Навязчивую горечь поцелуя Я часто ощущал в тревожном сне. Я звал: «Вернись! Тропинку устелю я Черемуховым цветом по весне!» Не ты тот зов услышала. Другая Пришла ко мне, за что-то полюбя, А я и ненавижу и ругаю, А я люблю по прежнему – тебя. Мечусь ночами в оголтелом страхе – Неуж ещё одна любовь на плахе, Неужто зло погубит доброту? Когда же я тобой переболею, Переборю себя, преодолею, Чтобы найти Единственную – Ту.
Порою слишком поздно познаем Мы горечь легкомысленных ошибок, Когда беспечно душу отдаем За мишуру кокетства и улыбок. Чужую душу тешим, не любя, Тоску за нежными словами пряча И убеждаем каждый раз себя, Что невозможно поступить иначе. Я не виню других – себя виню, И, вопреки ханжам, в друзьях ценю Мужской заквас и хватку удалую. Но женщину напрасно не порочь, Когда уходит. И не превозмочь Навязчивую горечь поцелуя.
И тишина звучит как аллилуйя, Когда ночами мучишься один, С тоской припоминая жизнь былую – От первых поцелуев до седин, Припоминаешь небыли и были, Людскую добродетель и порок, Тех женщин, что тебя не впрок любили И тех, которых сам любил не впрок. Блажен, кто жизнь свою прожил достойно, Несчастен, если совесть неспокойна За то, что ласки крал и брал взаём, За то, что сердце разрывал на части. Мы цену человеческому счастью Порою слишком поздно познаем.
Ночами – одиночество вдвоем, Подушка, орошенная слезами. Окна лимонно-желтый окоём Навязчиво торчит перед глазами, Стучат часы на столике – тик-так… Храпящий муж раскинулся устало, Луна блестит, как стершийся пятак, А как когда-то при луне мечталось! О, если б прошлое сейчас украсть, В траве некошеной шальную страсть: Уста в уста, всю ночь напропалую! Но равнодушна, как стена, спина И ночь до бесконечности длинна, И тишина звучит как аллилуйя.
Знать от того, что ласки не хватает, Душа у нас черствеет день за днем. И тает чувство, словно дымка, тает И мы живем уже былым огнем. И вырождается любовь в привычку, И хуже ссоры равнодушный мир, Становится и серым, и обычным Боготворимый некогда кумир. И ничего нельзя переиначить – Живем, как будто бы без горя плачем, Без радости танцуем и поем. Все реже плечи обнимают руки, Все чаще встречи горше, чем разлуки, Ночами – одиночество вдвоем.
И взор туманит тихая тоска Старушки, в одиночестве скорбящей, Чья с жизнью связь не толще волоска – Она не в прошлом и не в настоящем. Судьбе сопротивляться не вольна, Иссохла, словно стебель чернобыла. Трех сыновей отобрала война, А про нее, видать, и смерть забыла. Трех сыновей. А дочь всего одна. Красивая и статная она. И в тридцать лет цветет, не отцветая. Но дочь вдали. У дочери дела. А мать жива, да словно умерла. Знать, от того, что ласки не хватает.
Черемухою белой зацветают И обретают истину слова – Неоспорима истина простая: Любовь бессмертна. Женщина права. Права она, когда рожает в муках, Извечно продолжая род людской, Мудра она, когда, качая внуков, Испытывает сладостный покой. Усталость увядающего сада, Раздумье накануне листопада… Она еще прекрасная пока! Пускай покрылся изморозью волос И потускнел когда-то дивный голос, И взор туманит тихая тоска.
Поэзией и солнцем осиянны Цветы и тернии, добро и зло И женщины, что так непостоянны, Но женщине в поэзии везло – На оды величальные, на стансы, Ревнивые мужья и женихи Страдали от притворного жеманства И скрещивали шпаги и стихи. О, женщина! Язычница любви – То жар по крови, то душа в крови – Причудливая, грешная, святая, Неправая, ты все-таки права. Не потому ли нежные слова Черемухою белой зацветают?
Лежу в траве. А в небе облака Плывут, плывут, у горизонта тая. Не так ли уплывали вдаль века, Легендами и былью обрастая? Не так ли, лежа в мураве густой, Мечтал когда-то пращур диковатый И созревал в душе его лохматой Из древних слов поэзии настой. И он хмелел от сочетанья слов: Страна, Россия, женщина, любовь, Он изнывал от мысли окаянной, За словом слово, за строкой строка… А в небе также плыли облака, Поэзией и солнцем осиянны.