Яков Кротов
СВОЙСТВА БЕЗ ЧЕЛОВЕКА


ЖАЛОСТЛИВОСТЬ

Жалостливость есть механизм, осуществляющий болезненный симбиоз раба и рабовладельца - иждивенчество. Обнажён этот механизм там, где обнажена несвобода - например, в концлагере смерти. Примо Леви (Человек ли это? М., 2001) отмечает, что здесь выживали - кроме придурков и капо - те, кто били на жалость. Ему это было внове, но для архаических культур это не новость. Их система социальной поддержки основана на поощрении жалости: нуждающийся должен просить, "давя на жалость", не рапортуя о своих проблемах, а раздувая их до мировой катастрофы. Если сдохла овца, надо говорить, что погибло все стадо, жена и дети.

Система не рассчитана на помощь тем, у кого сдохла одна овца - и не потому, что система жестокая, а потому, что она скудная ресурсами. Помогающий знает, что просящий лжет, и вознаграждает просящий именно красоту лжи. Он покупает себе роман о чужой беде и хочет, чтобы роман этот был изрядно сочинен.

Впрочем, жалующемуся никогда не дадут столько, чтобы он смог подняться со дна - это все равно, что заплатить за один экземпляр понравившегося романа миллион долларов, да еще не автору, а издателю. Издатель попросту купит себе виллу на берегу моря и почиет от праведных трудов. В этом смысле система, ставящая жалость выше рассудка, свободы и творчества, очень безжалостна. А безжалостность демократии, столь очевидная, лучше помогает людям, к тому же не поощряет гордыни ни нуждающегося, ни дающего.

Россия со времен революции стала бесконечно наращивать число людей, вызывающих жалость. Правда, эти люди хотя бы выжили - миллионы просто погибли, но к погибшим не испытывали и не испытывают жалости, к ним как раз безжалостны, жалость рабов носит сугубо материалистический характер. Жалость - под ложным именем доброты - выходит на первое место в этике, безжалостно искажая или истребляя все остальные добродетели. Одновременно все кричат о себе как о добром человеке, друг о друге - как о злых людях, и при этом люди гибнут именно потому, что это даже не архаическая система, даже не концлагерь, а просто хаос, первобытный хаос, в котором каждый сам себе и надзиратель, и зондеркомманда, и заключенный.

Революция, исходившая из ресентимента: "А паразиты никогда!" привела к созданию общества взаимного паразитизма. Леви так описывал героя жалости (или, коли уж угодно, жалостливости):

"Как паразитирущий в жирных волосатых гусеницах ихневмон способен одним точным уколом в жизненно важный центр парализовать свою жертву, так и Генри достаточно одного взгляда, чтобы выбрать нужный объект, подходящего донора ... Потом он заводит короткий разговор, обязательно на родном языке "объекта", который слушает с возрастающей симпатией, сочувствует судьбе несчастного юноши, и скоро уже его можно брать голыми руками" (С. 118).

Можно было бы пожалеть того, кто жалеет бьющего на жалость, но ведь в данном случае сравнение - лишь сравнение. Бьющий на жалость не убивает, он даже и бьёт-то фигурально. Вообще же бьют его, он забит в рабство как в колодки, забит в нищету. Кто не хочет утонуть в слезах жалостливости, должен освободить ближнего и освободиться самому от рабов. А если на жалость бьёт товарищ по рабству... Впрочем, это как раз проблемы не составляет, крепостные редко бывают сентиментальны, если к тому нет особых причин.