"Попивали мы в основном дешевый азербайджанский «Агдам». Он, конечно, не был столь благороден, как благословенное «Рошу де пуркарь», но, не в пример ему, быстро сбивал с ног, чего, собственно, от него и требовалось.
И тем не менее пил я аккуратно - сказывалось родительское табу. Алкогольная интоксикация настигла меня негаданно, в конце первого курса. А началась эта хмельная премьера следующим образом. Отстояв очередь за стипендией, я наткнулся на Леху Петракова. Леха являл собой ходячее перпетуум мобиле, из уст которого постоянно вырывались крылатые фразы, подхватываемые всем курсом. Например, такая:
"- Мистер Лэнин, я слишьял, чтьо у вашьего знамьенитого письятела Максима Горького всьего одьин костьюм. Это дьествайтэлно есть так?
- Мда-с, батенька, это так!
- Но это же есть возмьютьитьельно, мистер Лэнин! Чтьебы пьисател с мьировым имьенем имьель всьего одьин костьюм!
- Возмутительно, догогой мистег Уэллс, не то что у Гогького один костюм, а то что у Петгакова ни одного! Вот так-с, батенька!"
Леха постоянно был опутан огромным количеством всякого рода бессмысленных дел, а потому не было случая, чтобы он не опоздал на занятия, хотя опоздать было невозможно - учеба начиналась не ранее двух часов дня.
Причины петраковских опозданий были самыми невероятными: то ему непонятно каким образом появившиеся в Москве курдские повстанцы на Красной площади дорогу перегородили, то он бабушку из-под трамвая выдернул, то на прораба шлакоблок упал - опять Лехе пришлось выручать. Вся эта бредятина прощалась и сходила ему с рук, потому что его все любили. Как, впрочем, любят всякое беспутное дитя. Женщины также тянулись к Петракову, а он, давно привыкший к всеобщему обожанию, всех их, независимо от возраста и положения, называл «плюшки, жопки и телеги».
Однажды он привел обалденно красивую деваху. Ноги до головы, волосы до пят - отпад, одним словом.
- Как ее зовут? - спросил я с некоторой долей далеко не белой зависти.
- А я откуда знаю? - беспечно отозвался он. - Плюха какая-то, только познакомились.
Короче, подходит он ко мне и спрашивает:
- Стипендию получил?
- Получил, - отвечаю.
- Пойдем в кабак, пропьем. Я парочку телег пригласил - весело будет.
- А куда пойдем? - спросил я, пред-полагая, что Леха назовет какую-нибудь первую попавшуюся забегаловку.
А он вдруг говорит:
- В «Пекин».
«Пекин» был одним из самых дорогих ресторанов.
- Ты что, офонарел? - ужаснулся я. - Какой, на фиг, «Пекин»? Во-первых, денег нет, а во-вторых, в чем я туда пойду?
Вопрос был вполне правомочен, поскольку мой гардероб не распухал от перенасыщенности элегантными костюмами, и на все случаи жизни у меня тогда была пара брюк, свитер-маломерка и пиджак, у которого я, гоняясь за модой, срезал лацканы, «шобы, значить, как говорил наш комендант, красыво, как у битлзь, было!»
- Да брось ты! - отмахнулся Леха. - Кто там будет тебя рассматривать? А за бабки не волнуйся - сороковника за глаза хватит.
«Гавкнулась степуха!» - подумал я, но, с другой стороны, охота покрасоваться в «Пекине» с петраковскими «жопками, плюшками и телегами» победила вполне понятную ностальгию по поводу неизбежной потери только что полученной стипендиальной двадцатки.
«Плюшки» подъехали к вечеру. На сей раз вкус подвел Петракова - они оказались не фонтан. Одна из них слегка подволакивала ножку, зато вторая оказалась несколько кособока. Но в данном случае это не имело никакого значения - подружки были приглашены не для любовных утех, а скорее, в качестве антуража.
Войдя в ресторан, я ощутил некоторую скованность - обилие смокингов, бабочек и бриллиантов только подчеркивало юродивость моего и без того неброского, да еще лишенного насильственным способом лацканов пиджака.
Петраков также не блистал нарядом - на нем болталась выцветшая ковбойка, которую украшал значок ГТО с горделивой надписью «Готов к труду и обороне». Однако Петракова сей факт никоим образом не смущал - наоборот, чопорная атмосфера действовала на него возбуждающе.
Наш странно выглядящий и плохо вписывающийся в шикарный ресторанный интерьер квартет в лице двух болезненных девушек, меня в свитере-маломерке и Петракова со значком ГТО вызвал у метрдотеля легкое замешательство. Он окинул взглядом богатую публику, потом еще раз посмотрел на нас и окончательно убедился: то, что перед ним стояло, ни в коем случае нельзя квалифицировать как мираж. Мы не являлись персонажами из американского ужастика: мы были реальны, как сама жизнь.
Петраков, никак не реагируя на многозначительные метрдотельские пасы, решительно двинулся к столику в центре.
- Может, все-таки где-нибудь в сторонке пристроимся? - двинувшись бочком за Петраковым, прошептал я. - Вон там, в углу, есть местечко.
Но Леха был неумолим:
- Исключительно в центре!
И, усевшись магараджей, принялся многозначительно рассматривать меню.
- Значит, так, - сказал он тенью следовавшему за нами метрдотелю. - Для разгону две бутылки водки и пару помидоров. Это нам. А девушкам - хлеба с горчичкой, что б не скучали.
Мэтр раскрыл было рот, чтобы узнать, а что же, собственно говоря, мы будем есть, но Петраков, как бы предупреждая этот бестактный вопрос, прервал того на полуслове:
- Пока все! Свободен, как Африка!
Вскоре заказанный Лехой джентльменский набор уже красовался на столе, но тут со мной произошло непредвиденное - первый стакан не пошел. Мой люмпенский организм, доселе не приученный к принятию спиртного в столь чопорной обстановке, решительно воспротивился.
У меня создалось ощущение, будто горло, выставив вперед крохотные ручонки, как бы уперлось ими в весело устремившийся внутрь водочный ручеек и заверещало отчаянно:
- Не пу-у-у-щу-у!!!
И лишь огромным усилием воли мне удалось победить свою восставшую гортань, а уж дальше все покатилось как по маслу.
К середине второй бутылки мне было совершенно безразлично, где я нахожусь, в ресторане «Пекин», английском парламенте или с бомжами под забором.
Тем не менее я, что, без сомнения, делает мне честь, предпринял попытку преодолеть земное притяжение и оторваться от стула. Пол, чутко отреагировав на мои трепыхания, тут же начал укатывать из-под ног, но я все-таки сумел удержаться, ухватившись за пудовую сиську кособоконькой.
- Се! - пробормотал я. - Кранты! Уноси готовенького!
- «Плюшку» не забудь! - донесся, как сквозь вату, голос Петракова.
Но ни о какой «плюшке» и речи быть не могло.
- Леха! - печально спросил я, еле ворочая языком. - Как же я доберусь в таком скотском виде?
- Ничего-ничего! - утешал Леха. - Добересси!
Кое-как я втащился в троллейбус, а потом и в электричку. Поражала скорость передвижения. Мне казалось, что с момента входа в троллейбус и выхода из поезда прошло минуты две.
Очнулся я недалеко от общежития и крайне изумился, улицезрев на месте расположения луны чьи-то ноги. Удивление еще больше усилилось, когда я понял, что чьи-то ноги есть лично мои.
Я встал и ощутил себя утлым суденышком, попавшим в девятибалльный шторм.
- Оп-па! - подбадривал я себя, раскачиваясь былинкой на ветру. - Оп-па!
Метрах в десяти от общежития я наткнулся на неожиданное препятствие - огромное корыто с жидким бетоном. Учитывая, с каким трудом давался каждый шаг, и прикинув свои отнюдь не беспредельные возможности, стало ясно, что обойти казавшуюся непреодолимой преграду, вряд ли удастся.
И я, справедливо полагая, что самая короткая кривая - это прямая, отважно ступил в означенное корыто и, немедля потеряв равновесие, упал на карачки. Так, на карачках, по уши в растворе, я благополучно добрался до противоположного края. А вылезя из бетонного месива, обнаружил отсутствие левой туфли и почувствовал легкое угрызение совести.
- Как же так? - укорял я себя. - Иностранный инженер эту туфлю придумывал, конструировал, ночи не спал, а ты его в жидком бетоне утопил. Безжалостно! Как Герасим Муму!
Мне стало мучительно обидно и за Герасима, и за собачку, и за саму туфлю, и за людей, ее изготовивших. И я, пораженный собственной чувствительно-стью, снова вполз в корыто и шарил в нем неверной рукой до тех пор, пока наконец не наткнулся на пропажу.
Выполз я чрезвычайно довольный, а так как приподняться я уже был окончательно не в состоянии, то весь оставшийся отрезок прошел по-пластунски.
Первое, что предстало утром моему протрезвевшему сознанию, - это величественно застывшие в бетоне и стоящие раком брюки, такой же пуленепробиваемый, монолитный пиджак и две полуметровые каменные болванки, еще вчера бывшие модельной венгерской обувью.
Я вспомнил могучую статую мальчика с веслом, стоящую в центральном парке города Камышина, и подумал, что именно таким монументальным одеянием можно было прикрыть его нескромную наготу, вместе с веслом."
