Не унывай,
Садись в трамвай,
Такой пустой,
Такой восьмой...

Мандельштам

В прошлой жизни или в будущей – должно же чего-то стоить вИдение Летума – я перестал/перестану/перестаю быть именно теплым поздним вечером. Солнце уже закатилось, только облака подсвечены – так, слегка – и от этого похожи на старую дерюгу, за которой, там, наверху, прячется тревога, неизбежная гибель, от которой никуда не деться не только мне, но и всем, кто рядом, кто дорог. Прилетит ли из-за угла счастливая пуля, роскошным ли небесным огнем буду поражен, сгорая в столпе света, или просто нож под ребро – в спину, в сердце… Я чувствую, я знаю это каждый такой вечер и есть только одно спасенье, кажется, что есть: забиться в тот самый трамвай (обязательно! пустой), в поезд – неважно, лишь бы он увез отсюда. Увез отсюда – туда, где вершина горы разрастается огромным синим кристаллом с пустыми и длинными коридорами. Или далеко-далеко, за сто первый километр, где обязательно есть дом, ключ от которого лежит в кармане, маленькая круглая комната на верхнем этаже с нависающим низким потолком – три поворота в замке изнутри.
А потом вечер сменяется ночью – и нет страха, нет тревоги, только осталась досада. Моя неизбежность опять прошла мимо, хмуро взглянув из-под капюшона удобной кофты, проскрипела кроссовками по пыльному асфальту, хлопнула себя сумкой по бедру. Свернула за угол. Догнать – там уже никого.
Жди.

Четвертый!
На прошлой неделе после долгого перерыва была возобновлена плохая традиция вторничных стонов Летума в институтике языкознаньица. Я позволю себе не пересказывать причину страдальческих завываний (любителей лингвокультурологии здесь, надеюсь, нет?!), благо нужно было первое предложение (громоздкое, согласен) всего лишь для экспозиции. Сегодня – вторник, (да-да, спасибо, дорогой железный друг, именно 25 апреля 2006 года, и я обязательно нажму ВВОД для вставки, только вот допью…) с утра настроение вполне хорошее, а значит, можно было его малость и подпортить, до красной планки сюицыда еще далеко. Долго, конечно, вкушать плоды с древа познания я не смог – человек болезненный, нервический – но главное заметить все-таки успел: приказ. На стенке висел, бумажечка невинная, семьдесят седьмым нумером оприходованная. Поздравляли в нем какую-то научную светилу с тем, что вот уже много лет она светит (боюсь, правда, что не греет). Вообще-то, вру. Удивляла уже сама форма. В том-то и дело, что никого в приказе не поздравляли, а просто доводили до сведения, что служит, мол, такая-то по ведомству лингвистической науки, и биографию излагали. Поздравить, значит, как раз и забыли. Получилось просто, что теперь нужно считать биографию такой-то соответствующей тексту приказа – выдать ей справку в том, что она живая. Ну, и на том спасибо, как говорится. Радость моя все равно была не в этом.
А в чем – опять процитирую: такая-то «бессменный член оргкомитета одиннадцати симпозиумов». Нет-нет, не число их меняразвесилило, и даже не умение такой-то, а глаза собственные нервные, зрачки предательские. Что прочитал Летум, находящийся в весьма запутанных отношениях со временем, которое без боя, как известно, не сдается? –Конечно: «бессмертный член…»
И правда, только представить: те, кто перевалил за десять симпозиумов, входят в Вечность, пинком открывая ее дверь. Сдается мне, однако, что все тут не так просто, и какой-нибудь неправильный Свифт струльдбругов своих брал отнюдь не из головы, но если даже и так! А может, вовсе по-другому! Нет, не зря я все-таки в аспрнтрку пошел, нужно срочно начать набирать себе научные мероприятия. Кто знает: десять симпозиумов – бессмертие, десять конференций – неуязвимость, десять семинаров – карманный телепорт или там, допустим, левитация. Прокачка, прокачка и еще раз прокачка! Это тебе не файерболлами кидаться, это настоящая жесть!

Вот вам и кризис. Третья запись за день. (Почти четвертая!) Но не могу же я пройти мимо ТАКОЙ цитаты (все с той же дивной "ленты"): "привет всем! Хотелось бы познакомиться с замечательной девушкой для непродолжительных встреч и бесед".
Ладно, до кучи расправлюсь со всеми перлами в одном посте. У сэра Макса вышли очередные "Инородные сказки". Они мне обычно не нравятся, но две фразы проникли в хитросплетение нейронов: "Электронные часы - теперь время подкрадывается бесшумно. Часы с кукушкой - время без боя не сдается!"
Вот и все, ребята!

P.S. Замечательным девушкам - просьба писать в комменнты.
Администрация дневника

ПЕСОК

 

для посетителей кладбища

 

БЕСПЛАТНО

 

 

…прочитал я сегодня, идя мимо забора последнего Приюта. Крупный такой плакат, в землю с любовью вкопанный.

 

Кризис жанра. Было тут предложение отбить эту фразу раз двадцать и засим прекратиться, но мы его отмели с негодованием. Сейчас-сейчас, виски покрепче сожмем, глаза заведем горе, и на гора как раз что-нибудь и выдадим. Типа там тысячу тонн словесной руды.
…Ветер, завывая, играл последним обрывком цитаты в заброшенных гулких переходах Палаты Ума. Уже добрую сотню лет не раздавался здесь утробный гул сдвигаемых кубков с медом поэзии, не шипели, испаряясь на узорчатых каменных плитах, ядовитые плевки лучших острословов царства, даже светочи разума и те больше не чадили по медленно теперь крошащимся стенам. «Сто лет», – грустно отбили большие напольные часы. «Сто лет», – согласилась с ними легким колыханием паутина. «Сто л…» – только собралась было подтвердить заунывным скрипом рассыхающаяся скамья, как вдруг…
На мшистых улицах заслышат звери
Людскую поступь в ясной тишине,
В домах застонут, растворяясь, двери,
Ряд изваяний встанет при огне, –
вспыхнули золотом слова древнего пророчества, выложенного шрифтом «Monotype corsiva» над древним троном Мыслей о Смысле Жизни, и в заржавевшие двери Палаты послышался стук. Стук медленно нарастал, сквозь появившиеся трещины уже доносилось: «На абордаж!», «Ебутью мэмэ, как тут все заржавело-то, а!», раздался дружный рык: «Бьются в решетку стальных ворот пять океанов земного шара!» – после чего двери, оскорбившись такой неуместной цитатой, крякнули и распахнулись. «Ага, я же говорил, что жив Великий Пан!» «Встречайте нас, верные, мы вернулись домой!» «Но мы прорвемся, просочимся!» И вместе с криками, от которых на сводах Палаты, расписанных под грозовое небо, сами собой зажглись паникадила, в зал ворвался Цехерит, за ним быстрой (и никакой не кавалерийской, и вовсе не шаркающей, с чего вы взяли?), но до безумия элегантной походкой, в развевающемся без ветра золотистом плаще вошел Летум, а за остатками рухнувших створок уже разыгрывали вечное «только после вас» Африкан и Мальчик-на-паровом-ходу, загораживая спинами дорогу прочей шумной компании...

Сегодня и без того не слишком круглые черты моего лица особенно заострились, хищно изогнулся нос, угловато выступил подбородок, и в профиле начали легко угадываться черты демона.
Это мучительно – в мыслях звучит:

Без отдыха дни и недели,
Недели и дни без труда.
На синее небо глядели,
Влюблялись… И то не всегда.

И только. Но брезжил над нами
Какой-то божественный свет,
Какое-то легкое пламя,
Которому имени нет.

А ты идешь проверять диктанты и читаешь там о «Понтипелаге» (том самом, который пятый прокуратор Иудеи). Смешной трагический разрыв, правда?
А проснулся я – не поверите – с «беременным мужчиной» Бурлюка на устах:

Мне нравится беременный мужчина
Как он хорош у памятника Пушкина
Одетый серую тужурку
Ковыряя пальцем штукатурку
Не знает мальчик или девочка
Выйдет из злобного семечка?!

Мне нравится беременная башня
В ней так много живых солдат
И вешняя брюхатая пашня
Из коей листики зеленые торчат.

Я не выпендриваюсь (тем, кто выпендривается, рекомендуется цитировать Вяч. Иванова), я просто мучаюсь. На медленном огне, без органа для шестого чувства и даже без жилетки, в которую эти глицериновые слезы можно излить. И только «злобное семечко» внутри зреет и зреет.

«Стиль – это человек.» Надо надеяться, что, как большинство таких максим, и эта – противоположна истине. Иначе, осмотревшись вокруг себя, <…> можно впасть в меланхолию, самую черную. Но я не призываю впадать в меланхолию, напротив. Надо только условиться.
Стиль – вовсе не человек, даже не четверть человека. Стиль – одна из невинных человеческих слабостей.

Г.Иванов. «Китайские тени»

И еще одно посвящение - нашему фрикативному. Раз уж пошла такая пьянка...

О, сколько раз, глядя на эту спинку в пиджачке, слыша этот мерзкий - мерзкий-мерзкий-мерзкий голос, уже почти сжимая в руках нож (черная кожаная пористая рукоятка и странно иззубренное лезвие)... О, сколько раз!

Убийца из вас бесшумный

Подкрасться и заткнуть жертве дыхалку платком с хлороформом? Пистолет с глушителем прямо в спину? Может, ткнуть чем-то острым? Да вы же спец, не мне вас учить.

Пройти тест

Приходится вырезать и копировать посты - потому что глюки...

Есть такой правильный сайт: www.gumilev.ru. Полное (с некоторыми, правда, огрехами) собрание сочинений Гумилева (Николая Степановича, конечно) и прочей приятно-полезной информации куча. Хотел вот я было обрадовать читателей тамошнего форума сообщением о том, что новый – седьмой – том ПСС вышел (вся критика), так с добавлением тем какие-то глюки. Эх, хоть в жж вас, коллеги и соратники, осчастливлю. Поделюсь маленькой филологической радостью.
На том же, кстати, сайте, сделалось мне открытие чудное: я-то думал (недоверчивый, подозрительный тип), что путала Александра наша мечты мои с реальностью, фантастику с мэйнстримом, когда рассказывала, что своими глазами видела (слышала! включала!) записи голоса Гумилева, кроме «Канцоны» («Словно ветер страны счастливой…») – ан нет, ни ночь, ни вина-наливки (что у нас там было, Олег, помнишь сюжет?) не замутнили кристального рассудка (Сашенька, я вас люблю безумно!). Автор сайта (святой человек!) обещал выложить отрывок чтения «Мика», «Осень» и «Китайскую девушку»: выпустили, оказывается, диск «Живые голоса поэтов», на «Озоне» продают. Через недели две не дождусь – сам закажу. Так, небось, и будут у меня теперь связаны эти два сюжета: записи стихотворений и ночное шоссе, по которому бредет странная троица в ватниках, ведя разговоры за науку и жизнь. Романтиш, зензухт!
Эх, вообще, что за свинство? Все каникулы просидеть бездарно в городе, в селеньях наших бедных! А Торжок? А дача Катина хотя бы? Просидеть – и это сейчас, когда вовсю уже растворяются сумасшедшие одинокие вечера, снег сходит, солнце почти незакатным стало… Стыдитесь, соратники, вслед за мной!
Вообще, где вы, соратники, а? Еще немного, и выяснится, Эл, что не только Цехерит имеет удовольствие и честь быть порождением твоего, господи прости, солипсического сознания (это был не сизигий, слышите, не си-зи-гий!), но и сам хрупких Опор тоже придумал, воплотил и вочеловечил – да вот только не сэр Джуффин, увы мне: ненадолго хватило нашего Африкана. Соратники!!! Прочтите и устыдитесь!
К слову сказать, перечитывать «Книгу одиночеств» насквозь – это настоящее удовольствие, простое и незамутненное.

Посвящается Н***

Я, однако, хорошо разбираюсь в литературе. В последнее время Летум даже сам поражается тому, насколько хорошо (и не надо, не надо про скромность и «паче гордости»). Школка, знаете ли, помогла заметить, вскрыть этот чудненький маленький талантик: достаточно на уроке открыть книжку, задавшись целью что-нибудь сказать о выбранном наугад абзаце, – и вот уже полилась широко и свободно речь, заброшены в ее поток неводы смысла, ловятся большие и маленькие рыбки символов и аллюзий. Мне не составляет труда (я, правда, сам иногда бываю удивлен этим) показать, как сделан текст, разъять его, что твой Сальери труп, а потом собрать обратно, проорать «Разряд!» – и Иегова на тучке завидует ладно скроенному и крепко сшитому Франкенштейну. Невероятная легкость – вот те слова, которыми можно назвать мои интербредации. Правда, в последнее время становится немножко неуютно: все книжки (я не говорю об истории создания, мнении современников и прочих внешних обстоятельствах) оказываются как-то очевидны, да что книжки – сам мир читается с полпинка. В «тайнописи природы» за азом как-то безнадежно-очевидно идет ижица, и составляется из этих буковок одно лишь форменное «ку» во всей своей банальной символичности.
Лишь одно меня смущает, лишь одно меня тревожит, пишем мы теперь стихами – прям хорей четырехстопный! Люди, люди не читаются. Ходят черными кляксами по такой понятной прописи – и поди угадай, то ли иероглиф это, а то ли просто «прочерк, штрих». Понять соплеменников, вникнуть в мотивы их помыслов и дел, разобраться в психотравмах я не способен. Порой кажется – да неужели же все так легко, прав был дедушка Фрейд, а потом встанешь и разведешь руками – кто ж его знает… Не я.
И поэтому как приятно, когда люди, начитавшись книжек, начинают действовать по готовым схемам имени, допустим, хоть самого глючного Джойса – главное, что тексты я читать умею, а за «людями», себя в их прокрустово ложе укладывающими, доглядеть смогу и подавно. Логика сюжета и фабулы, классической аристотелевой композиции и интертекста, по которой начинает жить собрат, так проста, «куст так хочет быть сухим», что я просто не могу – ну никак не могу отказать ему в понимании. Хочешь быть Раскольниковым – будь им! Госпожой Бовари – всегда пожалуйста! Лето Вторым – извините, занято. И я вас, милые хомбры, пойму. Пойму и прочитаю. И сдам назад в библиотеку.

Отправить - не отправить? Запостить - не запостить? Все равно сейчас ничего не придумывается: Цехерит устал - а это сочинено в порыве тому дня два назад. Не пропадать же добру. Пусть будет.

Из меня, наверное, вышел бы плохой интриган. Не Летуму стоять за троном и нашептывать планы в волосатое королевское ухо, не ему вести переписку с сопредельными странами, разделяя этих бездарей, а потом закулисно властвуя над ними – никогда видел я тех шестеренок, которые крутятся в основе мира, за пыльным театральным занавесом, под грязным красным ковром…
И не его дело нестись в авангарде груды железа, размахивая дурацкой орифламмой (или чем там нужно размахивать), орать «Монджой!», изображать «грузовой вертолет на холостом ходу», судорожно оглядываясь, как бы не задеть кого-нибудь из соратников, всегда мечтающих если не ткнуть в спину холодным и заостренным, то уж оставить эту спину без прикрытия.
Не доверять. Доверяться, но не доверять. Извольте, откровения и страшные тайны – к услугам. Но я помню, кому их рассказываю.
Поэтому его – выйти одному (о, только одному!) против толпы этих идиотов, расфуфыренных регалиями, оседлавших космического базирования асфальтовые катки, лужей пролитых на поле перед Дворцом – выйти и одним словом, коротким взмахом руки в ярости и славе, сходящей на венчанную главу: «Мене! Текел!..»
Он один. Свой любовник и своя тюрьма, свой червь и свой бог.

Слава поэта меня не соблазняла, я хотел стать не Лермонтовым, а Демоном и кружить над Хамовниками.
(Эренбург, «Люди, годы, жизнь»)

Мои светлые друзья и френды! Нет ли у кого-нибудь вдруг, случайно, ненароком желания посетить концерт "Мельницы" в Туле вечером 27 числа (четверг)? Для этого, правда, еще нужно съездить и купить билеты - но когда нас останавливали препятствия? (И не надо говорить, что почти всегда, сам знаю.)

Тут в школке выбирают лучшего ученика, и кандидатам нужно себя, кгрхм, презентовать. Не смог удержаться.



Стал короной иней на челе…
«Мельница»

Уходит прочь недуг, приходит забытьё.
М.Щербаков

Почтеннейшая публика! Высокая комиссия! Вы собрались здесь, чтобы выбрать лучшего-из-людей. Правда, приятно? Оценивать, опрашивать, обмеривать, общупывать… Что? Вы протестуете? Не хотите общупывать? – Зря. Ах, тут выбирают не лучшего-из-людей, а всего лишь лучшего из учеников нашего славного …бного заведения? Это, право же, менее интересно и меня, признаюсь, тогда мало жжот. Прошу заметить, мало жжот именно через О. Как-то с некоторых пор, знаете ли, стало немножко равнофиолетово, кто из достойных коллег первым допрыгается до финишной черты. Вы не замечали, что там (по странному стечению обстоятельств) в конце концов оказываются все? Но вы не отстаете, вы настаиваете и просите рассказать о себе. Почему бы и нет? – Меня не убудет, да к тому же это один из столь уже немногих интересных для нас разговоров – о себе, своих привычках, своем круге… Начало романа, который, как известно, длится всю жизнь. Только вот не нужно кричать «фора» и «бис» или там кидаться несвежими помидорами: во-первых, все равно увернусь, во-вторых, самоутверждаться мне что-то в последние годы надоело… (А, я уже говорил об этом? – Ладно. Впрочем, боюсь, еще не раз повторю. Как оказывается, мыслей в мире вообще не так-то уж и много, приходиться повторяться.) Да и потом, кстати, кто вы такие, высокая комиссия, чтобы судить меня? – Нет-нет, никакой мании величия, зачем, так, просто толика гордости. И все же…
Вы таки хотите услышать: о мальчике, который вырос в бедной, но честной семье. Или, наоборот, в богатой и бесстыжей? А какая, право слово, разница? Главное, что вырос, с трудом смирился с этим фактом и сейчас развлекает здесь вас, отрабатывающих зарплату и веселящихся бесплатно. Поэтому не просите рассказа в палитре розовых слюней о розовом же детстве. Те, которые я, его помнят очень смутно, не отказались бы попробовать пару-тройку раз проиграть другие варианты (да-да, я тоже смотрел «День сурка», обижался на «Горячий камень» и примеривал «Дневник Никиты Воронцова»), но проходить, как «Готику 2», заново – «спасибо, нет». Там, в этом детстве, нет меня, там лишь росток, который мог проклюнуться ветвистым дубом, полезной пшеницей, ядовитой омелой или погибнуть, не распустившись, вообще. И, тем не менее, вырос (порой, это странно самому) и стал.
Я не ведала, кем я хотела быть,
Потому и сумела стать.
Хотя опять же – кем? Нет, правда, это даже удивляет, как равнодушен я сейчас к своему детству. Будто и не я там, с этим памятным кожаным портфелем, между этими плитами стройки, что заброшена неподалеку от школы (не этой, другой, ее уже нет), рядом со старой липой, смешно отставивший в сторону левую ногу – потому что так красивее и (он не знал этого слова) романтишнее. Нет, это не я, не мы.
Вы торопите. Вы хотите знать о лучшем-из-лю… Ах, да, из учеников школки. Где же он? Где же появляюсь я, тот, который смотрит сейчас в зал сквозь прорези глаз? Знаете, кажется, это начиналось где-то в районе «Копей царя Соломона». Тогда я почувствовал, только ощутил, чуть уловил и даже не понял что – сам называл это «презрением к миру». Когда где-то в груди (нет, не сердце, зачем) становилось так мучительно, нужно было уйти, вдруг проросшими когтями вскрыть ребра и взвыть от безысходности, безвыходности, потому что оно никуда бы не ушло, оно осталось бы со мной, внутри, в нутре меня, и возвращалось бы раз за разом… А потом стали наступать вечера. Эти летне-осенние вечера, которые охватывали голову тоской и мукой, когда некуда деться от себя, от мира, времени, слышите, вашего времени, когда знаешь, черт возьми, что
В мире есть иные области,
Луной мучительно томимы,
видишь их сквозь увядающий огонь больничных тополей, ищешь лестницу богов, зеленую дверь и не можешь, не можешь найти.
Пока вместо зеленой двери не открывается потайная калитка в Вечность (дура!), но сам ты уже слишком умен, чтобы пойти по этой дорожке, раз и навсегда уводящей из Сада расходящихся тропок, о которых я – вот теперь уже я – все равно еще не имел никакого понятия.
Но простите, опять простите, вы же ведь хотели биографию. А от нее умирают. У меня нет, вы не поверите, честное слово, самое честное из всех честных слов, нет биографии, и если вы заглянете в паспорт (биографии нет, а паспорт есть – чудеса, правда?), это последнее прибежище реальности, то найдете там – да, найдете, пару штампов (пошлых, литературных), но никак не меня. У меня нет биографии, у меня есть библиография. Представить? «Дюна» и «Наоборот», «Анахрон» и «Город и звезды», «Одиссей покидает Итаку» и «Бездна голодных глаз»… Мы всегда очень любили фантастику. И очень не любили действительность. Сколько роскошных эльфийских легкокрылых кораблей разбилось о ее базальтовый берег, сколько бледных подводных растений выросло под этими угрюмыми утесами. И не пересчитать.
Да, я вижу, вы смотрите на часы. И на меня. На меня и на часы, будто торопя кого-то из нас. Что ж, часы поняли намек и спешат, мой будильник всегда спешит хотя бы на десять минут. Пойду вслед за ним и я. С тех пор, с тех пор, как тот, кем не был я, он, стал мной, произошло только одно важное событие. Я просто понял. Нужно было не то даже что задуматься, кажется, знание всегда было со мной, но просто понять, какая же странная штуковина лежит на дне сундука головы, заваленная хламом «цитат, аллюзий и реминисценций».
Странная штуковина лежит на дне сундука,
Йо-хо-хо и бутылка рома!
Я уже сказал, что это было знание. Понимание, даже не сильно пришибшее затерявшиеся в пиджаке плечи (ну, ну, не ври, не было тогда еще у тебя пиджака). Я догадался о невероятно смешной вещи: на моей могиле вырастет лопух. Спасибо, Иван Сергеевич, за образ! А дальше все было совсем просто. Слово «успешный», холеные мальчики в очках с тонкой золотой оправой, девочки, ночами зубрящие пункты очередной теории самой главной науки, академики, вперившие в нее свой взор и, наконец, верующие, бизнесмены и политики всех сортов стали казаться какими-то суетными, ненужными, раздражать – сейчас это, впрочем, проходит, мы стали спокойнее, равнодушнее, все мысли связались аккуратным пучочком (да-да, я помню, что уже говорил об этом), к узелку которого сводится весь мир, весь смысл глубочайших наук.
Вероятно, нужно объясниться: я трус. «Трус!» – бросил Волшебник Медведю в «Обыкновенном чуде» и попал прямо в меня, в самую что ни на есть десятку. Всегда боялся боли, неизвестности, высоты – да мало ли чего. Поэтому-то сегодня я и здесь и пытаюсь объяснить (не доказать, нет, зачем, только объяснить), почему перед вами лучший-из-людей.
После находки на дне сундука (какой чудесный эвфемизм!) можно было пойти двумя путями: взять от жизни все (на что меня, чего скрывать, не хватило бы никогда – сначала долго стоять на пороге, хмыкать в кулак, вытирать ботинки о коврик «Добро пожаловать», а потом выяснить, что дверь закрыта и хозяева съехали год назад), так вот, взять от жизни все или не размениваться на мелочи, а ограничиться элегантным пиф-пафом. Но я же трус! Почему и пошел в обход, выбрав третий вариант. Меня стало много.
Если ты не имеешь мужества пройти по струне над пропастью (а вот это уже готишно!), то просто стой на краю и гляди вниз. Когда-нибудь тебя и заметит Бездна. Когда-нибудь и тебя заметит Бездна.
(…И вдруг догадаться, какие наркозы
Когда-то рождала для вас глубина.)
Конечно, ты все равно упадешь вниз, но там, внизу, клубится туман и кажется порою, что не скалы это, острые, как бамбук, тот бамбук, из которого сделана самая легкая лодка в мире, а что-то еще, совсем другое и ждущее только тебя. Не в гости, а в хозяева волшебного дворца, башни из слоновой кости, которой вон-вон, только сейчас было показалась крыша. Ты помнишь, что там лишь скалы, но уже не можешь удержаться (помни, помни!), думаешь, как войдешь под гулкие своды, только лишь ждущие твоего слова, чтобы наполниться гулом и смехом, как там, за все же найденной зеленой дверью, тебя встретит… Но тс-с-с, молчание! И ты становишься ими, всеми теми, кто уже также входил и брал по праву свое, ты меняешь маски, предвкушая… (И помня, помня, что все это только морок, что на глубине нескольких сотен локтей голые острые скалы, покрытые туманом.)
Это третий путь. Мы знаем о нем, мы идем по нему, ухмыляясь вам загнутыми кверху или книзу уголками губ. Мы – те, кто сейчас стоит здесь и говорит: лучший-из-людей перед вами. Честный с собой и с миром, циничный до блеска и очарованный собственной грезой перед вами стоит лучший-из-людей!

Ответ на вопрос администрации школки: "Как молодой специалист в моем лице борется с проблемами в педагогической деятельности?"

– У вас есть проблемы?
– У нас нет проблем! Проблемы есть у физики и энергетики.
«Физтех»

И право, ну какие у нас могут быть проблемы, или даже, как говорил тролль Кумле, «порблемы»? Сплошное счастье в работе и успехи в личной жизни. По суровому гамбургскому счету, трудности могут возникать из трех вопросов: что, с кем и как. Нет-нет, это не то, о чем вы подумали, а сугубый педагогический процесс. Так вот, значит, «что». – Литература, наше все и еще немножко. Чем мы занимались всю сознательную жизнь по велению сердца и еще пять лет по суровой, хотя и приятной необходимости? – Чтением – и только им! Это ж как в анекдоте: «А у вас еще и деньги платят?!» Не махать кайлом на заводе (такое вот у меня специфическое представление о физическом труде), не решать зубодробительные примеры-уравнения, тоскливо созерцая иксы с игреками, мечтая дописать к ним «и с птичкой», не резать животинок, вдыхая эйфорический аромат формалина – нет! Тихо-мирно, обложившись подушками и бутербродами, угнездиться на диване, раскрыть, скажем, Валерия нашего Яковлевича Брюсова – и наслаждаться… Вот вчера, к примеру, только нашел у него чудный образец пеона третьего – что может быть этого приятнее и веселее? – Разве что пеон первый.
Так ведь мало того, что нашел, прочитал, порадовался – еще и других можно осчастливить! Типа увлечь, типа зажечь, паучком пробежаться по текстам и образам, связывая их единой нитью смысла и метода… А потом целый день быть в восторге от собственного голоса, шить из него штаны всех возможных расцветок – нет, это положительно лучшее из возможных развлечений, а уж если «Игра в бисер» тебя в свое время очаровала – так и вовсе не нужно другого счастья. Поэтому вопрос «что?» даже и не стоит, нету его в помине и совсем.
Дальше должен следовать вопрос «с кем?» Фигня вопрос, прямо скажем. – Со старшеклассниками. Конечно, среди этих «юношей светлых» и девушек с «кудрями душными и взором призывным» встречаются – да, восплачем, други,– отдельные неправильные оппоненты, увлекающиеся физкультурой и журналом «Yes» (а никак не «Если»), но процент их исчезающе мал: даже в распоследнем Барыбе можно найти зерно разумного, доброго и вечного и, зажав его в уголке, прочитать с горящим взором всю «Войну и мир» вкупе с нетленным анализом ее редакций Эвелины Ефимовны Зайденшнур. Можно-можно, правда-правда! И еще открою страшную тайну (пробежав глазами по углам, издаю страшное шипящее «Тщ-щ-щ!»). Со многими коллегами-учениками разговаривать куда как интереснее, чем с доцентами и прохвессорами – у них по преимуществу такое косное мышление, такие окаменелости прячутся под черепной коробкой… Но это, как говорится, ладно, ламентации Муад’Диба, к делу не относящиеся. А здоровый цинизм, которого наши старшие товарищи лишены по определению! – Нет, право слово, с одним вьюношем, пусть и не читавшем эпохального труда Михал Михалыча Бахтина «Эпос и роман», общаться куда приятнее, чем с целым круглым столом научных сотрудников, этот труд законспектировавших.
Итак, остался вопрос «как?», извиняюсь за рифму. – Легко! Здесь, видимо, предполагается побиться головой об асфальт (16 см лобовой брони!) и зарыдать: «А-а, не знаю как, помогите-спасите, подарите методичку!» Это, возможно, невероятно, но я знаю! Шестым чувством, пятой точкой знаю, третьим глазом вижу – и провожу в жизнь. Не потому что пять лет изучал великую науку методику (молчание, друг мой, молчание), а просто знаю:
И птица летит по ветру, не зная о ветре,
И рыба плывет в океане, не зная воды…
Впрочем, если очень понадобится, Летум сможет даже воспроизвести про «знания-умения-навыки», только вот будет это напоминать бегуна, для стометровки запасающегося костылями. Но если нужно – всегда!
Подведем, значит, итоги. Mea culpa, mea maxima culpa, но проблем в педагогической, прости господи, деятельности молодому специалисту обнаружить не удалось – хотя искал честно, с фонарем и собакой. Рефлексия и интроспекция – это вообще наше хобби…

Цитата из выступления проф. И.О.Шайтанова, члена жюри премии Букер, на пленарном заседании XVIII Пуришевских чтений (стенограмма - Цехерит (c)): "Борис Рыжий - это самый поразительный поэт, появившийся за последние десять лет и уже успевший повеситься в свои двадцать шесть".

В колонках играет - "Инициалы" Щербаков

И вот тут-то и выяснились в знаниях Манюнчикова пробелы немалые, а точнее – один большой девственный пробел с редкими оазисами обрывочных и весьма куцых знаний. (Олди)

Сколько связей, которые еще находить и находить, сколько текстов и имен, которые еще узнавать и узнавать… Вот сегодня, например. Кто читал «Аэлиту», помнит, что элитой Марса были потомки атлантов, по какому поводу Толстой и делает длинное отступление об истории затонувшего острова. А я сегодня в седьмом томе Брюсова (бордовое советское издание – что имеем…) нашел курс лекций по истории крито-микенской культуры, причем добрая половина текста – гипотеза о влиянии Атлантиды на развитие мировой истории. Вот вам и корни «Аэлиты»! Совсем не «голый» Платон! Сюда же, кстати, и вся теософия конца века, в которой я полный ноль. А Геворкян, в «Темной горе», как оказывается, списал у Валерия Яковлевича далеко не только «Гору звезды». О, параллели и меридианы! И совсем уж между прочим, концепция Хейердала чуть ли не дословно повторяет еще дореволюционные мысли Брюсова о влиянии «пракультуры» на все очаги цивилизации древнего мира.
И никакой гениальный академик этого не расскажет: на все сто процентов уверен, что я увидел это первым. А дальше-то, дальше?
– «Бесполезно умрут…»

Я войду в дома просторные,
Сердце встречами обрадую…

На самом деле, сейчас у меня уже нет вчерашнего запала и трагического пафоса. Трезвый и расчетливый рассудок, любимый хладный ум, переварил все, что нужно было переварить, перемолол, и вышла, ровно по пословице, мука. Первого, заметим, сорта. Я тут, значить, в пенатах во вторник был, самых что ни на есть родных. Вошел под темные своды, свершил бедный обряд – в Приют, короче говоря, заглянул ненароком, на Пуришевские (ажно восемнадцатые!) чтения, на пленарное заседание. Да нет, ну, конечно, не дела ради, а потехи для, но… Что нужно делать, если чего-то боишься так, что только в зеркальном щите это что-то и готов рассматривать? – Правильно, прятаться под одеяло. А я вот не спрятался (не виноват!) и пошел навстречу, размахивая присущей ностальгией. Кто на ны?
И правда, Летум ведь боялся, целый год боялся снова зайти в институт – казалось, что все, вытащили злые люди из пенька глухой полночью заговоренный нож, и бегать мне теперь по лесу, репьи собирать до скончанья лет – но смотри-ка, вовсе и не так. Вот он ножик, вот пенек – прыгай не хочу. Вошел – будто и не выходил. Не веря себе, в зеркало вгляделся, куртку скинул, гардероб, лестница, двести девятая… Я это помню, я это видел, вскроем консервы марки «Deus». Только вот незадача…
Сколько раз читано (где вот только? – память, память…): не надо, мол, искать запасной вход в реку: там русалки сидят, защекочут до смерти, да и вода утекла, ищи ее теперь в море-окияне. Но мы, как настоящий фольклорный персонаж, все запреты нарушили, нам яблок молодильных подавай. ЩАЗ! Не был Летуму никто рад. Потому что никого и не было. Не удалось изобразить Фамусова, чтобы, разведя руками в стороны, пробасить: «Ба! Знакомые все лица!» Так, разве что пара-тройка харей – но в них мы, как известно, плевали… И сам Летум – поверите ли – тоже никому рад не был… Москвич в гарольдовом плаще, классический экземпляр.
Оно ведь, с одной стороны, обидно. Сик транзит и все такое. А с другой – ожидал я ли чего-то другого? Разве что неба, вполне уже традиционно рушащегося на плечи. Как всегда – не дождался. Что ж, синее пламя всегда было самым страшным оружием на Темной стороне. Гори, моя слабая память, гори-гори ясно!

Господи, мне же завтра в школку! И ведь это абсолютно нестрашно: все знаю, что нужно говорить, все взвешено и рассчитано, бомболюки полны, а руки дрожат, и в глазах двоится. Недопил я в детстве валерьянки, а теперь уже поздно. Только и остается спрятаться с утра в плеер, да сейчас в сон завернуться.
Как не хватает посоха, на который можно было бы опереться!