20

– Да?
– Насть?
– О, привет! Как дела?
– Ничего. Сейчас ругалась с домработницей.
– А чего она?
– Да раздражает меня, носки один в другой засовывает! Я ей тысячу раз это говорила! Ужас!
– Во-во. А моя и чулки так складывает.
– Да эта тоже, блин!
– Ты чего сегодня будешь делать?
– Не знаю. У меня машина в сервисе. Надо забирать ехать.
– Лад, а чего ты водителя не заведешь? Я не представляю, как самой по сервисам ездить!
– Ну, я у Влада беру, когда надо.
– А выпивать? Ты же вечно ее бросаешь где-нибудь!
– Зато никто не знает, где я и с кем. Читать далее...

18

– Алло.
– Валь, спишь?
– Лад, а сколько времени?
– Девять утра.
– Ты с ума сошла? Я сплю.
– Валь, давай сделаем себе сиськи!
– Сиськи?
– Ну да.
– Давай часа через три созвонимся.
– Нет, давай сначала решим. Будем или не будем?
– У всех сиськи.
– В том-то и дело – у всех сиськи! Скоро лето – купальники!
– Мой муж говорит, что чем меньше у женщины грудь, тем ближе к сердцу она воспринимает действительность. Читать далее...

16

Когда я проснулся, Лада уже завтракала.
Я надел шелковый халат поверх пижамы и вышел на кухню.
До того как познакомился с Ладой, я спал голый.
Домработница жарила яичницу. Ее глаза чуть не выпали на сковородку, когда она меня увидела.
Я великодушно подождал, пока она переложит яичницу на тарелку.
– Доброе утро, дорогой.
Лада пила кофе. Она была причесана и наверняка уже умылась.
– Доброе утро, дорогая. Мне один пентхаус за долги отдают, поехали, посмотрим? Я уже договорился с архитектором.
– Не могу, дорогой. У меня дела.
– Какие?
Лада налила мне кофе. Я хотел чай.
– Маникюр. Читать далее...

Вторая часть

В жизни он придерживался правила:
в совершении любого поступка важна не его справедливость, а опасность риска. Он принимал участие в событиях, когда был до конца уверен, что действует наверняка.
В пламени финансового, экономического кризиса он чувствовал себя мифической саламандрой.

Юрий Корольков. Кио Ку Мицу! (Совершенно секретно – при опасности сжечь)



14

Бараны. Вот бараны.
И я сам баран.
Не хотел же я этой операции! Нормальный у меня был нос…
– Ну и что ты сделал? – я кивнул Паше на свое отражение в зеркале.
Он невозмутимо рассматривал мой профиль. Таких профилей из его операционной в день по десятку выходит.
– Нормальный нос тебе сделал. По крайней мере, теперь дышать будешь ноздрями. Да и эстетически…
– Эстетически?! Да я на Майка Тайсона стал похож!
– Ну ты же не говорил мне, что не хочешь быть на него похожим!
Через какое-то время я, наверное, привык к своему новому носу. Уезжая, я даже пожал Паше руку.
– Еще спасибо скажешь, – пообещал Паша. – У меня ваших знаешь сколько побывало? Перед каждыми выборами то носы себе обрезают, то уши прилепляют.
– Грудь силиконовую не делают?
– Нет. А вот липосакцию частенько. Но тебе не надо, ты у нас и так…
На заднем сиденье своего новенького BMW-750 я рассматривал свой нос в зеркало.
В общем, ничего. Избирателям понравится. Особенно избирательницам. Читать далее...

11

Я решила заняться диссертацией. Невозможно было думать о том, что Влад отказался встретиться со мной. Я жалела, что ему это предложила. Неужели нельзя было удержаться?
Почему он не хочет меня видеть?
Конечно, ему не до меня. Его хотели убить. И у него предвыборная кампания. А вдруг он станет президентом? И я вот так запросто предложу ему: «Давай увидимся?» Или, когда он станет президентом, я буду звонить ему и сообщать о том, что ужин у нас сегодня в девять. А наш сын получил тройку. Интересно, а где учатся дети президентов? И почему это мой сын должен быть троечником?
Я писала диссертацию целый день и целую ночь.
В записной книжке моего телефона я дала Владу новое имя: «Моя любовь».
Я заснула в семь утра.
В час позвонила Рита. Из роддома. Она только что очнулась после наркоза. Ей сделали аборт.
– Знаешь, как называется это место? – спросила она слабым голосом. – Думаешь, роддом? Нет. Это называется абортарий. Представляешь? Я когда прочитала, чуть с ума не сошла.
– Как ты себя чувствуешь?
– Он принес мне цветы. – Рита проговорила это шепотом, очень тихо.
– Кто? – не поняла я.
– Костя. Представляешь? Цветы приносят женам, когда они рожают, а он принес их мне. В абортарий.
Я поняла, почему она шептала. Так проще сдерживать рыдания. Так почти не дрожит голос. Читать далее...

7

Когда-то давно меня учили передавать мысли другому человеку. Надо представить себя им. Вспомнить его манеру говорить, жестикуляцию.
Я лежала на кровати и представляла себя Владом. Вот так у меня кривится левый уголок рта, когда я хочу рассмеяться. Вот так я смотрю, когда хочу что-то спросить. Вот так я подхожу, когда хочу поцеловать. У меня на ногах начищенные ботинки. А одна рука все время в кармане. А сейчас я позвоню Даше. Я подойду к телефону и позвоню Даше. Зачем?
Откуда взялся в моей голове этот вопрос? Но я очень отчетливо слышала его.
Зачем? Влад сейчас думает: зачем мне Даша?
И поскольку ответа у него нет, он пока не позвонит.
Вообще-то я не склонна к депрессиям. Но когда потрясающе красивый мужнина говорит «У тебя такой сексуальный голос», а потом просто пропадает – это испортит настроение кому хочешь. Так еще и комплекс неполноценности развиться может.
Хотя, с другой стороны – имею я право попереживать? Может, в моей жизни больше никогда не будет возможности расстроиться из-за того, что мне не звонит будущий президент! Или, как минимум, депутат.
На второй день командировки Влада у меня не было ни дня, ни ночи, ни рассвета, ни заката. Читать далее...

5

У Риты любовь с КБУ. Он очень симпатичный. Только маленький. В смысле роста. Ходит в галстуке и всегда все знает. У него красивая машина, похожая на машину Влада. Но он сам за рулем. Он бросает курить, поэтому на плече у него приклеен пластырь. Он смотрит на Риту невидящими глазами. Если закрыть ему глаза и спросить: «Во что Рита одета и какая у нее прическа?» – он не ответит. Потому что смотрит в глубь Риты. И все время берет ее за руку. Так романтично – когда мужчина все время дотрагивается до твоей руки. Рита счастлива.
КБУ пригласил нас с Ритой в ресторан. Столько ресторанов, сколько я посетила за последнюю неделю, я не видела за всю свою жизнь.
Я заказала теплый салат из морепродуктов. Любимое блюдо Влада.
Мы пили мартини. КБУ – виски с колой. КБУ звали Костей.
Прямо над нашим столом висела колонка. Играл джаз.
– Надо попросить, чтоб поменяли музыку! – капризно произнесла Рита. Я ее такой никогда не видела. – Что-нибудь повеселее.
КБУ с готовностью махнул официанту и попросил поставить другой диск.
Мы с Ритой клали лед в вино, а КБУ ругал нас. Он говорил, что мы не чувствуем аромат букета.
Я подумала про Влада. Я загадала: какая будет первая строчка следующей песни, так он ко мне и относится. Читать далее...

3

Терминатор раскачивалась на занавеске где-то под потолком. Жалко, что у нас не жалюзи. Пластмассовая пластина могла бы больно впиться ей в щеку. Рита сидела за компьютером. На столе стояла пустая банка из-под зеленого горошка. Я принесла две порции «крошки-картошки». Моя любимая еда. С солеными огурцами, салатом из редиски и селедкой. Только я прошу масло не класть. Холестерин.
– Ну как? – поинтересовалась Рита вместо благодарности за обед.
– Ничего.
– Он тебе нравится? – Она с подозрением заглянула мне прямо в глаза.
Я пожала плечами.
– А я влюбилась! – сообщила Рита пафосно.
– В кого? – спросила я просто из вежливости.
Такие заявления я слышала от подруги несколько раз в месяц.
– В КБУ, – пояснила она.
КБУ – это аббревиатура, придуманная ею еще несколько лет назад. Коротенький – богатенький – умник.
– Да?
В моем голосе Рита явно услышала разочарование.
– Ну да. Не знаю, чем он меня зацепил? Ростом – мне по шею.
– Ужас.
– Но симпатичный. И та-ак целуется! Читать далее...

Первая часть

Наша любовь прошла через эти трагические испытания…
и не важно, что всякий раз, когда мы встречались…
она закрывала глаза, чтобы не видеть меня,
и плевалась с расстановкой, как заправский снайпер.

Фернандо Аррабаль. Необычайный крестовый поход влюбленного кастрата



1

Интересно, как выглядит человек, который может купить себе телефон Vertu за шесть тысяч долларов? И может ли этим человеком быть женщина?
А если это и правда женщина, то чем она занимается? Гоняет с утра до вечера на красной спортивной машине, прерываясь только на маникюр? Нет, конечно, не только. Еще на педикюр.
Мужа ее я представить не могла. Воображение рисовало странный гибрид президента и молодого человека в трусах с рекламы GAP.
К нему было бы страшно подойти и страшно заговорить. Он бы наверняка отлично выговаривал все звуки. В перерывах между затяжками толстой кубинской сигарой.
Еще я представила их детей. Двух девочек четырех и шести лет в одинаковых черных платьицах. Одна из них крошечной ручкой с отличным маникюром тянется к розовому телефону Vertu, лежащему на журнальном столике из слоновой (почему слоновой?) кости, но тут раздается резкий окрик матери: «Не сметь! Убери руки от моего Vertu!»
Нет.
Я вздохнула. Читать далее...

XIV

В Палермо Кай пробыл совсем недолго. Он взял машину и поехал в Термини. Шофер одолел тридцать семь километров за двадцать пять минут.
Большой, полный воздуха и света гараж; перед ним стоял покрытый пылью гоночный автомобиль. Кай вгляделся повнимательнее: похоже, машина той же марки, что у Мэрфи. Он велел шоферу затормозить и увидел самого Мэрфи, тот тоже посмотрел на него, а потом энергично махнул кому-то в гараже. Вышли два механика и принялись заталкивать машину вовнутрь.
Мэрфи повернулся к Каю. Они обменялись несколькими незначительными словами. Кай чувствовал в Мэрфи сопротивление, - тот уклончиво отвечал на вопросы и был замкнут.
Проехав дальше, Кай наткнулся на Хольштейна, тот бросился ему навстречу, держа в руках свечи зажигания. Кай невольно задумался: сколько времени он его не видел? С их последней встречи прошло меньше месяца, а могло показаться - год. Однако сейчас, когда юноша стоял перед ним, они вели себя как ни в чем не бывало и естественно подхватили обрывок времени. Приключение с Лилиан Дюнкерк ушло под воду, как затонувший остров, никакие нити не тянулись от него дальше. Кай повеселел и спросил:
- Что приключилось со свечами зажигания?
- Мы уже несколько дней их меняем. Сейчас у нас есть новые, более прочные, они могут долго выдерживать даже высокую скорость. Между прочим, для вас есть почта.
Он принес охапку писем и журналов. Читать далее...

X

Кай неторопливо шел к своему отелю. Он был раскован и с восторгом впивал в себя вечернюю свежесть.
Сейчас я получу письмо от юной Барбары, думал он, словно это была самая естественная вещь на свете.
В отеле он оказался только через час, так медленно он шел. Подойдя к своему почтовому ящику, он увидел там одно-единственное письмо - толстый белый конверт. Адрес был написан рукой юной Барбары.
Кай отрицательно махнул рукой лифт-бою и пошел наверх пешком с письмом в руке. Вскрыл он его только у себя в комнате. Барбара писала, что она в Санкт-Морице, не хочет ли он приехать?
Стало тихо. Кай был наедине со своим письмом; он чувствовал себя наедине и со своей жизнью.
За горизонтом вставал сад его юности, шум которого тревожил его уже давно. Деревья издавали звуки и среди них вперемешку слышались забытые голоса.
Глубокий вздох расправил его грудь. Он решил взглянуть в глаза судьбе. В Санкт-Мориц он поедет. Читать далее...

VI

На другой день стояла ясная погода. Кай с утра сделал несколько кругов и напряженно работал с Хольштейном. В полдень, переодетый, он явился из Милана.
- Хочу сегодня съездить в Ниццу.
Хольштейн удивленно выпрямился.
- Мы же собирались еще потренироваться.
- Сегодня не получится. Мне пришла мысль съездить в Ниццу. Откуда она взялась, не знаю. Что мне нужно в Ницце, я, собственно говоря, не знаю тоже. Так вот, Хольштейн, время от времени внезапно возникают идеи, тут уж ничего не поделаешь. Завтра к обеду я опять буду здесь.
- Да я понимаю, но лучше бы вам все-таки остаться.
Кай положил ему руку на плечо.
- Странная вещь: чувство долга бывает у человека до двадцати пяти и после тридцати пяти лет, - в первый раз на почве идеализма, потом - из практических соображений. Промежуток - это время капризов и безрассудных идей. Так что оставим пока все, как есть, я еще постараюсь очиститься и тем приблизиться к вам. Читать далее...

III

У Мод Филби была такая естественная манера требовать, чтобы ей воздавали дань, что ее требованиям шли навстречу, даже если кому-то этого и не хотелось, - было все же удобней не открывать с ней перекрестный огонь, когда можно его избежать. Она владела множеством тонких приемов флирта и признавала только конечный успех, - все остальное считала блефом.
Тактику Льевена - зондирующее ожидание - она раскусила уже на второй день; таким образом, он был причислен к определенному разряду и потерял для нее интерес. Что же касается Кая, то он относился к ее заходам с вежливым безразличием, на сопротивление с его стороны она не наталкивалась, а потому и не знала - попала она в цель или нет.
Она слишком долго прожила в Америке, чтобы обладать способностью к поистине изысканному флирту, любила дуэли и виртуозно сражалась, но секрет едва уловимых движений и их могучего воздействия остался от нее скрыт. Читать далее...

I

Кай вдруг поймал себя на мысли, что уже целый год живет дома, в краю, где прошла его юность, и среди людей, с которыми вместе рос. Всякий раз, когда он возвращался сюда, он находил их такими же, какими оставил, - графиню Гест с ее пристрастием к лимонному печенью и романтической музыке, седовласого господина фон Круа, брата и сестру Хольгерсен. Только юная Барбара теперь уже не ребенок, как тогда.
Все по-старому сидели на террасе перед господским домом. Двери в музыкальную гостиную были открыты - считалось, что музыка вкупе с осенними впечатлениями настраивает на особый лад. Парк с увядающей листвой служил для этого хорошим фоном. Тем теплее будет потом атмосфера за ужином - умеренные разглагольствования на тему бренности улучшают аппетит.
Жизнь здесь шла спокойная и оседлая, в близости к земле, подвластная временам года и основанная на злободневных календарных событиях, - важнее было думать о севе и урожае, нежели о сердце. Один жил, как другой, большой разницы не было, здесь знали друг друга слишком давно, чтобы кто-то мог еще чем-нибудь удивить, а поэтому предпочитали встречаться на нейтральной почве разумных практических дел. Никто не роптал, что через небольшие промежутки времени жизнь бесконечно повторяется, и никто не догадывался, насколько разлагает постоянное близкое соседство, порождая вместо живого интереса болтливую скуку. Читать далее...

XXXIII

Зазвонил телефон. Еще не вполне очнувшись от сна, он снял трубку.
– Равик… – сказал кто-то.
– Да…
Это была Жоан.
– Приезжай. – Она говорила медленно и тихо. – Приезжай сейчас же, Равик…
– Не хочу.
– Ты должен.
– Нет. Оставь меня в покое. Я не один. Не Приеду.
– Помоги мне…
– Ничем не могу тебе помочь…
– Случилось несчастье… – Голос ее звучал надломленно. – Ты должен… немедленно…
– Жоан, – нетерпеливо перебил Равик. – Не ломай комедию. Однажды это уже было, и тогда я попался на удочку. Второй раз этого не случится. Оставь меня в покое. Попытай счастья с кем-нибудь другим.
Не дожидаясь ответа, он положил трубку и постарался уснуть, но сон не приходил. Снова зазвонил телефон. Он не снял трубку. Телефон звонил и звонил в серой, пустынной ночи. Взяв подушку, он положил ее на аппарат. Приглушенные звонки продолжались еще некоторое время, затем прекратились. Читать далее...

XXXI

Торжественное прощание с Роландой началось ровно в шесть и длилось всего лишь час. В семь часов «Озирис» был снова готов к приему посетителей.
Стол накрыли в отдельном зале. Почти все девицы были одеты в черные шелковые платья. Равик, постоянно видевший их на врачебных осмотрах обнаженными или в весьма прозрачных одеяниях, многих даже не сразу узнал. На крайний случай мадам оставила в большом зале пять или шесть девушек в качестве «группы резерва». После семи они также должны были переодеться и прийти проститься с Роландой. Ни одна из них не согласилась бы явиться на торжество в неподобающем виде. Это не было требованием мадам – так решили сами девушки. Равик ничего другого и не ожидал. Он хорошо знал, что в среде проституток этикет более строг, нежели в высшем свете. Девушки подарили Роланде шесть плетеных кресел для будущего кафе, купленных в складчину. Мадам преподнесла ей кассовый аппарат, Равик – два столика с мраморными плитами. Он был единственным посторонним на торжестве. И единственным мужчиной. Читать далее...

XXIX

«Тальбо» стоял на улице Бассано между «рено» и «мерседес-бенцем». «Мерседес» был совсем новенький и имел итальянский номерной знак. Равик вывел свой «тальбо» из ряда машин. По неосторожности он задел «мерседес» и оставил царапину на его левом крыле. Не обратив на это никакого внимания, он быстро поехал к Бульвару Осман.
Машина шла с большой скоростью. Приятно, что она так послушна в его руках. Это рассеивало мрачное чувство, словно цементом забившее ему грудь.
Было около четырех часов утра. Следовало бы еще подождать. Но вдруг все показалось донельзя бессмысленным. Хааке, наверно, уже давно позабыл об их мимолетной встрече. Может быть, он вообще не приехал в Париж. Теперь и в самой Германии дел по горло.
Морозов стоял у входа в «Шехерезаду». Равик оставил машину за ближайшим углом и вернулся назад. Морозов еще издали заметил его.
– Тебе передали, что я звонил?
– Нет. А что случилось?
– Я звонил тебе минут пять назад. Среди наших посетителей несколько немцев. Один из них похож на…
– Где они?
– Неподалеку от оркестра. Единственный столик, за которым сидят четверо мужчин. Войдешь в зал – сразу увидишь. Читать далее...

XXVII

Море. Море грохочущей тьмы, ударяющей со всего размаху в барабанные перепонки. Затем пронзительный звонок во всех отсеках ревущего, тонущего корабля… Снова звонок – и ночь. Сквозь исчезающий сон проступает побледневшее знакомое окно… Снова звонок… Телефон.
Равик снял трубку.
– Алло?
– Равик…
– Что случилось? Кто говорит?
– Неужели ты не узнаешь меня?
– Да, теперь узнал. Что случилось?
– Ты должен приехать! Быстро! Сейчас же!
– Что произошло?
– Приезжай, Равик! Я сама не знаю, что это такое!
– Но что же все-таки произошло?
– Не знаю! Мне страшно! Приезжай! Приезжай сейчас же! Помоги мне, Равик! Приезжай!
В трубке щелкнуло. Равик ждал. Раздались гудки: Жоан повесила трубку. Равик долго смотрел на телефон, смутно черневший в белесоватом сумраке комнаты. Накануне вечером он принял снотворное, и теперь голова у него была словно ватой набита. Сначала Равик решил, что звонит Хааке, и, лишь поглядев на окно, сообразил, что находится в «Энтернасьонале», а не в «Принце Уэльском».
Он взглянул на часы. Светящиеся стрелки показывали четыре часа двадцать минут. Он вскочил с постели… Читать далее...

XXV

Вебер заглянул в перевязочную и вызвал Равика в коридор.
– Звонит Дюран. Просит вас немедленно приехать. Какой-то сложный случай, чрезвычайные обстоятельства.
Равик вопросительно посмотрел на Вебера.
– Иначе говоря, Дюран сделал неудачную операцию и теперь хочет, чтобы я выручил его. Так, что ли?
– Не знаю. Он очень напуган. Видимо, совсем растерялся.
Равик покачал головой. Вебер молчал.
– Откуда он вообще знает, что я вернулся? – спросил Равик.
Вебер пожал плечами.
– Понятия не имею. Вероятно, от кого-нибудь из сестер.
– Почему он не позвонил Бино? Это очень толковый хирург.
– Я так и посоветовал ему, но он сказал, что речь идет об особо сложном случае. Ваша специальность.
– Ерунда. В Париже есть великолепные врачи любой специальности. Почему он не обратился к Мартелю, одному из лучших хирургов мира?
– Разве вы сами не понимаете?
– Понимаю, конечно. Не хочет срамиться перед коллегой. Иное дело – беспаспортный врач-беженец. Этот будет держать язык за зубами.
Вебер посмотрел на него. Читать далее...

XXIII

– Вот я и вернулась, Равик, – сказала Кэт Хэгстрем.
Сильно похудевшая, она сидела в своем номере в отеле «Ланкастер». Щеки у нее ввалились, будто мышцы были выскоблены скальпелем изнутри. Черты лица обозначились резче, кожа походила на шелк, который вот-вот порвется.
– Я думал, вы еще во Флоренции… Или в Канне… или уже в Америке, – сказал Равик.
– Я жила все это время во Флоренции. Во Фьезоле. Под конец мне стало невмоготу. Помните, я все уговаривала вас поехать со мной? Книги, камин, тихие вечера, покой. Книги там действительно были, и в камне горел огонь… Но покой!.. Представьте, Равик, даже город Франциска Ассизского и тот стал шумным. Шумным и беспокойным, как и вся Италия. Там, где Франциск выступал с проповедью любви, теперь маршируют колонны молодчиков в фашистской форме, одержимые мани– ей величия, упоенные пустозвонными фразами и ненавистью к другим народам. Читать далее...