Дом обветшалый,
угли остыли,
здесь с петухами
никто не встаёт,
в старенькой шали,
серой от пыли,
мама меня
на обед не зовёт.
Шаль та, как память,
съедена молью,
вот, без хозяйки
на стуле висит,
некому встретить
хлебом и солью,
сердце моё
одиноко болит…
Скрип старых досок –
плач под ногами,
или гитары
бедной струна
стонет протяжно,
словно играет
не музыкант,
а сама тишина...

Ноябрь, 1998

Не согревает изнутри и не тревожит,
но вызывающе, надменно раздражает,
а мне бы сердце искромсать ножами
и вырвать, как кинжал из ножен.

Мне до него, конечно, далеко
и слава Богу, что не близко –
кричащие обрывки мыслей
стекают необсохшим молоком.

Душа тут и не ночевала -
познанья есть, но сердца мало.

Вот - ветви дерева,
а где же корни (истина)
и где душа
(простите, листья)?

А ветви тычут в глаз,
стараясь уколоть
того, кто их не замечает,
а мне - один бы листик
хоть…
иль шелест нежности
случайный…


Март, 2005

В растленье, в прах… и в горле ком,
окаменевшая, ничком
лежу и не могу вздохнуть -
из пепла дом, а в доме жуть.
Хоть воздуха глоток,
хоть каплю состраданья…
но вымерла Земля
в отместку, в наказанье.
Остался кто в живых? –
Молчание… в висок, под дых.

Ноябрь, 2005

смерти нет.