Иногда на меня такое нападает.
Когда я долго не могу дозвоницца до человека – домашний никто не берёт, а мобильный недоступен.
Естественно, если речь идёт о человеке старом.
Совсем старом.
Сейчас это касаецца троих – моего ветерана и двух тёток – родной и двоюродной.
Каждый день я говорю себе, что надо поехать, но дела и жара – вот что мешает.
Даже не лень.
Дела просто навалились такой лавиной, что сомневаешься: а бывает иначе? Ведь бывает! Когда тупо играешь в игрушки, флудишь на форумах и придумываешь, чо б поделать?
Июль выдался боевым, как-то всё совпало.
С одной стороны, меня это забавляет, с другой – трудно выбрать время на такую вот длительную поездку к старикам, на встречу с приехвашими в Москву знакомыми, хотя пытаешься, пытаешься всё распланировать.
И при этом надо учесть, что летом на романтические встречи я вообще не хожу.
Для этого у меня есть осень.
Но я даже не о занятости.
Я знаю, что пройдёт неделя – другая, всё вернёцца на круги своя, и снова буду лениво придумывать, как себя развлечь.
А я об этом тревожном чувстве – а вдруг не успею?
Вдруг я приеду, когда уже будет поздно?
Однажды так уже было – я приехала с какими-то фруктами и зефиром, который человек очень любил.
А дверь была опечатана.
Опоздала.
И это чувство вины – вот оно, чего я боюсь.
Чувство вино, которое сопровождает меня на протяжении всей жизни.
Наверное, началось с котят.
Мне было не больше четырёх лет, когда наша кошка родила троих котят.
Моя подружка по двору Танька пришла ко мне поиграть – мне подарили новый ксилофон – такие железки, по которым стучишь деревянными молоточками, и получаецца музыка.
Мы с Танькой играли на диване около слепых ещё котят, кошки с ними не было. И мы стучали по клавишам и по головам котят, нам было очень весело, как котята пищат, будто поют под музыку.
Мы не понимали, что им больно.
Потом они перестали пищать.
Танька, несмотря на свои четыре года, разбиралась в жизни много лучше меня. Она жила с пьяницей отцом, сёстрами и братьями в подвале , где вся жизнь была на виду – с драками, пьянками, трахом и руганью, а порой – и со смертью. Она в отличие от меня сообразила, что пора делать ноги и ушла.
А я пошла к маме, и сказала, что котята не пищат.
Родители стали выяснять обстоятельства дела, и я всё рассказала.
И вот тогда отец меня выпорол.
Ремнём, как сидорову козу.
Но сначала объяснил, за что.
И я поняла.
Я ревела не столько от боли, сколько от ужаса – до меня, наконец, дошло, что я убила их.
Что если папа, обожающий меня, в ярости, значит, то что я сделала, настолько ужасно, что лучше вообще умереть.
Я рыдала, но понимала, что заслужила, что он, никогда ни до этого, ни после не тронувший меня пальцем, меня наказывает, это справедливо.
И мама не вмешалась, не защитила меня – она тоже была права.
Это я понимала, стоя в углу и утопая в слезах.
Это я запомнила на всю жизнь.
Может быть, поэтому я подсознательно всегда подбирала брошенных котят.
Потом это чувство вины, иногда приобретая форму чувства ответственности, так и пошло за мной.
И много, много было случаев, когда я чувствовала себя виноватой.
Хотя старалась поступать по уму.
По совести.
Не всегда удавалось.
И вот теперь – наверное, это очень важно – успеть приехать к людям, а не к опечатанным дверям.
Чтоб не бормотать потом растерянно: ну как же ты меня не дождалась, ну почему не позвонила, я бы всё бросила и приехала…
Наверное, нужно просто забить на всё и поехать.
Чтобы не было потом «мучительно больно».
