Утро седьмого августа меньшевик Валентинов встретил в чужой постели. Он вспомнил, что впереди полный радостей день и с удовольствием чиркнул спичкой. Папироска наполнила его молодое сердце сладким дымом революционных грёз, а под рукой зашуршала французская книга.
Валентинов перекатился на живот, выпутал ступню из скомканной простыни: что за диво! Первое, ещё женевское издание Чернышевского, затёртого 67-го года.
Листать "Что делать?" в Женеве, - меньшевик был не лишён чувства юмора. Перевернул титульный лист.
Первая глава: "Дурак". Надо же! Валентинов углубился в чтение. Поначалу его раздражал беззубый язык знакомого с детства автора, его дидактические повторы, бесконечные риторические па, чудовищная картонная надуманность идей и образов, но в какой-то момент Валентинов вздрогнул. Прилипшая к губе папироска жалобно шлёпнулась на страницу, и он неловко раздавил её, как клопа. Запахло шмаленными прокламациями.
Валентинов поднял голову: так чья же это квартира? Что за история! Сдул пепел с прожжённой страницы и почесал испачканными пальцами переносицу: кокаину бы. Но взять неоткуда. Может, хотя бы омлет сообразить?
В двадцать пять лет голод с утра просыпается лютый, не отмахнёшься от него. И где моё бельё, где верхняя одежда? Что за вечер был вчера? Надо бы собраться с мыслями, впереди встреча с товарищами по партии, даже Ленин, говорят придёт.
Валентинов завернулся в перепачканную простыню и отправился искать чем подкрепиться. Книгу держал на весу, проглядывая вполнакала, теребя подкорку: о чём же мне только что подумалось? Ах да.
Чернышевский ведь не шутит, не издевается, не троллит (какое-то такое словцо ходило в детстве и юности, не то в родном Моршанске, не то позже, в ссылке в Уфе). Он пишет всерьёз. Это такой ракурс - взгляд на жизнь сквозь мусорную корзину. Трэш? Да нет, даже круче: грайндхаус.
Но сейчас это совсем несвоевременно. А полвека назад вообще было дичью, авангардом за гранью общепринятого стиля и вкуса. И всё-таки съели? Какая-то ужасная тайна, мистическая, есть в этом томике. И где, всё-таки, мои трусы?
Валентинов выглянул в окно. Женева жила живой жизнью, но смысла в этой дивной новой жизни тоже не было.