помпиду ,невольно
вглядываясь в лица
окружающих .
Затем я понемногу забыл о
своей незнакомке и ничем
особенныv не интересовался.
В этовремя Анри стал
раздумывать о том , не
закрыть ли ему галерею, а я
стал все чащепотерянный
бродить по городу . И все это,
как назло, в начале осени —
тоска быладикая. Я несколько
раз захаживал в госпиталь, в
библиотеку, пытаясь
узнатькакие-нибудь новости о
своем языке. С течением
времени становилось все
сложнееждать с моря погоды,
хотелось наконец отыскать
корни , найти кого-нибудь,
ктоговорит на одном со мной
языке , но надолго меня не
хватало — становилось
душно ,как тогда, в самом
начале.
Зато в очередной беседе с
доктором я впервые узнал о
том , как меня нашли.
Оказывается,перед тем, как
упасть без сознания и памяти
в Люксембургском саду , я
прошел неменьше трехсот
миль по Парижу без еды и
воды . Доктор считал, что в
какой-томомент я по
неизвестной причине вдруг
забыл , кто я есть, откуда и
куда иду.Иными словами я
забыл все, и просто потерялся
в городе, потому и
бродилбесцельно, пока не
выбился из последних сил.
(Наверное, оттуда и взялась
мояпривычка к бесконечным
променадам .)
В один день в середине
октября мне позвонила Ани —
галеристка с Порт
деКлиньянкур , та самая, что
так и не довезла мне
Кандинского и мадам Леже.
Онапопросила о встрече, а я
ответил, что мне уже
неинтересно, что я все купил,
чтомне нужно было. Но Ани
была настойчива: «У меня к
Вам очень
интересноепредложение», —
повторяла она с нарочито
женевским акцентом .
На следующий день мы
встретились в «Ротонде», и
она рассказала мне, что к
нейприезжал некий русский
коллекционер , который хочет
инвестировать
« серьезныеденьги» в
произведения российских
художников -эмигрантов
первой волны — техсамых,
чьи полотна, гуаши и
литографии я скупал для Анри
каждую неделю втечение
нескольких месяцев , и
которыми наше хранилище
было забито доверху .Лукавя,
как настоящий торговец
искусством , я ответил, что у
нас естьпара-тройка
подходящих работ, и что Ани
сможет получить три
процента агентских .
Анри был в шоке. Через
неделю за день мы продали
все , кроме трех картин,
двухлитографий и одной
мозаики Андре Ланского (и те
были оставлены ради
приличия ,чтобы стены в
галерее не остались совсем
голыми ).
«Русский коллекционер» Ани
оказался грузинским рантье и
книгоиздателем
ЗвиадомИоселиани . Он
понимал, что заплатил три
цены за наш склад, но
радовался,кажется, не
меньше, чем Анри. Мало
понимавший в искусстве, но
много знавший оденьгах, он,
определенно, имел большие
планы на свою коллекцию.
После сделкимы, как бы
обсуждая художественные
достоинства мазни Ланского,
познакомилисьпоближе.
Когда выяснилось, что мы
владеем русским языком,
Звиад спросил:«Откуда ты
родом?». Мой больной
вопрос,Что я мог ответить? —
«Это длиннаяистория».
Будучи, по всей видимости,
человеком тактичным, мой
новый знакомыйпоменял
тему разговора и пригласил
меня на ужин в честь своего
новогоприобретения .
Стоял дождливый осенний
вечер , я думал обо всем на
свете, безуспешно
пыталсявспомнить что-нибудь
из прошлого или
спланировать что-нибудь на
будущее.Единственное, что
пришло в голову — это
поехать по миру , по любому
маршрутунаугад и, может
быть, в какой-нибудь точке
мира найти людей, которые
говорилибы на одном языке
со мной . Так я обрел бы
корни, нашел бы самого себя,
наполнилбы эту
невыносимую внутреннюю
пустоту . Уставший от этих
мыслей, я собрался ипоехал к
Звиаду.
Здесь был великосветский
раут , который не очень-то мне
подходил. В
своейсознательной жизни я
еще не бывал на таких .
Пришлось знакомиться с
совершеннонеинтересными
людьми просто из
вежливости , делать вид, что я
в восторге отвкуса морских
гадов и долго объяснять , что
вино я не пью. «Даже
грузинское».
«Друзья, позвольте мне
объявление», — за столом
заговорил Звиад. Весной
следующегогода он
собирался открыть в Париже
аукционный дом , о котором
рассказывал сзаведомым
восторгом . «Но есть одна
загвоздка — никак не могу
придуматьназвание », — он
посмотрел на гостей с
выражением вопроса на лице.
Всепереглядывались, делая
вид, что их не на шутку
озаботила проблема Звиада,
номолчали. Я не очень люблю
неловкие немые сцены.
Просто чтобы нарушить
тишину яспросил : «Пиросмани
— не думали?».
Где-то в стороне тут же
зазвучал девичий голос:
«Точно, Пиросмани,
НикоПиросмани — как
красиво !». «Великолепно!» —
вскрикнул Звиад, — «Какое
название— «Аукционный дом
Пиросмани»!». А я в это время
оглянулся в ту сторону,
откудабыла поддержана моя
скромная инициатива , и
увидел ее. Ту самую девушку,
чточитала Вольтера в метро и
передразнивала мой танец в
холле Помпиду . «Это
моядочь», — сказал Звиад, —
«Подойди, Соломе». Я опешил.
Через мгновенье, отставив в
сторону бокал, вперед вышла
высокая смуглаядевушка, она
схватила за руку мою
незнакомку и поволокла ее за
собой . И чемближе они
подходили, тем больше
запутывались мои мысли. Вот,
наконец, онистояли передо
мной: «Соломе, очень
приятно», — быстро
проговорила та, что
шлавпереди, — «А это моя
подруга, ее зовут Мадина».
Звиад продолжил: «Мы
оченьдружны с отцом
Мадины , он сейчас на родине».
Я несколько секунд
растерянно молчал , а потом
сказал что-то, вроде: «О-
оченьприятно». «Соломе,
доверяю гостя тебе», —
сказал Звиад и пошел
приниматьпоздравления с
учреждением «Аукционного
дома Пиросмани».
Соломе и Мадина смотрели
друг на друга , а я смотрел на
Мадину. Это была ещеодна
немая сцена, которую просто
необходимо было прервать:
«Ты меня помнишь,Мадин?»
— я тревожно улыбнулся.
«Хех, „Мадин”», — засмеялась
дочь Звиада, — «Не„Мадин”,
„Мадина”». В этот момент я
увидел в глазах моей
вчерашней незнакомки,а
теперь вроде как знакомой,
искру неподдельного
любопытства . Она как
будтодолго не решалась
подать голос , но через
секунды собралась с духом и
спросила :«Вайнаьх ва хьо?».
Я никогда не слышал ничего
прекраснее этих трех слов .
Она говорила на моем языке…
