Вадим ВОЛЯ ПРО_ЗРЕНИЕ ИЛИ КАК Я ИЗБАВИЛСЯ ОТ ОЧКОВ ЗА 7 ДНЕЙ! Эту книгу я посвящаю моей жене Ольге-Марии и моим детям — Денису, Алене и Максиму. /Из-за наличия двойных имен поясняю: жена одна, а детей трое./ ПРО ЧТО ЭТА КНИГА БЛАГОДАРНОСТИ Так повелось, что в начало книги принято помещать благодарности, а не проклятия. Не будем менять традицию. Пользуясь случаем, я хотел бы сказать спасибо всем тем врачам, которые с самого малого моего возраста в течение долгих лет пытались сделать из меня больного, лечили меня очками, советами и даже какими-то таблетками. Эта книга называется «ПРО-ЗРЕНИЕ». Это можно было бы узнать, если начать читать ее прямо с обложки, однако же не будет большой беды, если вы вдруг прочтете заглавие дважды. Итак, про что же эта книга? Да, собственно, про это. Про зрение. (Некоторый литературный опыт позволяет мне давать своим книгам очень точные названия.) Что касается второй половины заглавия — «последние семь дней из жизни очкарика», то хочется уточнить, что я не умер и пишу эти строки с этого, горячо любимого мной, так называемого «белого» света, и в иной мир пока не тороплюсь. Однако очкарика, от имени которого пишется эта книга, на белом свете уже нет. Нет его и на том свете. По счастью, он тоже не умер, но очкариком быть перестал. Его не стало, и не будем жалеть о нем, о том близоруком человеке — мальчике, юноше, мужчине, — которым я был, но перестал быть, потому что человек, способный с трех десятков метров читать номерные знаки автомобилей, уже не может зваться очкариком. Я перестал им быть! Я перестал быть очкариком за смехотворно короткий срок, буквально в одну неделю. Я перестал им быть, не ложась под нож хирурга, не принимая никаких препаратов, не мастеря специальных приспособлений, не применяя новомодных методик, не посещая курсов, не прислушиваясь к всемогущим гуру и даже не тратя особенно на то времени. Как? Об этом я и хочу рассказать. Об этом, собственно, и будет моя книга. Сразу же хочу оговориться: я не врач и я не учитель, а потому не собираюсь ни лечить, ни учить. Я не стану прописывать лекарств, давать наставлений, бесполезных советов и пустых обещаний. Я не буду уверять вас в том, что эта книжка поможет вам, если вы просто приложите ее к больному месту, я не буду вам врать, что увешан международными титулами, как иная породистая собака медальками, что одного моего взгляда достаточно, чтобы очистить вашу карму и избавить от геморроя, а ряды моих учеников и последователей так велики, что для них выделена отдельная гора где-нибудь на Тибете. Если вам нужен врач или учитель, поставьте эту книгу на место — вы пришли не по адресу. Не хочу сказать ничего дурного, просто я — не он. Не учитель и не врач. Вообще говоря, я лично с большим сомнением отношусь к мнению людей, в ранней юности уже решивших, что их призвание — поучать и наставлять. Но даже в этом каждый вправе иметь свое собственное мнение. Тем более что мир так велик и врачей тоже очень много. Глядишь, и попадется толковый, как знать. Одним словом, если вам надо к врачу — идите к врачу, надо к черту — идите к черту, если же вам надо избавиться от близорукости — готов поделиться личным опытом. Вот так вот. Не больше, но и не меньше! И каждый вправе сам выбирать, кого ему слушать. Врача, готового тотчас закормить вас лекарствами или отрезать вам что-нибудь, на его взгляд, ненужное, того самого врача, знающего, как устроен глаз, и прочитавшего на эту тему какую-нибудь книжку, но и близко не ведающего, что такое близорукость (или, что еще хуже, ведающего, но не способного излечить даже самого себя), того самого врача, который наденет вам на нос прибамбас из стекла и металла и, вместо того чтобы помочь, будет уверять, что вам он к лицу, что теперь только надо будет менять стекла на все более толстые, чтобы поспевать за вашим недугом — и всё; или же все-таки послушать человека, который этот недуг преодолел. Сам! За одну неделю! Каждый вправе выбирать самостоятельно, но я бы послушал второго. Я бы послушал рассказ человека, который что-то сделал, вместо того чтобы выслушивать наукообразные объяснения, почему это сделать невозможно. Я бы послушал, однако мне не довелось. Так случилось, что на моем жизненном пути людей, избавившихся от близорукости, было крайне мало. Сказать еще точнее — я первый. А потому не поделиться своим опытом я счел бы крайне неверным, ошибочным, может быть, даже преступным. Именно поэтому я пишу сейчас эту книгу, и именно поэтому, видимо, вы держите теперь ее в своих руках. «Я поэт и тем интересен», — начинал рассказ о себе В. В. Маяковский. Примажусь к великим — я тоже поэт (и даже прозаик!) и этим, кажется, тоже интересен сотням тысяч своих читателей, но теперь, пожалуй, не только им и не только этим. Я — самый обычный человек. Я — человек среднего роста, среднего возраста и средней же комплекции. Я — самый обычный человек, десятки лет носивший на своем носу по настоянию желавших мне добра врачей хитромудрую конструкцию, именуемую очками. И теперь я избавился от нее! Я избавился от очков! Я избавился от близорукости всего за одну неделю! А если взять в расчет чистое время, то и за несколько часов. Черт возьми, да я же в очередях к окулисту отсидел в сотню раз дольше! Я — самый обычный человек, победивший свой недуг, победивший себя, победивший глупость и некомпетентность дипломированных специалистов. Да дело и не в этом. Я вижу! Вот главный итог! С глаз моих спала мутная пелена, и мир предстал предо мной во всех своих нюансах, а это, должен признаться, отличная награда. И я готов, и я хочу ею поделиться. Поделиться с вами. В десятый раз повторяю — я не врач и не учитель. Я не даю пустых обещаний, бесполезных советов и глупых рецептов. Мало того, я точно знаю, что ни одна книга на свете не способна помочь вам, если вы того не захотите. Ни одна! Книга не может вылечить — это только стопка бумаги со строчками букв. Это не яд и не бальзам. Она не может повлиять на человека против его желания, против его воли. Не помогут вам и все книги, вместе взятые, если вы сами не захотите этого. Не помогут, если не захотите. Но если захотите!.. Не надо бояться, я был с той стороны и вернулся живой и невредимый (шутка), я пишу эту книгу, чтобы сказать вам, что это возможно и что у вас непременно получится! Верьте в себя! Верьте мне! И вот вам моя рука! Для того чтобы носить очки, мало быть интеллигентным человеком — надо еще и плохо видеть. «Русское радио» ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Как я стал очкариком (история моей близорукости) Детство. — За первой партой. — Укроп и другие диетические продукты. — Минус один и семьдесят пять. — Китайский конфуз. — Сюрпризы с линзами. — Инструкция по эксплуатации глаз. — Очкарик без очков. В самом раннем детстве я видел хорошо. По крайней мере, я не помню каких-либо проблем, связанных с плохим зрением. Нет, их не было. Определенно, я видел хорошо. Плохой аппетит, плохая погода, плохие мальчишки — это в моем детстве случалось, а плохое зрение — нет. Зрение мое было хорошим до самой, кажется, школы, и я беззаботно радовался жизни, смакуя каждую ее малую подробность. До каких-то пор было здорово. К тому же я подхватил где-то желтуху и меня насовсем забрали из детского сада. Трудно было в те годы ждать от судьбы большего подарка: я целыми днями торчал дома, наслаждаясь кулинарными изысками моей бабушки. Ее диетические котлетки на пару были великолепны, а специально для меня приготовленный омлет из одних белков до сих пор еще снится мне по ночам. Однако же когда-нибудь мне должно было исполниться семь лет. Так и случилось. Я пошел в школу, и моя безмятежная жизнь закончилась. Школу я любил не очень, хотя и учился на «отлично». Возможно, и то и другое повлияло на мои глаза не самым лучшим образом. Возможно. Не могу сказать с полной уверенностью, но зрение мое стало падать. Первыми этот факт заметили врачи. На одной из диспансеризаций (так назывались ежегодные проверки здоровья в поликлинике при маминой работе) я не смог прочитать пару-тройку строчек в таблице. Кажется, именно с этой минуты начались мои проблемы. Не могу сказать, что я сильно страдал оттого, что мир начал скрывать от меня некоторые свои подробности. Зрение ухудшалось постепенно, и я успевал свыкаться со все более и более мутневшим его образом. Довольно скоро я привык видеть плохо и не делал из этого какой-то особенной трагедии. Проблемы были в другом. Меня лечили. Или, по крайней мере, думали, что лечили. А это было посерьезней. Прежде всего меня попытались усадить за первую парту. Интересный метод лечения: «Так видишь?» — «Нет». — «А так?» — «Так вижу». — «Вот так и сиди!» Хорошо еще, что мне не предложили зажмурить глаза в качестве избавления от плохого зрения или, к примеру, заклеить их скотчем. Впрочем, со скотчем в те годы были большие трудности. Конечно, сидение перед самой доской не дало никаких результатов, кроме обострения отвращения к учебе. Зрение продолжало падать, и я пересел с позорной первой парты куда-то на галерку. Зрение от этого не улучшилось, зато отвращение к учебе заметно ослабло, что позволило мне овладеть грамотой и однажды заняться писательством. Однако ж воинство в белых халатах не сдавалось, оно решило взять меня изнутри. Помню, что мне давали пить какие-то таблетки. Какие — не помню. Я послушно пил, но эффект от них был еще меньший, чем от сидения за первой партой. Когда бессмысленность поглощения мною таблеток стала настолько очевидна, что ее заметили даже врачи, таблетки были заменены витаминным питанием. Сейчас я уже не могу с уверенностью сказать, было ли произнесено слово «укроп» врачами, или же моя бабушка додумала его самостоятельно. В любом случае слово прозвучало как приговор. Избавив меня от последствий желтухи, моя бабушка принялась избавлять меня от близорукости теми же диетическими методами и с тем же вдохновенным усердием. Эффект превзошел ожидания. Мое отвращение к укропу теперь столь велико, что одно лишь упоминание о нем вызывает на лице зеленоватый оттенок. Кстати, зрение при этом продолжало падать. Достаточно медленно, но и достаточно верно. Впрочем, врачи не сдавались и теперь. Кажется, они решили извести болезнь вместе с ее носителем. Упражнения — вот что придумали они на этот раз! И это было действительно сильно. К упражнениям следовало специальным образом подготовиться. Это были такие упражнения, к которым нельзя было приступить с пустыми руками и с невооруженным глазом. Руки следовало загрузить метровой линейкой, а глаз вооружить специально приобретенными для этой цели плюсовыми очками. Вдобавок необходимо было изготовить из картонки табличку с щелкой под стать линейке и наклеенной поверх картона газетной буковкой. Объединив все это вместе с каким-либо нетвердо видевшим ребенком (в данном случае со мной), можно было получить занятное приспособление, напоминавшее отчасти самодвижущуюся чертежную рейсшину, а отчасти электрофорную машину для демонстрации электрических опытов. В любом случае, что бы оно ни напоминало, проку приносило не больше, чем укроп, таблетки или сидение за первой партой. Хоть бы и все вместе, а хоть бы и взятые по отдельности. Изо дня в день я двигал табличку от себя и к себе, фокусировал через плюсовые очки свой взгляд на газетной букве и записывал снятые при помощи линейки замеры в специальную тетрадочку. Клянусь, это не я придумал, всему этому меня, тогда совсем еще ребенка, научили в поликлинике. Не знаю, возможно, они долго хохотали после того, как я вышел из кабинета. Врать не буду — не слышал. Если же это не было розыгрышем, то я не в силах найти тому какое-либо объяснение. Зачем все это? Неужели так трудно было сказать: «Мальчик, оставь нас в покое. Мы не знаем, как лечатся глаза». И все. Я же тогда тоже не знал, я бы их понял и оставил в покое. В конце концов, человеческий организм — такая сложная штука. Поди разберись в нем. Если бы мне тогда так сказали, то я бы не обиделся. Но мне так не сказали. Впрочем, скоро мои отношения с детской поликлиникой закончились, а вместе с ними закончились и упражнения. Я вырос, и пришла пора поступать в институт. Учился я хорошо, и проблем с поступлением у меня не было, за исключением разве одной. Профессия, которая казалась мне на тот момент наиболее привлекательной, а именно океанология, требовала стопроцентного зрения. Точнее говоря, этого требовала не профессия, а приемная комиссия, и если говорить еще точнее, то она требовала не самого зрения, а подтверждающей его справки. Зрения у меня не было, а справка была. Этого оказалось достаточно, и я сделался океанологом. Собственно, кто и зачем выдумал этот запрет на близоруких океанологов, я так и не понял, но на всякий случай до третьего курса очков не носил. Мало ли чего. К третьему курсу мне выписали очки для постоянного ношения, и моя жизнь обогатилась новыми деталями. Это не были детали вновь обретенного мира, увиденного мною после стольких лет разлуки. Нет. Это были детали совсем иного свойства. Большей частью это были детали очков. Я узнал теперь, что такое короткие, никак не достающие до ушей заушники, вечно отвинчивающиеся и безвозвратно теряющиеся на полу винтики, сдавливающие переносицу и оставляющие на ней зеленые купоросные пятна носовые упоры и отсутствующие в продаже линзы с малопопулярными диоптриями. В самом деле, первые очки, которые мне выписали, должны были иметь силу –1,75 диоптрий, в то время как в продаже были стекла только –1; –1,5; –2; –2,5 и т. д. Бедные мои родители до колен стоптали собственные ноги, бегая по всевозможным оптикам, салонам и мастерским и лелея в душе надежду заказать для своего сына нужные очки. Заказали. Когда заказ наконец был выполнен, зрение мое сделалось хуже и врач выписал мне новые очки. На этот раз –2,25. Я не шучу. Конечно, радости очкарика на этом не заканчивались. Когда я приобрел очки и начал носить их постоянно, я столкнулся с новыми проблемами. Очки регулярно бились, ломались, терялись, падали на пол, забывались дома, безжалостно запотевали в студеную зимнюю пору и всякий раз норовили оказаться лежащими на диване именно в тот самый момент, когда кто-либо из моих домашних решал присесть или прилечь после тяжелого трудового будня. Случались и другие казусы. Иногда, забыв по рассеянности очки дома, я тем не менее испытывал желание что-нибудь разглядеть. Чаще всего какую-то надпись. В таких случаях я обычно оттягивал пальцем уголок века по направлению к уху, словно бы изображал китайца, и, таким образом, черт его знает почему, умудрялся прочитать нужную мне информацию. В самом деле, становилось виднее. Однажды я, в очередной раз забыв очки дома, решил ознакомиться с содержанием одного из указателей метрополитена. Шрифт был недостаточно велик, и я, по своему обыкновению, растянул пальцами свои глаза. Именно в этот момент мне навстречу вынырнула целая стайка настоящих китайцев, с любопытством разглядывавших все вокруг и, кажется, принявших мои раскосые гримасы на свой собственный счет. Думается, каким-то только чудом удалось избежать международного конфликта. Как есть — форменный конфуз. Между тем шли годы, принося с собой новые и новые поголовные увлечения. Пришла пора — и мода на контактные линзы расцвела пышным развесистым кустом. Примерно к этому же моменту у меня лопнули две вещи — левое стекло на моих очках и последнее мое терпение. Я решил заказать линзы. У меня были два-три приятеля, уже ходивших к тому моменту в контактных линзах, и я поддался их уговорам. Сказать по правде, уговоры эти были недолгими. Я же не знал тогда, что меня ждет новый букет свежих офтальмологических сюрпризов. А сюрпризы были. И не все они оказались, прямо скажем, приятными. Началось все прямо у врача, решившего, кажется, выяснить, как долго может мучиться пациент в безуспешных попытках вставить контактные линзы себе в глаза. Оказалось, что долго. Очень долго. Примерно столько же, сколько стоило мне выцарапать их обратно. В этом деле я, кажется, поставил рекорд, и врач остался доволен. При этом я все-таки остался доволен в меньшей степени. Пытки с линзами продолжались для меня и дальше. Каждое утро я до четверти часа стоял перед зеркалом, таращил и косил глаза, чтобы наклеить себе на зрачки два кусочка прозрачной пленки. Каждое утро я чертыхался, ронял линзы на пол, искал, находил, полоскал в специальном растворе, снова ронял, снова чертыхался. Глаза мои отнеслись к линзам тоже без особого восторга. Они раздражались и делались на весь день красными, как у кролика. (Я знаю, что бывают цветные контактные линзы, в том числе и красные, но мои глаза меняли цвет совершенно по иной причине.) Конечно, были и плюсы, говорившие в пользу контактных линз. Прежде всего это отсутствие оправы, сужавшей мой кругозор и перекрывавшей доступ воздуха через нос. Опять же в метро, магазинах и других пространствах, куда мне доводилось заходить с мороза, линзы не запотевали. И это было удобно. Однако ж линзы не были панацеей, и звучавшие тут и там призывы излечиться от близорукости иными способами все еще привлекали мое внимание. Громче всех трубили глазные хирурги. Потрясая своими остро отточенными скальпелями и ярко горящими лазерами, они грозились сделать из меня абсолютно здорового человека. Что-то меня останавливало. Может, их грозный вид, а может, настораживающий пример моего приятеля, исправившего себе косоглазие и чуть было не лишившегося при этом зрения. Около недели он пребывал в кромешной темноте и перемещался по квартире при помощи своих домашних. Конечно, я слышал, что глазные хирурги творят чудеса и возвращают зрение обреченным с рождения людям. Однако ж сегодня на каждом шагу можно встретить и такую медицину, которая работает исключительно по принципу «заплатите — и мы отрежем вам все, что угодно». Увы. Впрочем, помимо вооруженных до зубов хирургов на мою близорукость покушались также и книги. Большей своей частью безобидные и безвредные, но и в той же степени бесполезные. Все эти книги, кажется, переписывались с одного первоисточника и всегда начинались с наукообразного рассказа о строении глаза. Как будто бы люди со здоровыми глазами хорошо видят только потому, что знают их строение. Открою этим авторам маленькую тайну: пользоваться глазами, печенью, селезенкой, желудком и головным мозгом можно, не имея об их строении ни малейшего представления. Многим божьим созданиям это прекрасно удается. Причем безо всякой инструкции. Ну да ладно. В конце концов, наличие в книге инструкции по пользованию глазами — не такая уж большая беда. Мне кажется, главная беда всех этих книг в другом. А именно в том, что они написаны людьми, никогда близорукостью не страдавшими, никогда от нее не избавлявшимися, а, стало быть, не до конца понимающими, как и что. Не буду спорить — возможно, все эти приспособления, системы тренировок, моральноволевые установки и оздоровительные диеты очень хороши. Я сам подпадал под их обаяние и некоторую часть своей жизни прожил в ожидании чудесного исцеления. Каждый раз я загорался, как ребенок. Вырезал, клеил, расслаблялся, налегал на морковку (опять же, будто бы хорошо зрячие едят морковку чаще близоруких). Иногда мне казалось, что какой-то результат как будто бы даже и есть, но проходило время, а прогресса я не замечал. Энтузиазм заканчивался, морковка тоже подходила к концу, свободного времени не хватало — все шло к черту. В душе оставался только осадок разочарования. Ни одного человека, излечившегося по книжке, я не встречал. Не буду утверждать, что таковых вообще не существует в природе. (Ведь не попадался же мне на пути снежный человек, а это еще не означает, что его не существует.) Возможно, что где-то есть на свете и снежные люди, и люди, излечившиеся по тем книжкам, и лох-несские монстры, и даже пришельцы с Марса. Возможно. Только я не встречал. Итак, книг я прочитал достаточно много. Все, какие попадались на эту тему. (Я имею в виду избавление от близорукости, а не пришельцев с Марса.) Не могу сказать, что от книг был какой-нибудь вред. Нет, вреда не было. Просто не было и пользы. Впрочем, один результат, кажется, был. По настоятельным требованиям авторов я снял очки и совершенно отказался от контактных линз. Конечно, теперь я уже вообще ничего не видел при моих –4, и весь мир для меня принял мутные, расплывчатые очертания, но какое-то интуитивное чутье заставляло меня к очкам больше не возвращаться. Собственно, очкариком я перестал быть именно тогда, однако пока всего лишь формально. Конечно, это событие не было еще тем самым, ради которого стоило бы писать целую книгу. И тем не менее это было важное событие. Очень важное. Вывод, который я бы сделал, будь я читателем этой книги: Необходимо отказаться от очков! Категорически. Сколько бы ни было связано с ними видимых удобств. Пока носишь очки — ничего не получится. Очки делают тебя больным. СНИМИ ОЧКИ! ЧАСТЬ ВТОРАЯ Как я перестал быть очкариком (история моего прозрения) День первый В атмосфере «повышенной духовности». — Город-музей. — У таблички. — «Морг!» — Переизбыток образованности. — Прекрасное мгновение. — Вижу! В том году я жил в Питере. Мои добрейшие дядюшка с тетушкой предложили мне свою квартиру для работы над книгой, которую я тогда писал, и я, конечно же, с охотою моею и великою радостью согласился. Работалось мне хорошо, жилось и того лучше. Размеренное, лишенное всякой суеты мое существование, четкий распорядок дня, обязательная зарядка по утрам и столь обожаемая мною работа удивительным образом сочетались с уютным дядюшкиным рабочим кабинетом, до самого своего потолка уставленным книжными полками, а также и с видом на чудный парк, разбитый как будто нарочно перед самым моим окном и приводящий сразу все мои мысли в стройный и аккуратный порядок, лишь только стоило мне оторвать взгляд от письменного стола. Все это, взятое вместе, создавало атмосферу «повышенной духовности», наполняло мою голову свежими идеями, душу радостью, а всю самую бытность мою каким-то особенным, неуловимым и возвышенным смыслом. Так мне казалось, да так, наверное, оно и было. Весь день я плодотворно трудился над книгой (это был подростковый роман о приключениях двух старушек — Клары и Доры, — прозванных за необузданный свой характер Бешеными Бабками), после подолгу болтал по телефону с женой моей и младшим моим сыном, а вечером непременно шел гулять в парк, до которого, как я уже говорил, было совершенно подать рукой. Работа шла споро, время текло красиво и правильно, книга писалась хорошо и складно, и даже сам я, кажется, делался чуточку лучше, складнее, а может, даже и красивее. Или уж хотя бы правильнее (это уж по самой меньшей мере). В тот день я, как и обычно это бывало, неплохо потрудился, обменялся со своей семьей свежими пустяками и вышел в парк прогуляться. Была весна. Было довольно уже тепло и, что особенно важно — сухо. Дорожки парка только что освободились от талого снега, но уже и успели совершенно просохнуть, отчего гулять по ним было одно сплошное удовольствие. Что я, собственно, и делал. Я неспешно бродил по аллеям и дорожкам парка, любовался затейливой графикой не проснувшихся еще, кажется, от зимней спячки деревьев, дышал непривычным для московского жителя свежим воздухом, думал, размышлял… Питер — город особенный. Больше всего он похож на музей. За это его можно любить, а можно, наверное, и не любить. За это же. Но не согласиться нельзя: здесь каждая улица, каждый дом, каждый подъезд, да и каждый, наверное, угол — музейный экспонат. А каждая почтенная дама — настоящая музейная смотрительница. В меру доброжелательная, в меру строгая и сверх всякой меры всезнающая. Да, Питер — город-музей. И думается, что за один уже только «посмотр» здесь должны брать деньги. Но, по счастью, за посмотр здесь денег не берут, и я, пользуясь случаем, глазею на музейные экспонаты совершенно бесплатно. Как этому и положено быть во всяком музее, в Питере — кругом таблички. Кругом. Они указывают, поясняют, информируют, ограничивают, рекомендуют или же, наконец, просто висят. Настоящие питерцы их не читают. Может быть, они знают все и так, и без табличек, а может быть, даже и вовсе не замечают их. Настоящие. Настоящие питерцы. Но я — совсем другое дело. Я — ненастоящий. Я не спеша гуляю по парку, осматриваю достопримечательности и все, без единого исключения, таблички читаю. В строжайшем и обязательнейшем порядке. Так уж мне нравится. Теперь, наверное, кому-то может показаться, что я, говоря о Питере, о всех его парках, аллеях, достопримечательностях и табличках (особенно о табличках), сильно отошел в сторону и будто бы абсолютно позабыл о теме нашего разговора. Между тем я подошел сейчас к нашей теме совершенно вплотную. И те самые вышеупомянутые таблички, как это ни удивительно, придутся теперь нам очень и очень кстати. Кроме того, я намеренно говорю сейчас несколько больше, чем это необходимо. Зачем? Чтобы, не дай бог, не сказать меньше! Ну, так вот. И где же я остановился? У таблички? Совершенно верно. Итак, я остановился у небольшой эмалевой таблички, информирующей горожан и гостей города о дате воздвижения некоей парковой постройки. (Какой именно — это уже действительно неважно.) Остановился и принялся читать. Кажется, я встал недостаточно близко. Буквы на табличке расплылись в мутные пятна, будто бы нарочно скрывая от меня дату воздвижения парковой постройки. А надо бы сказать, что я по настоятельным увещеваниям авторов различной антиблизорукой литературы уже год не носил очков; а стало быть, уже год, как мир скрывал от меня свои детали и нюансы. Впрочем, я уже, кажется, приноровился жить, не обращая внимания на детали. Тем более что мне казалось, будто бы и при более внимательном изучении эти детали не так уж и важны. Так уж мне казалось. Или же просто, приняв однажды решение очков более не носить, я не желал отступать назад и придумывал для себя всевозможные оправдания. Пожалуй, что даже и так. Я постоял какое-то время против бесполезной для меня эмалевой таблички, поглазел на продолговатое туманное облачко, какое представляли сейчас собой расплывшиеся в моих глазах буквы, и уже решил было подойти ближе, как вдруг глаза мои рефлекторно моргнули. Раз! (Не знаю каким еще словом можно изобразить при письме моргание, не «морг!» же, в конце концов.) Одним словом — раз! — и буквально на какие-нибудь доли секунды словно пелена спала с моих глаз и буквы нарисовались четко, пряменько, без ошибок. Это длилось одно лишь мгновение — раз! — и буквы опять расплылись в бесформенное и бессмысленное пятно. Всего одно мгновение, но за это мгновение я успел прочитать шее эти буквы. Все до одной! Успел прочитать, сложить в слова и уловить их смысл! Что ж, любопытно. Очень и очень любопытно. Не то чтобы меня очень заинтересовала дата воздвижения парковой постройки, нет, совсем не это, но сам проблеск, само прояснение «картинки» вызвало у меня живой и неподдельный интерес. Надо сказать откровенно — моргать мне случалось и прежде. Как и всякий нормальный человек (неважно, близорукий или, может быть, наоборот, дальнозоркий) я делал это с частотой в пять или в семь раз в минуту. Делал это рефлекторно, не особенно вдаваясь в суть и назначение этих моих действий. (Хотя из школьного курса анатомии я, конечно, знал, что, моргая, глаз смачивается слезой, что, в свою очередь, позволяет ему (глазу) не пересыхать и не растрескиваться.) Обращал ли я прежде внимание на тот прелюбопытный факт, что сразу после моргания четкость окружающего меня мира на какие-то доли секунды возрастает? Да, обращал. Обращал и прежде. Однако же переизбыток образованности заставлял меня думать, что возрастающая четкость «картинки» обусловлена слезой, омывающей глазное яблоко и играющей в данном случае роль линзы с отрицательными диоптриями. Почему-то всегда именно с отрицательными. (Позже я беседовал со многими близорукими людьми и выяснил, что описанный выше факт ими также наблюдался и тоже, в свою очередь, приводил их к мысли о линзе с отрицательными диоптриями.) Однако если предположить, что слеза близорукого человека играет роль «минусовых» очков, то непременно приходишь к выводу, что у людей с нормальным зрением, а тем более у людей с дальнозоркостью всякое рефлекторное моргание обязательно должно вызывать искажение видимого ими изображения и сильную резь в глазах, как это случается, если нормально зрячего человека принудить надеть очки с отрицательными диоптриями. Тем не менее ничего подобного в природе не наблюдается. Остро зрячие люди спокойно себе моргают, ничуть не реже людей близоруких, и, кажется, ощущают себя при этом вполне комфортно. Видимо, замеченные мною проблески носят совершенно иной характер и являются следствием механизма не только оптического, но и физиологического. А стало быть, не исключено, что вышеупомянутые проблески могут служить «маячками» на пути к прозрению, то есть на пути к полному избавлению от недуга, имя которому — близорукость! Надо сказать, что подобные мысли приходили мне в голову и прежде. Приходили… но уходили. Правда, как-то раз или два я пытался построить на этом принципе тренировку — отчаянно моргал и что есть силы пялился на различные удаленные предметы, но скоро глаза мои уставали, появлялась резь, и пелена, размывающая очертания рассматриваемых мною объектов, делалась еще плотнее. И я оставлял эти занятия, казавшиеся мне не просто бесполезными, но даже и вредными. Однако что-то толкало меня теперь на новые эксперименты с собственными глазами. Что это было? Откровение? Интуиция? Желание избавиться от физической неполноценности? Любопытство? Бог его знает… Может быть, и то, и то, и то, и все вместе. Но это было так явно и так убедительно, что у меня не нашлось для сопротивления ни сил, ни оснований. И я решил попробовать еще раз. Я снова взглянул на табличку с расплывшимися в мутное облачко буквами и снова моргнул. На этот раз уже совершенно сознательно. Не дожидаясь, пока за меня начнет действовать рефлекс. Итак, я снова моргнул — раз! — и буквы выступили из мутного облачка, снова сложились в стройный ряд и снова наполнились неким, не столь сейчас важным смыслом. Раз! — и опять спрятались в бесформенное туманное облачко. Я моргнул еще раз. Буквы опять повели себя тем же, хорошо уже знакомым нам образом. Я снова смог прочесть надпись на табличке. Но уже через секунду (а может, и меньше) пелена тумана опять скрыла от меня проявившийся на время смысл. Я продолжал моргать. Я моргал без устали. Я моргал, ловил появляющуюся на доли секунды четкость и всеми силами старался удержать это состояние — состояние четкого видения. Когда оно исчезало, я снова моргал. А оно появлялось и снова исчезало. Так же быстро, как и прежде. Буквально на мгновение. На одно лишь мгновение. Но за это мгновение я успевал увидеть то, что в обычном режиме зрения было скрыто от меня пеленой тумана, то, что было для меня недоступно, а стало быть — невозможно. Да, мне не удавалось растянуть это мгновение, сделать его хоть сколько-нибудь более долгим. Пока не удавалось. Но я мог сделать такие мгновения чаще! Это было в моих силах — надо было только чаще моргать. Моргать и моргать. И я моргал. Так я простоял перед табличкой около часа. Прохожие, спешившие по домам после трудового дня, завидев меня застывшим перед ничем, казалось бы, не приметной табличкой, останавливались. Они с любопытством изучали ее содержание, недоуменно пожимали плечами и бежали дальше по своим неотложным домашним делам. А я все стоял и моргал. Стоял и моргал. Потом перешел к другой табличке. К третьей. И снова моргал, моргал, моргал. Итак, я «проморгал» в общей сложности более двух часов. Причем в течение половины этого времени — то есть в течение одного часа! — я видел достаточно хорошо. (Я имею в виду общую сумму всех тех мгновений, на которые рассматриваемые мною буквы выплывали из мутного туманного облачка.) Выходит, я видел хорошо в течение целого часа! Да! Пусть мне приходилось моргать без остановки, но я же при этом видел! Видел сам! Без очков, без прочих вспомогательных устройств и приспособлений! Это было настоящее открытие. Мысль о нем будоражила меня. Еще бы, ведь я только что изобрел способ, позволяющий без очков, линз и операций самостоятельно видеть предметы, находящиеся от меня на изрядном расстоянии! Видеть хорошо, четко, совсем как люди со здоровыми глазами. Да, у меня был повод для радости! Серьезный повод! Между тем начало темнеть… Вдоволь наморгавшись, я пошел домой, поужинал, лег спать и, несмотря на переполнявшее меня возбуждение, сразу уснул. Так прошел первый день из тех семи, о которых хотел я рассказать. Вывод, который я бы сделал, будь я читателем этой книги: Есть способ, позволяющий видеть без очков совсем так, как видят люди со здоровыми глазами. Хочешь проверить? Моргай! Моргай часто, подолгу и помногу. Одним словом — МОРГАЙ! День второй Чудесное утро. — Снова в парке. — Режим «острого» зрения. — Глаза, сетчатки и прочие хрусталики. — Прозрение в один миг. — Должен! — Стрелок по мишеням На следующий день я проснулся раньше обычного. Настроение у меня было бодрым, выспался я прекрасно, а потому, не дав себе лишнюю минуту понежиться в постели, я встал, не дождавшись сигнала будильника. День обещал быть чудесным. Быстро сделав зарядку, я позавтракал и принялся за работу. Работалось мне в тот день как-то особенно легко. Книга писалась складно, и действие уверенно продвигалось к финалу какими-то прямо-таки семимильными шагами. Впрочем, это и не было сколько-нибудь удивительным — вчерашнее событие настолько вдохновило и окрылило меня, что прилив свежих моих сил мог бы, наверное, с успехом посоперничать с настоящим цунами. Надо сказать, что работаю я всегда строго по плану, не слишком доверяя своему взбалмошному и малоорганизованному вдохновению. А потому, дописав до конца очередную главу и выполнив тем самым план, намеченный на сегодня, я отложил рукопись в сторону; быстренько пообедал и стремглав помчался в парк продолжать эксперименты над своими глазами. Эксперименты, столь удачно начатые вчера, давшие гамму свежих сил сегодня и убедительно сулившие интересные перспективы на завтра. Ну вот я и в парке. Быстрым шагом целеустремленного человека я обгоняю колонну из пяти или шести молодых мамаш, неторопливо перемещающих по аллеям парка огромные детские коляски, выхожу на финишную прямую и тут замедляю свой бег. К заветной табличке я подхожу уже не спеша, ощущая внутри себя некоторое волнение. Интересно, что сейчас будет? Повторится ли вчерашний эффект? Смогу ли я опять легко и непринужденно, при помощи одного только моргания «включить» режим «острого» зрения так же, как было это вчера? Или, может быть, мои глаза, утомленные вчерашними беспрерывными морганиями, устали настолько, что уже не в состоянии радовать меня четкой «картинкой» даже на одну единственную секунду, как это случалось, к примеру, прежде? Вопросов много, а ответ один, и получить его можно «в мгновение ока». Однако я несколько колеблюсь. Но вот, справившись с волнением уже совершенно, начинаю моргать. Раз! Раз! Раз! К моей величайшей радости, эффект повторился! Буквы на заветной табличке вновь выплыли из тумана, образовали надпись, донесли смысл и вновь растворились в туманном облачке. Вроде бы все так же, как и вчера, «Вроде бы», но не «так же». Эффект стал однозначно более явственным! Время «острого» зрения увеличилось! Не слишком. Не намного. (Теперь оно, кажется, было немногим более секунды или около того.) Но оно увеличилось! Оно стало больше, чем вчера, и я хорошо ощущал это. Теперь я уже мог наслаждаться своим «острым» зрением в течение целой секунды, а это не так уж и мало. Я успевал за это время охватить взглядом, распознать и вникнуть в смысл фразы, состоящей из целого десятка слов! Это много! Для близорукого человека это очень много. Я был потрясен. Я снова убедился, что открыл для себя новый режим зрения. Режим «острого» зрения! Режим, который позволяет мне рассмотреть то, что скрыто от моих глаз пеленой злосчастного тумана. Этот режим я в состоянии удерживать в течение всего лишь одной секунды, но ведь это время можно увеличить. А, стало быть, необходимо увеличить! Эта мысль меня окрылила. «А что, если этот режим — есть не что иное, как нормальное человеческое зрение, — неожиданно подумалось мне. — Может быть, то, что дано человеку нормально зрячему, на доли секунды дозволено и мне, человеку близорукому?!» А почему бы, собственно, и нет?! В самом деле, ведь у меня имеется в наличии все, что необходимо для нормального зрения. Весь, так сказать, инструментарий. У меня же есть глаза, глазные мышцы, сетчатки и прочие хрусталики. Все это есть! Все это никуда не делось. Не растерялось, не поломалось, не лопнуло и не вышло из строя. Мало того, все это прекрасно действовало в далеком моем детстве! Может быть, я просто неправильно всем этим пользуюсь? Может, в силу каких-либо явных или скрытых причин я сам препятствую нормальной фокусировке изображения на сетчатке моего глаза. Может быть, есть какие-то механизмы, вынуждающие изображение размываться в моих глазах. Механизмы, работающие во мне самом и не успевающие мгновенно включаться в полную силу после каждого моего моргания. Механизмы, выработанные, вероятно, мною же самим в результате многолетнего неосознанного пренебрежения насущными потребностями собственных моих же глаз. И если можно сравнить глаз с точным оптическим прибором, то — в результате нарушения условий его эксплуатации. Мысль о том, что кратковременные зрительные «проблески» после каждого моего моргания — есть не что иное, как мгновения моего нормального зрения, очень впечатлила меня. Выходит, что из двух часов вчерашнего моего моргания в парке, один час (целый час!) я был нормально видящим человеком. Таким же, как и миллионы других, здоровых людей, незнакомых со словом «близорукость». По крайней мере в течение этого целого часа я видел почти так оке хорошо, как и они. Это было для меня открытием. Настоящим открытием. Вторым уже за столь непродолжительный двухдневный срок. В самом деле, зрение мое, как я уже говорил об этом в первой части моей книжки, не сделалось плохим сразу, так сказать, в одночасье. Оно ухудшалось постепенно, в течение долгих лет. В течение нескольких десятков лет. Поэтому я ожидал, что прозрение (если оно вообще возможно) будет иметь вид обратного процесса. То есть постепенного, томительно долгого и едва заметного улучшения от –4 к –3, от –3 к –2, и так далее, и так далее… Ничего похожего! Прозрение действительно давалось мне по частям, но эти части были ограничены временем. И только! Да, я видел! Я видел! Я видел очень хорошо! Не очень долго, это правда, но очень хорошо. Почти так же, как когда-то в детстве. Действительно, через секунду мое зрение опять ухудшалось. Но, моргнув, я видел снова. И снова так же хорошо. Но самое главное, что сегодня я вижу дольше, чем вчера. Заметно дольше! А раз так то завтра я смогу видеть дольше, чем сегодня. И так с каждой новой тренировкой, с каждым новым моим морганием, я увеличу время «острого» зрения так что частота моих вынужденных морганий станет реже и совпадет наконец с частотой морганий естественных, рефлекторных. И, таким образом, я смогу стать нормально видящим человеком! Итак, я решил во что бы то ни стало стать нормально видящим — а значит, ЗДОРОВЫМ! — человеком. Я понял, что это не утопия. Не вымысел, не бред и не самообман. Это реальность! Я могу видеть хорошо, а, стало быть, должен! И я начал моргать. Я начал моргать, как и вчера, но уже с вдвое большим против вчерашнего усердием и с куда большей уверенностью в положительном результате. С огромной уверенностью! Период моего «острого» зрения все более и более увеличивался, и вскоре я заметил, что скупой информации о дате воздвижения парковой постройки мне уже явно не хватает. Я легко успеваю прочесть все, что написано на облюбованной мною табличке, причем не один, а два или даже три раза. Обнаружив эдакий прогрессивный сдвиг в моих тренировках, я решил несколько расширить поле приложения моих экспериментов. И, благоговейно и трогательно распростившись с моей заветной табличкой, я отправился вдоль аллеи в поисках новых объектов пристального моего изучения. По счастью, таковых нашлось предостаточное количество. В Питере, как я уже говорил, на каждом углу можно обнаружить что-нибудь, достойное скрупулезного исследования. Я бродил по аллеям парка, моргал и вчитывался во все указатели, рекламы, сообщения, надписи и подписи. Кажется, никогда прежде я не получал столько удовольствия от прочтения самых обычных фраз вроде «Выгул собак строго запрещен!» или «Павильон временно не работает». Сейчас каждая из них казалась мне поэмой, по крайней мере вызывала в моей душе аналогичный резонанс. Вскоре я заметил, что моего «острого» зрения вполне достаточно для прочтения двух или даже трех сообщений. Изучив несколько слов на одной табличке, я вполне успевал перебросить взгляд на другую и ознакомиться также и с ее содержанием. Первый же мой опыт с переброской взгляда в режиме «острого» зрения прошел успешно. Я сумел удержать глаз в состоянии «острого» зрения и прочитал сразу два сообщения, расположенных по разные стороны аллеи. Я моргал, ловил проблеск «острого» зрения, считывал какую-нибудь информацию и сразу же перебрасывал взгляд к новому ее источнику. Опять моргал, опять считывал и опять перебрасывал. Собственные ощущения подсказали мне, что такая переброска взгляда с объекта на объект в режиме «острого» зрения очень и очень эффективна и позволяет еще уверенней увеличивать время проблеска. После часа тренировок проблески стали еще явственней, еще дольше и составляли теперь около двух или даже трех секунд каждый. Этого времени хватало для прочтения сразу нескольких строк текста! Результат, который еще позавчера показался бы мне фантастическим. Итак, я продолжал моргать. Изучив уже, кажется, все надписи в парке, причем как порознь, так и во всевозможных сочетаниях, я решил не ограничивать свои эксперименты исключительно чтением букв. Прохаживаясь по парку, я придумал упражнение, которое назвал «стрельбой по мишеням». Заключалось оно в следующем. Мысленно я выбирал вокруг себя цели для «стрельбы», располагавшиеся то справа, то слева, то наверху, где-нибудь на ветках деревьев, то внизу, на самой земле, то совсем близко от меня, может быть, даже на собственном моем носу, а то и далеко, где-нибудь на самом горизонте. «Стрельба» состоит в частом моргании (выстрел!) и переброске взгляда с одной цели на другую. Важно только следить, чтобы в самый момент «выстрела» (то есть сразу после моргания) цель обязательно попадала в зону «острого» зрения. Другими словами, каждую цель, расположенную то справа, то слева, то близко, то далеко, надо стараться увидеть по возможности более «резко», во всех деталях, но тратить на это минимум времени и сразу же переходить к следующей цели. Цели же могут быть при этом самые разные — птица, причудливая ветка, табличка с надписью, лежащий на дороге камень, архитектурный изыск, да и все, что угодно. Главное, конечно, не в этом. Главное в том, чтобы каждый «выстрел» сопровождался беспрестанно мигающим взглядом, а глаз при этом обязательно бы находился в режиме «острого» зрения. Непременно «острого»! Иначе такая «стрельба» будет пустой забавой и не принесет ровно никакого результата. Итак, я со всем своим энтузиазмом приступил к выполнению изобретенного мною упражнения. Я «перестрелял» в парке все мыслимые и немыслимые мишени. Я видел «резко». Проблески моего «острого» зрения длились две-три секунды. Всего лишь две-три секунды, не больше. Но за эти две или три секунды я видел все подробности мира: листья, траву, детали одежды, буквы, слова и многое другое из того, что не мог видеть раньше. И всякий пустяк, всякая мелочь, попадавшаяся мне на глаза, кажется, стоила того, чтобы ее видеть! Чувство беспредельной радости переполняло меня. Я продолжал «стрелять по мишеням» чуть ли не до самой темноты и вернулся домой в особенно приподнятом настроении. На этой оптимистической ноте и закончился второй день из тех семи, о которых хотел я вам рассказать. ВЫВОД, который я бы сделал, будь я читателем этой книги: Любые упражнения для глаз следует проделывать в режиме «острого» зрения, иначе они бесполезны. Короче говоря, ТРЕНИРУЙСЯ В РЕЖИМЕ «ОСТРОГО» ЗРЕНИЯ! День третий О героях Эллады. — Человек-паук. — Как-то по проспекту… — Упрямые тексты. — Неожиданный результат. — Животворная сила. — Отдых необходим! На третий день я чувствовал себя героем. Я чувствовал себя Гераклом, Персеем, Тесеем и Одиссеем в одном гладковыбритом лице. Я чувствовал себя героем, одолевшим страшнейших врагов — сомнение, неведение, предрассудки, глупость, безразличие и лень. Теперь мне казалось, что я смогу абсолютно все. Что всякое дело для меня сущий пустяк и что нет больше границ для моих безмерных возможностей. В подтверждение этих моих всемогущих амбиций работа над книгой шла как нельзя споро, то, что называется «как по маслу». Я закончил намеченный объем очень скоро, гораздо раньше обычного. Можно было бы, конечно, поработать и еще, так сказать, впрок, но мне не сиделось дома. Мне хотелось творить новые чудеса. Нестерпимо хотелось. И я отложил рукопись в сторону, встал, накинул куртку и поспешил в парк, чтобы поскорее приступить к своим глазным тренировкам. Вот я и в парке. Я неспешно передвигаюсь по аллее и снова моргаю, моргаю и моргаю. Перечитав все возможные и невозможные надписи, я перехожу к изобретенному мною вчера упражнению. Я «стреляю по мишеням». По камням, по верхушкам деревьев, по парковым скамейкам, по фонарным столбам, по кустам, по прелым прошлогодним листьям, по горкам почерневшего снега, по стойкам ограды. Таким образом, изрешетив своим «огнестрельным» взглядом ровным счетом все, что попалось мне на глаза, я изобретаю новое упражнение. Это упражнение я назвал «Человек-паук». Правда, оно имело не слишком много общего с героем популярного комикса и, наверное, дало бы мало толку в борьбе со вселенским злом, но в борьбе с близорукостью оно тем не менее весьма и весьма эффективно. (К тому же оно стопроцентно гармонировало с моими героическими амбициями.) Упражнение заключается в следующем. В качестве объекта предстоящей тренировки я выбираю какое-либо дерево (по возможности более раскидистое), затем, ежесекундно моргая, мысленно опутываю это дерево своей несуществующей паутиной, стремясь превратить это самое дерево в клубок ими, еще точнее сказать, в кокон. Делаю я это нарочито хаотично, то есть по возможности более бессистемно, отчего каждый новый виток моей «паутины» ложится то совсем близко, то, наоборот, далеко, то у самой земли, а то вдруг высоко-высоко, поверх самой верхушки случайно выбранного мною и, в сущности, ни в чем не повинного дерева. Вместо несуществующей паутины в этом упражнении вполне можно бы использовать и несуществующий скотч. Правда, и называться оно в этом случае должно бы не «Человек-паук», а «Человек — работник багажного отделения». (В принципе с тем же успехом здесь сгодился бы даже несуществующий рулон несуществующей туалетной бумаги, но название такого упражнения лично у меня вызвало бы серьезные сомнения по поводу уместности его в данной книжке.) Как бы там ни было, главное здесь не в названии. Главное здесь опять-таки в том, чтобы веки беспрестанно моргали, а глаза в течение всего упражнения находились в режиме «острого» зрения, кем бы ты при этом ни был — хоть бы пауком, хоть бы и работником багажного отделения, а хоть бы кем-нибудь еще, (Хотя лично мне наиболее симпатичен именно «Человек-паук».) Новое упражнение принесло новые успехи. Старательно обматывая каждое очередное дерево бесконечным мотком несуществующей паутины, я, к огромному своему удовольствию, заметил, что время, приходящееся на режим «острого» зрения, опять несколько увеличилось. Теперь оно уже составляло почти пять секунд. Пять секунд! То есть после каждого моего нового моргания передо мной возникала полноценная картина, включавшая в себя бессчетное количество деталей и подробностей, которые я легко усваивал своим боковым зрением, не бросая, однако же, при этом основного своего занятия — опутывания деревьев мотком несуществующей паучьей нити. И эта картина мира радовала меня своими нюансами в течение целых пяти секунд. По истечении пяти секунд картина опять мутнела, но после очередного моргания вновь радовала меня следующими пятью секундами созерцания деталей и нюансов, доселе от меня сокрытых. Окрыленный новыми успехами, я с удвоенной энергией принялся обматывать невидимой паутиной всякое дерево и всякий попадавшийся мне на глаза куст. Наверное, окажись у меня в тот момент вместо несуществующих паучьих нитей нити существующие, парк очень скоро стал бы походить на какой-нибудь гигантский цех гигантской ткацкой фабрики, занятый выработкой полотна для нужд какого-нибудь великанского народонаселения, а потому сплошь заставленный бесчисленными громадными мотками, бобинами и катушками бесконечных нитей. Но существующих нитей у меня с собой в тот момент не оказалось. По счастью. Итак, я шел по парку, моргал, ловил всякий раз режим «острого» зрения и, удерживая глаза в течение пяти секунд в этом состоянии, мысленно опутывал деревья и кусты несуществующей паутиной, укладывая ее витки в нарочито хаотическом порядке. Прошло, наверное, около полутора часов моих «паучьих» занятий. Я исходил парковые аллеи вдоль и поперек и наконец остановился возле колоннады центрального входа. Передо мной открылся вид на широкий проспект с многочисленными магазинами, салонами, банковскими офисами, кафе, ресторанами и прочими заведениями различного назначения, щедро сдобренными всевозможного рода вывесками, табличками, рекламами, указателями и другими надписями разной степени культуры и информативности. Это был настоящий Клондайк. Мир чуть ли не трещал по швам от своих многочисленных подробностей. А у меня в моем безраздельном распоряжении было целых пять секунд на его непрерывное и доскональное изучение. И после каждого моргания я получал новую порцию «острого» зрения, новый глоток неведомых мне ощущений, новые пять секунд. Это было здорово! Я принялся разглядывать открывшийся мне мир с невиданным рвением. Я двинулся по проспекту, Я моргал и с невиданной легкостью читал вывески на противоположной его стороне. Моргал и буквально проглатывал целые щиты бесполезной, но столь сладостной теперь для меня информации. Я не пропускал ни единой надписи, где бы она вдруг ни оказалась — в витрине магазина, на борту автобуса, даже на заборе! Господи боже! Кажется, такого количества ерунды я не читал за всю свою жизнь. И что уж совершенно бесспорно — я никогда не читал ерунду с таким удовольствием, даже, сказать точнее, с упоением. Впрочем, сейчас все это было абсолютно неважно. Я проходил вдоль торговых павильонов, ларьков, газетных киосков и с наслаждением считывал цены на ненужные мне товары. Я нарочно отходил подальше от киосков и ларьков, считывал информацию о ценах с двух-, а то и с трехметровой дистанции. И считывал! А ведь всего еще пару дней тому назад для этого мне бы потребовалось буквально водить по ценникам собственным моим носом! Теперь же — другое дело! Теперь вместо того чтобы водить носом по ценникам, я придумал для того же самого носа совершенно иное применение. Я шел по проспекту и нес его над собой. Нес гордо и как можно более высоко. Словно знамя. Я чувствовал себя удачливым полководцем, покорившим без единого выстрела целый мир. И этот мир был сейчас предо мной. Другой. Совершенно новый, более яркий и более подробный, чем тот, что я знал раньше. Мне этот мир нравился. Да и сам я, чего греха таить, сейчас нравился себе ничуть не в меньшей степени. Упиваясь собственным совершенством, я не пропускал ни одной надписи, ни одной строчки, даже ни единой буквы. Более того, я выискивал тексты подлиннее, а буквы помельче и старался прочесть их в отведенные мне пять секунд от самого начала до самого конца. И надо сказать, что большей частью мне это удавалось! Однако же некоторые, наиболее строптивые тексты отказывались умещаться в мой пятисекундный интервал, требуя в процессе чтения дополнительных морганий. Мне показалось это вопиющим. Я бросил все силы на борьбу с непокорными длинными текстами, стараясь всеми силами, всеми правдами и неправдами удержать фокус в течение всего прочтения, сколько бы времени для этого ни потребовалось. Пять секунд — так пять, семь — так семь, а десять — так и десять! И надо сказать, что пару-тройку раз это мне удалось. Впечатленный новыми, как мне казалось, достижениями, я принялся выискивать только длинные и самые длинные тексты, норовя прочесть их исключительно единым махом. В этих битвах с длинными текстами я провел, наверное, около часа. Я старался как мог. Я отчаянно напрягался, таращил глаза, стискивал зубы, до боли сжимал кулаки. Я пытался во что бы то ни стало удержать фокус как можно более долго. Если бы я был знаком с колдовством или на худой конец с гипнозом, я бы, наверное, пустил в ход и эти сомнительные средства. Короче говоря, я делал все, что мог. Результат моих усилий не заставил себя ждать слишком уж долго. Однако же это был, мягко говоря, не совсем тот результат, к которому я столь яростно стремился. Мягко говоря. Сказать точнее, это был совсем не тот результат. Совсем не тот. А еще точнее — результат получился совершенно противоположный. Вместо того чтобы, повинуясь моим физическим и волевым усилиям, время моего «острого» зрения увеличилось бы и составило семь или даже десять столь желанных мною секунд, оно, наоборот, сократилось. Причем сократилось секунд до двух, а то и менее того, сведя плоды моих отчаянных тренировок в лучшем случае к нулю и доведя мой героический настрой к той же самой нулевой отметке. Мало того, в довесок к этим незавидным показателям я получил резь в глазах, полный упадок духа и настроение имел близкое к паническому. От всех этих причин глаза мои наполнились слезами, картинка затуманилась, вновь сокрыв от меня подробности этого столь привлекательного, яркого и сочного мира, безраздельным властелином которого я сам себя только что считал. Я попробовал поймать режим «острого» зрения. Я выбрал из всех окружавших меня на тот момент надписей самую, на мой взгляд, безвредную, старательно моргнул и… ужаснулся. Эффект «острого» зрения не проявился вовсе. Ни на две секунды, ни на полторы, ни даже на одну. Резкость категорически отказалась наводиться, и выбранный мною рекламный плакат, суливший кому-то неминуемую выгоду, так и остался в дымке моего близорукого зрения, не оправдав возложенных на него надежд. Впрочем, дело было, как видно, не в плакате. Остальные надписи, выбранные мною наугад, повели себя абсолютно аналогичным образом, не проступив из близорукого тумана ни единым своим краешком и ни на единую секунду. Я был в отчаянии. Неужели все мои открытия, связанные с ними успехи, часы тренировок, а самое главное — радужные надежды на полное и безоговорочное мое выздоровление — не больше, чем ошибка, глупость, самообман?! Не знаю, по какой именно причине, видимо, инстинктивно (хотя, может быть, в процесс вмешалось и само провидение!), я закрыл лицо руками, положив обе ладони себе на глаза. Правую и левую ладони на правый и левый глаз соответственно, так, что из всего моего лица снаружи остались только рот и нос. Нос, недавно столь горделиво поднятый, а теперь висящий наподобие перегоревшей лампочки. Уныло и бесполезно. Некоторое время, секунд, наверное, десять или около того, я простоял вот так, закрыв лицо руками. Странное дело. Я отнял руки от лица, моргнул и с волнением попытался поймать режим «острого» зрения. Отдых, который я дал глазам, прикрыв их на некоторое время своими руками, не замедлил дать положительный результат. Выбранная мною с целью проверки надпись выплыла из тумана, продержалась так две или три секунды и вновь растворилась в нем же. из блога Николая Захарова

 

Серия сообщений "зрение":
Часть 1 - ПРО_ЗРЕНИЕ ИЛИ КАК Я ИЗБАВИЛСЯ ОТ ОЧКОВ ЗА 7 ДНЕЙ!
Часть 2 - ПРОГРАММА для УЛУЧШЕНИЯ ЗРЕНИЯ