Я намеревался пообедать и остановился, озираясь, где здесь ресторан. Около меня мгновенно возник портье.
– К вашим услугам, – нежно прошелестел он. – Автомобиль? Ресторан? Бар? Салон?
– Какой салон? – Полюбопытствовал я.
– Парикмахерский салон. – Он деликатно взглянул на мою прическу. – Сегодня принимает мастер Гаоэй. Усиленно рекомендую.
Я вспомнил, что Илина назвала меня, кажется, патлатым першем, и сказал: «Ну что ж, пожалуй». – «Прошу за мной», – сказал портье. Мы пересекли вестибюль. Портье приоткрыл низкую широкую дверь и негромко сказал в пустоту обширного помещения:
– Простите, мастер, к вам клиент.
– Прошу, – произнес спокойный голос.
Я вошел в салон. В салоне было светло и хорошо пахло, блестел никель, блестели зеркала, блестел старинный паркет. С потолка на блестящих штангах свисали блестящие полушария. В центре зала стояло огромное белое кресло. Мастер двигался мне навстречу. У него были пристальные неподвижные глаза, крючковатый нос и седая эспаньолка. Больше всего он напоминал пожилого, опытного хирурга. Я робко поздоровался. Он коротко кивнул и, озирая меня с головы до ног, стал обходить меня сбоку. Мне стало неуютно.
– Приведите меня в соответствие с модой, – сказал я, стараясь не выпускать его из поля зрения. Но он мягко прижал мой рукав и несколько секунд дышал за моей спиной, бормоча: «Несомненно… Вне всякого сомнения…» Потом я почувствовал, как он прикоснулся к моему плечу.
– Несколько шагов вперед, прошу вас, – сказал он строго. – Пять-шесть шагов, а потом остановитесь и резко повернитесь кругом.
Я повиновался. Он задумчиво разглядывал меня, пощипывая бородку. Мне показалось, что он колеблется.
– Впрочем, – сказал он неожиданно, – садитесь.
– Куда? – Спросил я.
– В кресло, в кресло, – сказал он.
Я опустился в кресло и смотрел, как он снова медленно приближается ко мне. На его интеллигентнейшем лице вдруг появилось выражение огромной досады.
– Ну как же так можно? – Произнес он. – Это же ужасно!..
Я не нашелся что ответить.
– Сырье… Дисгармония… – Бормотал он. – Безобразно… Безобразно!
– Неужели до такой степени плохо? – Спросил я.
– Я не понимаю, зачем вы пришли ко мне, – сказал он. – Ведь вы не придаете своей внешности никакого значения.
– С сегодняшнего дня начинаю придавать, – сказал я.
Он махнул рукой.
– Оставьте!.. Я буду работать вас, но… – Он затряс головой, стремительно повернулся и отошел к высокому столу, уставленному блестящими приборами. Спинка кресла мягко откинулась, и я оказался в полулежачем положении. Сверху на меня надвинулось большое полушарие, излучающее тепло, и сотни крошечных иголок тотчас закололи мне затылок, вызывая странное ощущение боли и удовольствия одновременно.
– Прошло? – Спросил мастер, не оборачиваясь. Ощущение исчезло.
– Прошло, – ответил я.
– Кожа у вас хорошая, – с некоторым удовольствием проворчал мастер.
Он вернулся ко мне с набором необыкновенных инструментов и принялся ощупывать мои щеки.
– И все-таки Мироза вышла за него, – сказал он вдруг. – Я ожидал всего, чего угодно, но только не этого. После того как Левант столько сделал для нее… Вы помните этот момент, когда они плачут над умирающей Пини? Можно было держать любое пари, что они вместе навсегда. И теперь, представьте себе, она выходит за этого литератора.
У меня есть правило: подхватывать и поддерживать любой разговор. Когда не знаешь, о чем идет речь, это даже интересно.
– Ненадолго, – сказал я уверенно. – Литераторы непостоянны, уверяю вас. Я сам литератор.
Его пальцы на секунду замерли на моих веках.
– Это не приходило мне в голову, – признался он. – Все-таки брак, хотя и гражданский… Надо не забыть позвонить жене. Она была очень расстроена.
– Я ее не понимаю, – сказал я. – Хотя мне всегда казалось, что Левант сперва был влюблен в эту… В Пини.
– Влюблен? – Воскликнул мастер, заходя с другого бока. – Ну, разумеется, он любил ее! Безумно любил! Как может любить только одинокий, всеми отвергнутый мужчина!
– И поэтому совершенно естественно, что после смерти Пини он искал утешения у ее лучшей подруги…
– Подруги… Да, – сказал одобрительно мастер, щекоча меня за ухом. – Мироза обожала Пини. Это очень точное слово: именно подруга! В вас сразу чувствуется литератор. И Пини тоже обожала Мирозу…
– Но заметьте, – подхватил я. – Ведь Пини с самого начала подозревала, что Мироза неравнодушна к Леванту.
– О, конечно. Они необычайно чутки к таким вещам. Это было ясно каждому, моя жена сразу обратила на это внимание. Я помню, она подталкивала меня локтем каждый раз, когда Пини садилась за кудрявую головку Мирозы и так лукаво, знаете ли, выжидательно поглядывала на Леванта…
На этот раз я промолчал.
– Вообще я глубоко убежден, – продолжал он, – что птицы чувствуют не менее тонко, чем люди.
Ага, подумал я и сказал:
– не знаю, как птицы вообще, но Пини была гораздо более чуткой, чем, может быть, даже мы с вами.
Что-то коротко прожужжало у меня над макушкой, слабо звякнул металл.
– Вы говорите слово в слово как моя жена, – заметил мастер. – Вам, наверное, должен нравится Дэн. Я был потрясен, когда он сумел сработать бункин этой японской герцогине… Не помню ее имени. Ведь никто, ни один человек не верил Дэну. Сам японский король…
– Простите, – сказал я. – Бункин?
– Да, вы же не специалист… Ну вы помните тот момент, когда японская герцогиня выходит из застенка. Ее волосы, высокий вал белокурых волос, украшенных драгоценными гребнями…
– А-а, – догадался я. – Это прическа!
– Да, она даже вошла на время в моду в прошлом году. Хотя настоящий бункин у нас могли делать единицы… Как и настоящий шиньон, между прочим. И конечно, никто не мог поверить, что Дэн с обожженными руками, полуослепший… Вы помните, как он ослеп?
– Это было потрясающе, – проговорил я.
– О-о, Дэн был настоящий мастер. Сделать бункин без электрообработки, без биоразвертки… Вы знаете, – продолжал он, и в голосе его послушалось волнение, – мне сейчас пришло в голову, что Мироза должна, когда расстанется с этим литератором, выйти не за Леванта, а за Дэна. Она будет вывозить его в кресле на веранду, они будут слушать при луне поющих соловьев… Вместе, вдвоем…
– И тихо плакать от счастья, – сказал я.
– Да… – Голос мастера прервался. – Это будет только справедливо. Иначе я просто не знаю… Иначе я просто не понимаю, к чему вся наша борьба… Нет, мы должны потребовать. Я сегодня же пойду в союз.
Я снова промолчал. Мастер прерывисто дышал у меня над ухом.
– Пусть бреются в автоматах, – сказал он вдруг мстительно. – Пусть ходят, как ощипанные гуси. Мы дали им попробовать однажды, что это такое, посмотрим теперь, как это им понравилось.
– Боюсь, это будет непросто, – сказал я осторожно, потому что ничего не понимал.
– А мы, мастера, привыкли к сложному. Непросто! А когда к вам является жирное чучело, потное и страшное, и вам нужно сделать из него человека… Или по крайней мере нечто такое, что в обыденной жизни не отличается от человека… Это что, просто?! Помните, как сказал Дэн? «Женщина рождает человека раз в девять месяцев, а мы, мастера, делаем это каждый день». Разве это не превосходные слова?
– Дэн говорил о парикмахерах? – Спросил я на всякий случай.
– Дэн говорил о мастерах! «На нас держится красота мира,» – говорил он. И еще, помните? «Для того чтобы сделать из обезьяны человека, Дарвину нужно было быть отличным мастером».
Я решился сдаться и признался:
– Вот этого я уже не помню.
– А вы давно смотрите «Розу салона»?
– Да я совсем недавно приехал.
– А-а… Тогда вы много потеряли. Мы с женой смотрим эту историю уже седьмой год, каждый вторник. Мы пропустили только один раз: у меня был приступ, и я потерял сознание. Но во всем городе только один человек не пропустил ни разу – мастер Миль из центрального салона.
Он отошел на несколько шагов, включил и выключил разноцветные софиты и вновь принялся за дело.
– Седьмой год, – повторил он. – И теперь представьте себе: в позапрошлом году они убивают Мирозу и бросают Леванта в японские застенки пожизненно, а Дэна сжигают на костре. Вы можете себе это представить?
– Это невозможно, – сказал я. – Дэна? На костре? Правда, Бруно тоже сожгли на костре…
– Возможно… – Нетерпеливо сказал мастер. – Во всяком случае, нам стало ясно, что они хотят быстренько свернуть программу. Но мы этого не потерпели. Мы объявили забастовку и боролись три недели. Миль и я пикетировали парикмахерские автоматы. И должен вам сказать, что значительная часть горожан нам сочувствовала
– Еще бы, – сказал я. – И что же? Вы победили?
– Как видите. Они прекрасно поняли, что это такое, и теперь телецентр знает, с кем имеет дело. Мы не отступили ни на шаг, и если понадобится – не отступим. Во всяком случае, теперь по вторникам мы отдыхаем, как встарь – по-настоящему.
– А в остальные дни?
– А в остальные дни ждем вторника и гадаем, что ожидает нас, чем вы, литераторы, нас порадуете, спорим и заключаем пари… Впрочем, у нас, мастеров, не так много досуга.
– Большая клиентура, вероятно?
– Нет, дело не в этом. Я имею в виду домашние занятия. Стать мастером нетрудно, трудно оставаться мастером. Масса литературы, масса новых методов, новых приложений, за всем надо следить, надо непрерывно экспериментировать, исследовать, и надо непрерывно следить за смежными областями – бионика, пластическая медицина, органика… И потом, вы знаете, накапливается опыт, появляется потребность поделиться. Вот мы с Милем пишем уже вторую книгу, и буквально каждый месяц нам приходится вносить в рукопись исправления. Все устаревает на глазах. Сейчас я заканчиваю статью об одном малоизвестном свойстве врожденно-прямого непластичного волоса, и вы знаете, у меня практически нет никаких шансов оказаться первым. Только в нашей стране я знаю трех мастеров, занятых тем же вопросом. Это естественно: врожденно-прямой непластичный волос – это актуальнейшая проблема. Ведь он считается абсолютно неэстетируемым. Впрочем, вас это, конечно, не может интересовать. Вы ведь литератор?
– Да, – сказал я.
– Вы знаете, как-то во время забастовки мне случилось пробежать один роман. Это не ваш?
– Не знаю, – сказал я. – А о чем?
– Н-ну, я не могу сказать вам совершенно точно… Сын поссорился с отцом, и у него был друг, этакий неприятный человек со странной фамилией… Он еще резал лягушек.
– Не могу вспомнить, – соврал я. Бедный Иван Сергеевич!
– Я тоже не могу вспомнить. Какой-то вздор. У меня есть сын, но он никогда со мной не ссорится. И животных он никогда не мучает… Разве что в детстве…
Он снова отступил от меня и медленно пошел по кругу, оглядывая. Глаза его горели. Кажется, он был очень доволен.
– А ведь, пожалуй, на этом можно закончить, – проговорил он.
Я вылез из кресла. «А ведь неплохо… – Бормотал мастер. – Просто очень неплохо». Я подошел к зеркалу, а он включил прожекторы, которые осветили меня со всех сторон, так что на лице совсем не осталось теней. В первый момент я не заметил в себе ничего особенного. Я как я. Потом я почувствовал, что это не совсем я. Что это гораздо лучше, чем я. Много лучше, чем я. Красивее, чем я. Добрее, чем я. Гораздо значительнее, чем я. И я ощутил стыд, словно умышленно выдавал себя за человека, которому в подметки не гожусь…
– Как вы это сделали? – Спросил я вполголоса.
– Пустяки, – ответил мастер, как-то особенно улыбаясь. – Вы оказались довольно легким клиентом, хотя и основательно запущенным.
Я как Нарцис стоял перед зеркалом и не мог отойти. Потом мне вдруг стало жутко. Мастер был волшебником, и волшебником недобрым, хотя сам, наверное, и не подозревал об этом. В зеркале, озаренная прожекторами, необычайно привлекательная и радующая глаз, отражалась ложь. Умная, красивая, значительная пустота. Нет, не пустота, конечно, я не был о себе такого уж низкого мнения, но контраст был слишком велик. Весь мой внутренний мир, все, что я так ценил в себе… Теперь его вообще могло бы не быть. Оно было больше не нужно. Я посмотрел на мастера. Он улыбался.
(с)
