РАССКАЗ
ЧТОБЫ ПОМНИЛИ
В двух километрах от станции Нязепетровской, у реки Суроямы раскинулся со своими полями, лугами и лесами колхоз “Светлый путь”. В излуке речки притулился домик Худяковых. Это была заповедная страна вихрастого подростка Яшки. Озорное, счастливое детство. Разве городскиим мальчишкам, заключенным в коробки дворов и подъездов, испытать такое? Спросонья, отбросив лоскутное одеяло, выбежать прохладным утром к речке, броситься с разбегу в воду, задохнуться от холодного ожога и плыть, плыть…
А дел-то сколько! Нужно удочки наладить на хитрющих окуньков. А там, за колхозным полем, лес, грузди, малина, черемуха – все зовут к себе. Правда дома всегда было полно работы: то огород полей, то воды натаскай. Улизнуть не всегда удается, отец любит, чтобы все “путем было”. Но Яшка проворный, везде поспевал. А из речки до самой осени не вылезал. Ни минуты отдыха. В лесу лазил с пацанами воровать мед диких пчел. Как стемнеет –воровали огурцы да горох на колхозных полях. Все свое было, а вот соревновались друг с другом, кто ловчее, кто больше принесет. Взрослые смотрели на это сквозь пальцы. Сами с работы с пустыми сумками не возвращались. Председатель мешками возил – ему можно? А они чем хуже? Вот только партийная активистка тетка Федора, чтобы отвлечь “Робин Гуда” от воровских набегов, подарила ему гармонь. Знала бы она, в какой грех впутывает своего племяша!
Яшке понравилось играть частушки. Свои стал придумывать, ловко получалось. Яшку-гармониста – нарасхват: посиделки, свадьбы, любые гулянки. Только в седьмой класс перешел, а уже отведал браги, но осторожничал, пьяным домой не возвращался, боялся гневить отца, да и больную мать не хотел огорчать. Итак у нее взгляд был каким-то печальным, словно все невзгоды, которые падут на ее семью, чувствовало материнское сердце наперед.
На речке Сурояме было неписаное правило купания: у мостков, где бабы белье полощут, купались девчата, а подальше, где речка поглубже, был как бы мужской пляж. Здесь же и коней купали. Пацаны, конечно, плескались нагишом. Мужики и парни тоже зачастую, лишь прикрывшись ладонью, как фиговым листком, лезли в воду. Девчата купались кто в чем, купальников в те времена в деревне не было. В прибрежном кустарнике они отжимали свое белье и развешивали на кустиках сушиться. Сами, посиневшие, с гусиной кожей, в одних трусах, лишь набросив на плечи платье или кофту, то сидели на берегу и болтали, то бегали, озорничали, сбрасывая у друг друга одежду с плеч. Особенно доставалось Ире Мальцевой. У нее была очень большая грудь, любой нынешней селиконовой красавице на зависть. Пацаны в школе прозвали ее “кормилицей”. Она обижалась, утягивала свой роскошный дар природы. Но куда денешься? Нынче ее наверняка бы прозвали “Веркой Сердючкой”. Среди девок было поверье, если хлопнешь по попе, значит ее парня увидишь. Вот и бегали девчата друг за другом с хохотом и прибаутками. Одна Дуняша Кузнецова была невозмутима: “Бей, бей! Толще будет!”. Вот вернется из армии залетка Лешенька, зацелует ее алые губы и… пропьет девку. Ждет она его со дня на день.
Что значит молодость! Откуда столько сил бралось?! Днем-то в речке бултыхалась мелюзга, а молодежь, даже подростки, работали до вечера с родителями на полях, на ферме. Как все росло! Если картошка, то три-четыре куста – и ведро! Если репа или турнепс, то – с детскую головку! Химию не сыпали, а навозцем, да перегноем кормили землю досыта.
Учебой Яша особо не увлекался, хотя учился неплохо. Ему казалось, что она отвлекает его от чего-то большого и главного. В последнее время он любил смотреть в окно туда, где летом на ветру волновалось зеленое поле ржи, чуть подсиненное васильками, где лес пьянил свежестью и запахом грибов, ягод, медовых трав. И где за окнами, совсем рядом, осень позолотой легла на тропинки в каждом переулке. Учительница истории делает ему замечание, но он продолжает, не отрываясь смотреть в окно.
- Худяков! – раздраженный окрик, - что ты там увидел?
Он посмотрел каким-то отрешенным взглядом на нее, как бы, мимо нее.
- Ну это уж слишком!! – она продолжает отчитывать “худигана”. Не дано ей было понять, что в его душу запали первые искорки поэтического волнения. Его пересадили за парту подальше от окна.
Июнь, 1941 год. Отец со дня на день ждал повестки. И все же, когда принесли, держа ее в руках, неожиданно ослабевшим телом прислонился к косяку двери: “Как они без меня? Пелагея – хворая, а Яшка – пацан, всего четырнадцать годков”.
- Теперь ты – мужик. Береги мать-то. На тебя вся надежда, - последние слова отца, других не было. Была похоронка.
Яша закончил семилетку. Все мужское население было призвано в армию. Остались бабы, старики да дети. Большинство подростков пошло работать, не до учебы было. Зимой посылали еще и на лесозаготовки. Как все изменилось в деревне! Не слышно песен и смеха. Роковая власть зла давила на души людей: похоронка за похоронкой. С ума можно сойти от горя. Только труд до изнеможения спасал от психических срывов. Надо выжить, надо помочь фронту. Мобилизация не только мужчин и парней, увели и лошадей. Бедная коровенка везла и сено, и дрова из лесу, а ей еще теленочка родить ( опять же под нож, сдавать государству мясо обязательно), да молока дать. Ее уже хозяйка не встречает с краюшкой хлеба. Не было его. Сами пили сепарированное молоко, государству сдавали цельное. Вместо сметаны ели “пахтанку”. Пахтали масло в домашних маслобойках “пахтах” (небольшой ящичек с лопастями). Масло сдавали государству, с этим было очень строго. Сдавали также шерсть и яйца.
Яков сел на трактор. Помогал ему дед Федор. Работать приходилось и ночью со включенными фарами. Часто ночевали прямо в поле. Как-то возвращался он поздним августовским вечером домой. Еще по-летнему дневной жар сменился ласковой прохладой. Вот и дом. Да разве пройдешь мимо речки? Он сбросил пропахшую мазутом одежду, вошел в воду и начал натираться сначала мылом, потом песком. Да так увлекся, что не заметил подошедшую к берегу девушку. Но, увидев, быстро нырнул в воду и отплыл.
- Ненашенская какая-то, в купальнике, - подумал он.
Девушка тут же поплыла за ним следом.
- Ты что, меня боишься? – непринужденно спросила она.
- Чё это? – буркнул он и отпрянул в сторону.
- Меня прислали к вам учительницей, - продолжала она, не отставая от него.
- Это не про меня. Отучился, - снова огрызнулся он, а сам подумал, - здорово плавает.
Она дала круг и, играючи, словно рыбка, выбросила над водой свое стройное тело, описав дугу.
- Прям, как дельфин, - подумал он, потом, словно приказал. – Ты плавай без меня, а я оденусь, мне до зари в поле надо.
Уснул не сразу. Какая-то новая тайная сила жизни беспокоила его.
Молох войны требовал все новых жертв. Парни подрастали, приходили все новые повестки. Провожая, матери голосили, девчата прижимались в слезах к любимым. Наташа и Володя заканчивали десятый класс. После экзаменов уйдет и он. Нежно ласкает его Наташа, целует:
- Оставь мне хоть ребеночка. Вернешься – отцом будешь, сложишь голову – жизнь твоя в нем продолжится. Не бойся, дегтем ворота не вымажут, не посмеют. Это, наверное, про них Яков напишет:
Легкой дымкой окутана
Тополиная новь,
На тропинках запутанных
Заблудилась любовь.
Опустилась доверчиво
На траву непримятую
Звезды смотрят засенчиво,
И луга пахнут мятою.
Этой зимой тетка Федора перебралась жить к Худяковым. Горницу закрыли, жили в кухне. Все спали на палатях. Кому жарко было, слезал на лавку, на тулуп. Лавка широкая, на ней иногда спал отец, когда поздно приходил. В кухне в холода зимовали теленок и ягнята. К ягнятам приводили матку их покормить. А теленка сразу пальцами приучали пить из ведра. Сначала молозиво, а потом обрат. Рос он худым и слабым. Обратом питались и люди.
- Погоди, - приговаривала Федора, - на травку пойдешь, - поправишься.
Мать ежедневно мыла полы, меняла “дитям” подстилку, кормила, гладила их, сетовала:
- Вот как жись устроена. Только прикипишь к ним сердцем, а их уж забивать надо.
В свой дом Федора пустила квартирантку, учительницу из города. За простой ей платил колхоз, да и Зоя ( та самая девушка в купальнике ) старалась привезти из города настоящего хлеба (без лебеды), и даже шоколадку. Она щедро делилась с теткой. Федора посылала Якова к Зое нарубить дров, натаскать воды для бани.
- Мы тоже помоемся, да белье состирнем. Зачем две-то бани топить, дрова тратить?
Носил воду, пилил, колол дрова. Когда отпускали морозы, вместе с теткой таскал корзину с бельем полоскать в проруби.
Крещенские морозы! Афанасьевские метели! Кто их на Урале не знает? Яша натаскал воды в чан и заполнил все баки и бочки, чтобы женщины полоскали белье дома. У Федоры узловатые скрюченые пальцы, того и гляди руки откажут.
- Иди, попей чайку. Я тебя угощу вареньем из щавеля, такого ты не видывал, – позвала Зоя с крыльца.
Он хотел, чтобы его позвали. Желание видеть эту девушку, быть рядом с ней, все больше овладевало им. Она на шесть лет старше его. Он боролся с собой, но бесполезно. Яша вошел, разделся. Румяный, красивый, волнистая прядь волос прилипла к потному лбу. Она близко подошла к нему. Они замерли друг против друга, словно встреча ошеломила их. Вернулся домой с рассветом.
- Отца нет, так можно шляться? – упрекнула мать.
- Мам, я уже взрослый, - сказал он и стал собираться на работу.
Он все чаще стал приходить домой на рассвете. Скоро вся деревня знала, что учителка связалась с Яшкой. Но недолго было гулять молве. За Зоей на “Эмке” приехал жених-офицер.
- Как? А любовь? Она должна быть одна на всю жизнь. Офицер – тыловик? Так вот откуда у нее хлеб и шоколад! Наши ребята там кровь проливают, а он здесь шашни разводит, шоколад жрет! – сжимал Яшка кулаки. Боль раздавленной любви лишала его сил.
- Они, наверное, уже уехали, - сказала тетка.
Он направился к дому Федоры. Ему хотелось побыть одному, хотелось плакать, как малому ребенку. Каково было его удивление, когда он увидел боевого офицера с забинтованной головой. Зоя с вещами садилась в машину. Увидев Якова, она непринужденно порощалась, но глаза ее говорили другое: она больше никогда не будет его, и все, что было между ними, оборвется в тот момент, когда тронется машина. Любовь моя, прощай.
Мир опустел. Он не знал, что делать с собой. Так вот кого он любил, изменщицу! Было слишком просто, если бы он думал только так:
- Кому она лгала? Мне? Себе? Жениху? Нет.
Так естественно все началось между ними, что по-другому и быть не могло. Лни любили. А жених? Боже, как сложна жизнь…
- Клин клином вышибают, - сказала ему тетка, - заведи другую, полегчает.
Девчата и молодые бабенки заигрывали с ним. Много хороших, но другой не было, не было любви. Яшка ошалел, ударился в разгул: и хмельным приходил, и ночевал где-то.
- Эх ты, племенной бычок! – бросил как-то ему язвительную насмешку кореш Толька Фролов. Яков не обиделся, сам виноват.
- Болото. Меня засасывает болото.
Надо выбираться, - сказал Яков сам себе. Ему минуло 17 лет. В этом возрасте внутренняя жизнь подает человеку сигналы осознания своих эмоций, своих поступков.
Яков убежал добровольцем на фронт. Коренастый, деревенский крепыш стал разведчиком. Бесстрашен, силен и ловок парнишка, хотя ростом не высок, но слажен надежно, как гриб-боровик. Яков служил у Константина Константиновича Рокоссовского заместителем командира взвода. Однажды ему удалось поймать “крупную птицу”, за что он был награжден орденом Красного Знамени. В одной из схваток с дюжим фрицем он получил несколько ножевых ранений, но, истекая кровью, все же одолел его и приволок на себе. Смекалистый парень брал с собой в разведку веревку, использовал ее иногда как лассо, а чаще во время схватки ловко опутывал тело и руки противника, лишая его таким образом возможности сопротивляться. Так и приволок он громилу, связанного по рукам и ногам, словно тушу. Глаза фрица налились кровью и ненавистью. На счету у Якова шестнадцать языков, пятнанадцать ранений: пулевых, ножевых, осколочных – память о его боевой доблести. Как-то в госпитале врач сказал ему, что он в рубашке родился. Осколки сидели всего в одном милимметре от сердца, а он выжил. Остались осколки и в легких. Как они давали о себе знать в непогоду, особенно ночью!
На фронте способный парень писал в дивизионных газетах стихи, рассказы о своих друзьях-товарищах, о фронтовых буднях. Его приметил Константин Симонов, встретился с ним и подарил ему сборник стихов с дарственной надписью.
- Это для меня самый лучший подарок, - говорит Яков Николаевич, прижимая к груди книжку в серенькой обложке.
После войны Яков, будучи инвалидом первой группы, успешно окончил педучилище. Начинал работать в деревенской школе. Он увлекал ребят рассказами о войне. Дети никогда не уставали слушать его. Кончались занятия, но дети не спешили уходить из класса. Они стайкой окружали Якова Николаевича. Он чувствовал, как они дышат ему в затылок, как кто-то шмыгает носом. Вот сейчас он возьмет и сочинит им стишок про кляксу, срипучее перышко ( тогда еще не писали авторучками в начальной школе ), про негодницу-двойку, про собачку Эйту. И сидят дети, затаив дыхание, слушают о невыдуманных, настоящих героях, когда легенды и сказки претворяются в жизнь.
Идет бой. Русский богатырь ( только кольчуги на нем нет ) Виктор Скирда в пылу горячей схватки снимает пулемет со станины, вешает его с помощью ремней на шею, к поясу прикрепляет коробку с пулеметной лентой и идет впереди автоматчиков, разметая немцев по сторонам, наводя на них ужас.
Виктор Скирда – простой мужик, хлебороб. Однажды пришлось наступатть по неубранному полю пшенницы. Хлеб был стоптан и обожжен. Сильные и налитые колосья, черные от пыли и дыма, пахли не хлебом, а гарью. Скирда стоял на коленях и растирал их в своих натруженных ладонях. Этот смелый и сильный человек плакал. Хлеб-то погибал…
Вот оно доброе, волшебное слово учителя. Здесь не только преклонение перед героическим поступком советского воина, но и восхищение любовью к родной земле, здесь раскрывается отношение к труду простых людей, на коих мир держится.
Так, благодаря его тесному общению с детьми, любовь к родине, родной земле проникла в тонкие сферы детской души. В те годы он еще не был знаком с трудами гениальных советских педагогов Сухомлинского, Шаталова, Соловейчика, но интуитивно владел тончайшим инструментом авторитета, где руководство внутренним духовным и душевным развитием ребенка превуалирует над управлением им. Педагогика дает нам различные виды авторитета. Владейте таким, как получается. Но быть творческой личностью, а не серым ремесленником, это дано не каждому. Насильно мил не будешь. Нельзя заставить детей любить учителя, также и учителя любить учеников.
Яков Николаевич любил детей. Он почти не заходил в учительскую. На переменах, после уроков он был с ними. Однажды, когда он зашел в учительскую, то неожиданно встретил новую учительницу Анну Васильевну. Маленькая, изящная с пышной копной белокурых волос, мило улыбнулась. Ее голубые глаза доверчиво посмотрели на него. Яков Николаевич стал чаще заходить в учительскую. Сидели, разговаривали о том, о сем и о погоде тоже. Как же он любил и знал свои нязепетровские места! О них он мог говорить часами. Как-то Яков Николаевич случайно коснулся ладонью пальцев девушки. Она не отвела своей руки.
- Нравлюсь я ей вот таким, какой есть: инвалид с палочкой, обожженный войной и всеми перипетиями юности. Я развратник. Сейчас нет, но был. Разве в деревне что-нибудь утаишь? Все, как на ладони. Аня чистая с нерастраченной нежностью и любовью.
Ее глаза все доверчивей смотрели в его глаза. Из глубин его памяти вставал образ Зои. Но с прошлым, наконец, было покончено и в его душе. Побледнел, потускнел образ первой любви, покрылся какой-то полынной горечью. А как мучил.
Они поженились, родили дочь и сына. Хрупкая Анна Васильевна старалась все тяготы деревенской жизни взвалить на себя. На ее руках маленькие дети, лежачая больная свекровь, муж-инвалид, да еще учительская работа, требующая полной самоотдачи. Правда, прибегала помогать Федора. Да разве такой воз свезешь?
Яков Николаевич рано овдовел. Еще раз женился, словно дал себе обет безбрачия.
- Трудно со мной, - говорил он. – Я ведь почти не сплю: перемены погоды, перепады давления, все мои 15 ран чувствуют. Терплю, а как засну, то во сне начинаю стонать, даже кричу.
Он один воспитал сына и дочь. Перебрался в Челябинск, дал детям высшее образование. Жену он любил страстно, осыпая ее любовными стихами, словно лепестками роз.
Подари мне улыбку, любимая,
Я по жизни ее пронесу.
Очень нежную, чуть уловимую,
Словно легкий мороз поутру.
Как росинку, на травы упавшую,
Как полотнище алой зари,
И как солнышко, за день уставшее,
Я прошу тебя, друг, подари.
Сердце поэта познало и отвагу воина, и большую, светлую любовь.
С Яковым Николаевичем произошло несчатье. В подземном переходе он упал, сломал руку, разбередил старые раны. Боль так мучила его, что он не выдержал, застрелился. 27 ноября 1997 года на Градском прииске он, наконец, обрел вечный покой.
АРТЕМОВА НАРЦИССА ЯКОВЛЕВНА. АДРЕС: 454100, Челябинск, ул.Чечерина, 15-214. Телефон: 795-25-05 (домашний).
