-Фотоальбом

Фотоальбом закрыт всем, кроме хозяина дневника.

 -Подписка по e-mail

 

 -Поиск по дневнику

Поиск сообщений в murashov_m

 -Статистика

Статистика LiveInternet.ru: показано количество хитов и посетителей
Создан: 09.06.2005
Записей:
Комментариев:
Написано: 20647

Georges Perec "Les Choses" - Вещи

Дневник

Пятница, 02 Ноября 2018 г. 22:47 + в цитатник
Вещи нас окружают. Вещи нас поглощают, даже не предпринимая никаких видимых усилий с их стороны. Кто-то, завидев очередную очередь (простите каламбур) бьёт тревогу, провозглашая наступление эры "вещизма", кто-то напротив видит в этом проявление всеохватывающего проникновения человека в мир, его овеществление.
Молодая пара вступает в жизнь на самом пике "тридцати славных лет". Город заманчив, его населяют успешные, интересные, сытые, модные. Хочется на них походить. Хочется вырваться из обыденности. Нет, не нищеты, но посредственности. Вкус, вкус, вкус.. Единожды заимев его, уже невозможно довольствоваться ширпотребом. Мечты досягаемо близки, но их воплощения-вещи стоят денег. Скучная работа, никакой уверенности в завтрашнем дне, ощущение, что последние годы для решительного рывка в грезимый успех утекают, как песок сквозь пальцы.
Перек написал свой роман больше полувека назад, но мир в нём описанный мог бы быть нашим миром. Мы его ещё не покинули. Я знаю тридцатилетних, чья неравная борьба самих с собой весьма похожа на ту, которую ведут Жером и Сильви. Универсальный портрет прельщённых собственным вкусом к красивой жизни, но обречённых вечно гнаться за вещами в попытки этот вкус насытить.
В книге есть попытка бегства, возвращение, долгожданное довольство. В ней я угадал поколение, к которому успел попринадлежать.
2102284_les-choses-de-georges-perec-web-tete-030449662556 (700x373, 90Kb)
Рубрики:  Книги

Метки:  

О книге Жоржа Перека "W или воспоминание детства"

Дневник

Четверг, 15 Декабря 2016 г. 11:27 + в цитатник
perec1 (174x205, 22Kb)
В самом названии, в этой в добрую часть обложки литере W будто сокрыта карикатура на эмблему олимпийских игр — пять знаменитых колец, исхудавших до силуэтов, до связующих точки их расположения линий. Однако, всё это читателю неведомо и первые главы его ещё сильнее озадачивают. Тяжело вести в воображении сразу две параллельно рассказываемых истории. Факты, имена, обстоятельства места и времени путаются, перебегая из истории выдуманной в автобиографию и обратно. А главное то, что остаётся большой вопрос зачем всё это? В конце концов, приём совсем не новый (вспомним хотя бы "Анну Каренину"), новое же в том, что история сочинённая следует ходу жизнеописания Перека, но на почтительном удалении — слишком похожая на неё, чтобы чётко различать их, слишком отличная от неё, чтобы служить ей простой подпевкой-комментарием.
Что подкупает это блестящий, литературнейший, высшей пробы язык Перека. Язык, которому для выражения повседневного не нужно занимать слова у уличного шалопая, как, не без изящества, делал Селин. Фразы, предложения, абзацы закруглены в себе, образуют законченные образчики изысканного стиля, когда в сказанном пребывают в гармонии форма и содержание. В автобиографической части Перек неспешно повествует историю своих родных, по большей части родителей, заброшенных судьбой из Польши во Францию после Первой Мировой войны. Часть же фикциональная сначала вообще совершенно запутывает. Некий дезертир из французской армии, покинувший страну, получает письмо от незнакомца с просьбой явиться на встречу в один из немецких отелей. Отправившись на встречу, главный герой узнает от некоего господина, представителя общества помощи потерпевшим кораблекрушение, что пропал молодой человек когда-то снабдивший его, еврейского мальчика, по воле матери документами на своё имя для побега. И вот сейчас, много лет спустя после войны выясняется, что этот парень, бороздящий вместе со своей семьёй на яхте волны океана, пропал где-то в районе Огненной земли, а семья погибла в результате кораблекрушения. И тут кажущееся несоответствие. Ведь тому пареньку должно было бы быть лет не меньше, чем самому герою. Впрочем, это кажущееся несоответствие в дальнейшем объяснится.
Тут, собственно говоря, и начинается выдуманная часть книги — одна из самых причудливых антиутопий, которые мне доводилось читать. Детская фантазия, ставшая настолько осязаемой, настолько выпуклой, что когда под конец читатель узнаёт в ней пережитое, перечувствованное ребёнком, потерявшим в Холокосте мать, то от ужаса узнавания захватывает дыхание и последние, расставляющие все точки над i комментарии автора звучат как повторение грозного оркестрового аккорда в коде.
Оба — как настоящий, так и вымышленный Перек — разыскивают ключики к прошлому, в котором всё размыто и ничто не всплывает по мановению волшебной палочки, простите при макании в чай печенья "Мадлен", разумеется. Почти ни в одной истории, поведанной в автобиографической части книги Перек не уверен происходила ли она с ним или с кем-то другим или же вообще была выдумана многочисленными тётушками. И если в том, что касается глубокого детства такая позитивистская поза выглядит вполне себе трезво, то с переваливанием повествования за порог отчётливых воспоминаний — лет 6-7 — постоянные сомнения в подлинности рассказанного начинают смущать. Кажется, что и в автобиографии мы имеем дело с себятворчеством, а сама форма жизнеописания служит лишь ширмой для прикрытия авторской кухни, наготы его неприкрытой фантазии. Весь рассказ о детстве Перека нас сопровождают фразы вроде я не знаю, не могу сказать точно, кажется, вроде бы, смутно припоминаю и это чудесно, ибо нет ничего смехотворнее написанных слогом не терпящих возражений энциклопедий детских воспоминаний. Перек же не стесняясь вскрывает всевозможные анахронизмы в своих воспоминаниях, анализирует их и, тем самым, хоть и сеет сомнения, но и создаёт удивительное ощущение аутентичности, неискусственности рассказываемого.
Читая небрежно можно даже проскочить момент, когда история кораблекрушения и исчезновения Гаспара Винклера, даровавшего вместе со своим паспортом жизнь главному герою параллельного текста, переходит в утопию или, если хотите антиутопию об империи спорта W. Лишь в конце книги мы узнаём, что фантазия эта родилась в голове маленького Перека, бывшего в силу своего малолетства и пассивной роли беженца, безучастным зрителем великих и трагических потрясений Второй Мировой войны: оккупации, движения "Сопротивления", освобождения, и, конечно, бушевавшего на исторической родине Холокоста. И если в автобиографии Перек лишь изредка касается этих сюжетов лишь настолько, насколько они имели действительное отношение к его тогдашнему существованию, то в части вымышленной они звучат всё гулче. Поначалу жизнь на W описана в идиллических тонах, подобно возрождённому в конце XIX века олимпийскому движению. Несколько деревень соперничают друг с другом проводя регулярные олимпиады, атлантиады, спартакиады. Вся жизнь там посвящена спорту, достаточно жёсткий отбор, тщеславие спортсменов, воодушевление публики... В целом же, вполне себе оптимистических полис, живущий, мало чем отличающимися от советских идеалами физкультуры и метафизического культа спорта. Однако, с каждой новой главой (а надо сказать, что главы автобиографии чередуются с главами фикциональными) в мажорном аккорде начинают проскакивать всё больше диссонансов, минорных трезвучий, порождая дискомфорт, переходящий с середины истории в ужас, в трепет, в страх. Сперва машина подготовки и тренировки спортсменов начинают казаться жерновами мельницы, мало общего имеющими с идеалами самореализации. Затем всевластие организаторов, вольных по своему gusto давать фору, либо усложнять жизнь атлетам начинает казаться чрезмерным. А когда мы узнаем о методах подстёгивания мотивации участников соревнований, то последние остатки симпатии к спортивному Вавилону исчезают, уступая место презрению и отвращению. Античный идеал атлетизма тут потеснён образом кровавых гладиаторских боёв, когда толпа решает жить или умереть побеждённому. Довершает мрачную картину бытующих на W порядков описание существования детей и вышедших в тираж бывших спортсменов. Тут не обойтись без аналогии с Солженицыным, твёрдо закрепившим в нашем сознании представление о важности так называемых блатных должностей. Так вот и на W единственная возможности не сдохнуть как последняя собака для состарившихся для побед чемпионов это, попав на блатную должность, стать массажистом, судьёй, поваром, хронометристом. Кому-то могут показаться слишком подробными полные фактологического шлака главы о W. Но даже в орудуя числами и блоками расписания Перек остаётся внимательным наблюдателем и ищущим себе равных стилистом.
В последних главах о W падает последняя граница отделяющая два текста. Мы узнаём, что охрана тут орёт на немецком, а в заброшенных бараках в будущем найдут золотые зубы и обручальные кольца. И только тут перед нами встаёт тревожный и зловещий образ Берлинской олимпиады, которую лишь два года отделяют от Хрустальной ночи. Еврейский мальчик, скитавшийся по пансионам, родне и детским домам оккупированной фашистами Франции с бабушкой, прикинувшейся глухо-немой дабы не выдать своего польского акцента, рисовал мускулистых спортсменов, огромные стадионы, пьедесталы... Так в каком-то высшем, метафизическом смысле прошлась по нему бойня, лишившая его детства, обрекшая его на скитания, сделавшая его сиротой. Узнав в перипетиях его судьбы созвучия с детством моего деда, я лишь ещё больше проникнулся восхищением перед этой искренней, глубокой и предостерегающей нас, детей и современников эпохи больного спорта, прекрасной книги.
perec (416x499, 102Kb)
Рубрики:  Книги

Метки:  

 Страницы: [1]