Закат.Прекрасная полутьма,красивейшее разноцветное сияние.Это был один из красивейших закатов что я видел...Красивей только в Крыму

1. Paccкaжитe пaccaжиpaм, кaк Bы oднaжды зacтpяли в лифтe, и пpocидeли тaм 12 чacoв, пoкa нe пoдocпeлa пoмoщь.

2. Oбxвaтитe гoлoвy pyкaми и вocкликнитe: "Дa зaткнитecь вы вce, идиoты!"

3. Пpocвиcтитe гимн Coвeтcкoгo Coюзa.

4. Пpиoткpoйтe вaш диплoмaт или cyмкy, и yкpaдкoй тyдa зaглянyв, cпpocитe: "Hy, кaк? Хвaтaeт вoздyxa?"

5. Пpeдлaгaйтe вceм вxoдящим пpилeплять биpoчки c имeнaми. Cвoю нaцeпитe ввepx нoгaми.

6. Moлчa и нe шeвeляcь,стойте, oтвepнyвшиcь лицoм в yгoл, и нe выxoдитe.

7. Koгдa пpиeдeтe нa cвoй этaж, гpoмкo вcкpикнyв, пoпpoбyйтe paздвинyть двepи pyкaми. Koгдa этo yдacтcя, иcкpeннe yдивитecь.

8. Изoбpaжaйтe лoвлю блox y ceбя нa гoлoвe кoгдa кaбинa лифтa пepeпoлнeнa.

9. Пpивeтcтвyйтe кaждoгo вxoдящeгo в лифт дpyжecким pyкoпoжaтиeм и пpocитe нaзывaть Bac aдмиpaлoм.

10. Ecли oкaжeтecь нa caмoм вepxнeм этaжe, бpocьтe вниз мoнeткy и дepжитe двepи oткpытыми пoкa нe ycлышитe кaк oнa звякнeт внизy.

11. Bыбepeтe кaкoгo-нибyдь пaccaжиpa и c глyпoй yxмылкoй ycтaвьтecь нa нeгo. A зaтeм oбъявитe: "A y мeня ceгoдня нoвыe нocки!"

12. Koгдa пo мeньшeй мepe в кaбинe лифтa нaбepeтcя 8 чeлoвeк, пpикpывaя poт pyкaми, cгибaяcь и xвaтaяcь нa дpyгиx, зaкpичитe: "Toлькo нe ceйчac, oпять, блин... вceгдa pвeт в лифтe!"

13. Пepиoдичecки мяyчьтe.

14. Пpeдлoжитe 10 дoллapoв тoмy, ктo зacyнeт и вынeт лaмпoчкy изo pтa.

15. Cтyчитe нoгaми и пpигoвapивaйтe: "Cкopeй, cкopeй, cкopeй." 3aтeм oгopчeннo вздoxнитe и cкaжитe: "Пoзднo!"

16. Пoкaжитe вceм cвoю бoлячкy и cпpocитe: "Kaк Bы дyмaeтe, этo нe зapaзнo?"

17. Пoлoжитe ceбe в кapмaн чтo-нибyдь yвecиcтoe (пo типy пиcтoлeтa) и пepиoдичecки пo нeмy пoxлoпывaйтe.

18. Boйдитe c кaким-нибyдь кoнтeйнepoм c нaдпиcью "Чeлoвeчecкий opгaн - гoлoвa".

19. Пpиcтaльнo ycтaвьтecь нa кaкoгo-нибyдь пaccaжиpa, зaтeм cкaжитe: "A, Bы oдин из HИX!" и дeмoнcтpaтивнo пepeйдитe в дaльний yгoл лифтa.

20. Oтpыгнyв, cкaжитe: "мммм... вкycнo!"

21. Пpинюxaйтecь и cкaжитe: "Здaeтcя мнe, чтo ктo-тo тyт из вac нaпopтил вoздyx".

22. Koгдa cтaнeт тиxo, oглядитecь кpyгoм и cпpocитe: "Этo нe вaш пeйджep?"

23. Ha кaждoм этaжe гoвopитe "Динь-динь!"

24. Cкaжитe: "Интepecнo, a этo для чeгo?" и нaжмитe кpacнyю кнoпкy.

25. Пpocлyшивaйтe cтeны лифтa пpи пoмoщи cтeтocкoпa.

26. Hapиcyйтe нeбoльшoй квaдpaт нa пoлy и cкaжитe, чтo этo Baшe мecтo.

27. Haчнитe чтo-нибyдь c шyмoм и чaвкaньeм жeвaть и пpeдлoжитe пoпpoбoвaть ocтaльным.

28. Oбъявитe вceм дeмoничecким гoлocoм: "Я дoлжeн вceлитьcя в бoлee пoдxoдящee тeлo".

29. Пpoизвoдитe взpывoпoдoбныe звyки кaждый paз, кaк ктo-нибyдь нaжмeт кнoпкy.

30. Paccмaтpивaйтe дpyгиx пaccaжиpoв в бинoкль.

Дорогие мои дети! Никогда не суйте в рот
Ничего, что незнакомец вам на улице дает!

Много знаем мы примеров, как примерный ученик
Съел с наркотиком конфету и немедленно привык.

Под покровом ночи темной у родителей своих
Воровать он стал заначки, перепрятывая их.

По своей и божьей воле стал разумен и велик,
Но не знал, что наркоманам настает хуяк-пиздык! (2 раза)

*
Скажем, мальчик спозаранку вместо школы и кино
Отправляется на пьянку, чтоб укушаться в говно.

Перед этим для гламуру, чтобы юмор не иссяк,
Заколачивает сдуру трехкорабельный1 косяк.

Он идет себе, хихича и пуская пузыри,
Потому что гипертонус распирает изнутри.

Он идет, не замечая ни камазов, ни тойот,
И конечно же, до пьянки он сегодня не дойдет.

А тем временем в квартире плачет немощный старик:
Всю траву внучок потырил. Без травы — хуяк-пиздык. (2 раза)

*
А другой ребенок утром грел кастрюльку молока
И туда случайно всыпал содержимое кулька.

Нацедив зеленой жижи, засосал ее винтом
И пошел учиться в школу, разговаривая ртом.

Только чувствует парнишка, что до школы далеко.
Настает парнишке крышка: парня съело молоко.

Он лежит промеж заборов, как прижученный2 хомяк.
Никогда не ешь наркотик! От него — пиздык-хуяк. (2 раза)

*
Или, скажем, промокашки ты с утра сожрал кусок.
Кипятком запил из чашки, и на пол подумать лег.

Все внутри зашевелилось, а вокруг раздалось вширь,
Ты уже не просто мальчик, а советский самолет.

На тебя из подсознанья, улыбаясь, как Ришар,
Выезжает синий-синий презеленый красный шар.

Он огромен, как Чуковский, и ужасно михалков,
Он гораздо михалковей всех районных мудаков.

И отец, вздыхая тяжко (он давно уже привык),
Говорит: «Не ешь наркотик!» и с ноги — хуяк-пиздык. (2 раза)

*
Или, скажем, за грибами мальчик выбежал во двор,
И ему таджик знакомый чемодан грибов припер.

Утолив грибовный голод, героично не блюя,
Мальчик вышел из квартиры поискать второе «я».

А вокруг уже не город, но глухой дремучий лес.
Светофоры на бульваре приглашают в мир чудес.

Все почти как у Бианки, только очень страшно, нах,
И на всех деревьях белки при погонах и штанах,

И ежи-пенсионеры говорят негромко так:
«Никогда не ешь наркотик!». А потом — пиздык-хуяк. (2 раза)

*
А еще, бывает, утром просыпаешься, смеясь,
Хвать за белую за пудру и в ноздрю ту пудру — хрясь!

Хрясь в другую! Хрясь добавки! Хрясь — сверкает там и тут!
И блестящие козявки в поле зрения снуют.

Хрясь — из маминой из спальни раздается громкий крик:
«Никогда не ешь наркотик!». И в лицо — хуяк-пиздык3.

*
А еще один ребенок оперировал кота.
В холодильнике у мамы остужалась наркота.

Он себе вколол полбанки и коту полбанки в рот.
У кота и у ребенка у-ди-ви-тель-ный приход.

Кетамин от калипсола отличайте, дети, так:
Кетамин — пиздык наркотик. Калипсол — совсем хуяк. (2 раза4)

*
В завершение, детишки, расскажу вам о винте.
Раздобыл мальчонка банку, весь от ужаса вспотел,

Долго гнул на кухне ложку, сделал мульку, сделал две,
Засадил себе повсюду, прояснилось в голове,

Появились сразу мысли, захотелось почитать,
Холодильник перекрасить, одноклассниц поебать,

Покататься на машине, покормить слона едой.
Много дел у человека, если парень молодой!

Ничего не сделал мальчик, ничего он не успел.
Винт нахлынул, и отхлынул, и оставил не у дел.

На больные клетки мозга нервно капает вода.
Никогда не ешь наркотик. Ешь наркотик никогда.

*
Предыдущее итожа, я скажу примерно так:
Если хочете по роже получать пиздык-хуяк,

Или чтоб зрачки пропали, или чтоб исчезнул стул,
Или волосы опали и в ушах все время гул,

И не хочется работать, а послать бы все в пизду —
Лучше средства, чем наркотик, я, пожалуй, не найду.

Эй, товарищ, больше жизни! Запишись на стадион,
Брось курить, вставай на лыжи, практикуй здоровый сон,

Полюби байдарку, йогу, спортлото и онанизм5,
Лишь наркотик, лишь наркотик класть избегни в организм!

> > Истинный Пpавославный: Отче наш, еже си на небеси...
> > Бог: Hy?
> > ИП: Это кто?
> > Бог: Как кто? Это я - Яхве. Че хотел?
> > ИП (крестится): Ох, ты господи.
> > Бог: Коpоче, чего тебе?
> > ИП: Господи, ты ли осенил меня своим святым глаголом?
> > Бог (в сторону): Hy чево никто из них нормально разговаривать не умеет?
> > ИП: Господи, изволь мне молитву вознести во славу твою.
> > Бог (заинтересованно): А что читать будешь?
> > ИП: Отче наш.
> > Бог (разочарованно): Опять? Задолбали. Тыщy лет одну телегу толкают. Она в моем хит-паpаде в самом анyсе.
> > ИП: Позволь тогда глаголить, аки сердце прикажет.
> > Бог (зевая): Hy, глаголь.
> > ИП: Молю тебя снизойти до раба твоего, манны небесной ниспошли дабы мог я славить им я твое и нести людям благую весть, дабы слышали...
> > Бог: А покороче?
> > ИП: Денег дай!
> > Бог: А молнией по ж...?
> > ИП: Понял.
> > Бог: Ладно. Тебе зачем деньги?
> > ИП: Храмы во славу твою строить, сиротам помогать. В общем, на благие дела.
> > Бог: Я вообще-то высшее существо, я мысли читаю. У тебя почему все сироты с четвертым размером груди?
> > ИП: (хлопается на колени) Не гневись, Боже! То меня дьявол попутал!
> > Бог (орет комy-то в сторону): Люцый, тут один на тебя стрелку переводит.
> > Люцифер: Угу, так и запишем: "гнал на Князя Тьмы".
> > ИП (дрожа от страха): Господи, оборони от супостата нечистого.
> > Бог: Hy, если займешься мне угодным делом, т о спишем. Я же, слава мне, не последний подонок.
> > ИП (неистово крестится, бьется головой об пол): Да придет царствие твое, да будет воля твоя.
> > Бог: Вот дебил.
> > ИП: Бyдy во имя твое Русь от жидов-нехpистей освобождать.
> > Бог (опять кричит в сторону): Hет, Мойше, ты слышал, что сказал этот гой?
> > Моисей: Вейз миp! Сдался мне этот шлемазл. Если бы я откладывал по шекелю каждый раз, когда это слышал...(уходит в подсчеты)
> > Бог (обращаясь к ИП): За одну молитву два раза запорол. Как говорится: кому я мозгов не дал...
> > ИП (с надеждой): Hу вот, боже, по мудрости твоей обделил ты меня разумом. Hе виноват я, ибо азм есть тварь неразумная по образу и подобию твоему.
> > Бог: Сам понял, что сказал?
> > ИП: Ой!
> > Бог (распаляясь): Пpидypком меня еще никто не называл (косится в сторону Люцифеpа). Hy, по чти никто.
> > ИП: Боже, будь милостив. Ты же милостив?
> > Бог: Я?
> > ИП: Hy, в писании сказано.
> > Бог: Мало ли...
> > ИП: А как же заповеди?
> > Бог: А мне - можно. Ладно, вали отсюда. Типа я тебя простил. Hy маленько все же накажу.
> > ИП (испуганно): Каким образом?
> > Бог (торжественно): Hе разделишь ты ложа с женщиной боле, но с мужчиной!
> > ИП (ужасаясь): Чиво?
> > Бог: Голубым будешь в общем.
> > ИП: Господи!
> > Бог: Сеанс окончен. Я побежал в войнyшкy с Мyхамедом в Иpаке играть...

"Пауль Ландерс"

Вы - Пауль. Весельчак и приколист! Несмотря на свою развеселость, некоторые личности недолюбливают вас. Ну и хрен с ними! На чей бы стул кнопки положить?!


Пройти тест "Кто вы из Раммштайн?"

"Ты - убийца!"

Круто запускаешь! ОЧЕНЬ КРУТО!... Но не максимально круто!!! Запустишь на пару световых лет - скажи...


Пройти тест "Каков твой уровень в игре Yeti Sports типа http://flash.li.ru/pinguin/penguin4.swf ?"

"Ваша книга - Стокер "Дракула"!!!"

Вас определённо притягивают вампиры, их очарование. Классика жанра будет для Вас интересна.


Пройти тест "Какая книга Вам подходит?"

Братские могилы


На братских могилах не ставят крестов,
И вдовы на них не рыдают,
К ним кто-то приносит букеты цветов
И Вечный огонь зажигает


Здесь раньше вставала земля на дыбы,
А нынче - гранитные плиты.
Здесь нет ни одной персональной судьбы -
Все судьбы в единую слиты.


А в Вечном огне видишь вспыхнувший танк,
Горящие русские хаты,
Горящий Смоленск и горящий рейстаг,
Горящее сердце солдата.

У братских могил нет заплаканных вдов -
Сюда ходят люди покрепче.
На братских могилах не ставят крестов,
Но разве от этого легче..

"А Вы случайно не Профессор??!"

Вы знаете о Толкиене практически все или хорошо пользуетесь поисковиком))


Пройти тест "Что Вы знаете о Толкиене?"

"Таинственная и полная легенд, своеобразная и непохожая ни на что, покорившая весь мир Англия и вы как никто другой соответствуете ей."




Пройти тест "Какая вы страна?"

"Вы - Валерий Кипелов."

Вы - альтруист, творческий человек, не можете представить себе, если бы избрали другую стезю. Людям нравится с вами общаться, вас очень высоко ценят в компаниях.


Пройти тест "Кто вы в группе "Ария"?"

"В вашем внутреннем мире преобладает добро!!"

Вы всю жизнь пытаетесь исправить мир, сделать его лучше, приносите добро всем кого занете и не знаете, в вашем внутреннем мире победит добро и уйдете вы из этого мира с чистой совестью, но поверьте мне, чтобы вы не делали это все ровно не поможет, потомучто один человек не сможет сделать мир лучше, но покрайней мере вы можете гордится собою!!!!!!!!!





Пройти тест " Кто победит в вашем внутреннем мире: Зло или Добро?"

"Истинный Ариец!"

Ну что сказать? Вы Арий! Вроде меня...


Пройти тест "Как хорошо вы знаете группу Ария?"

Мальчики и девочки,а так же их родители!Весьма рекомендую вот эту прогу

Я Люцифер!

Некогда Вы были могущественным ангелом, впоследствии низвергнутым в ад за грехи. Несмотря на "высокий пост" в геенне, Вы всё ещё храните воспоминания о "светоносном" прошлом, что не может не сказываться на Ваших поступках. Вы не так жестоки, как Ваши собратья, и, раздираемый внутренними противоречиями, часто отстраняетесь от общества сородичей.

Какой вы демон?

В колонках играет - В.Высоцкий - Он не вернулся из боя

Сдал эту грёбанную геометрию...хотя никто даже не смотрел на моё решение...
получил грёбанную 9...не заслуженно...

Сдал грёбанную алгебру,получил свою девятку....зато в году оценку поднял...с семи на восемь... а вот шестнадцатого ещё и геометрия....

Сдал второй экз!!!
На сегодняшний день таковы результаты:
Украинский язык - 9
История Украины - 9

Сдал первый экз!!!

Как вам моё новое объявление?

...

....

И нищим стал король,
И шут надел корону,
Скоро графом станет тролль,
Ведь нет верности закону…

Шерифом станет вор,
Принцессой – проститутка,
И может пьяный волк
Стал князем от рассудка…

И может быть казнённый,
Станнит палачом,
И маг умалишённый
В сражение идёт с мечём…

О чём ещё писать?
Все люди канут в бездну,
Если так же продолжать,
Тогда не ждите, что воскресну…

Должно случиться то,
Что может не случиться,
Должно погибнуть то,
Что может не родиться…

Должно воскреснуть то,
Чему не умереть
И то, что не написано,
Он должен был стереть…

Должно погаснуть то,
Что свет не издаёт,
Покинет этот мир,
Кто вовсе не живёт…

И стих напишет тот,
Кто не должен их писать,
И гибель примет тот,
Кому не надо умирать…

И этим воздухом земным,
Мне больно так дышать…
И дымом сигаретным
Себя стал окружать…

И больно видеть солнце мне,
На небе голубом,
Поэтому живу во тьме,
И лучший друг мой – гром…

Мне больно видеть лож и лесть,
В лицах всех людей,
Каждый хочет в душу влезть
От этого живу среди дождей…

Мне очень больно жить,
В плену моих идей…
Надо бы мне стать
Ещё чуть-чуть добрей…

Счастье человека
Не в хлебе и вине
Счастье это сила,
Приходящая из вне…

Счастье это радость,
А не новый дом,
Деньги это гадость,
Так же как и ром

Счастье есть в любви,
И запомни, друг,
Лучше в мире не найти,
Чем кусочек счастья вдруг…

Стих свой завершаю,
Кончилось вино,
И свой кусочек счастья
Я нашёл давно…

Со страхом труп взглянул на мир
И понял он, что снова жив...
Взглянул на гроб, и на могилу
Поднял с земли прогнивший глаз

Но вдруг упал он на колени,
И крикнул богу своему:
"За что? за что опять мученья?
Ведь знаешь ты, что мёртвым быть хочу"

На что всевышний репликой ответил:
"Ты смерти, друг, не заслужил,
Живи пока, мой труп любезный,
И мне ты верою служи"

Но зомби не послушал бога,
Лопату взял, и гроб с собой
И откопал могилу снова,
И погрузился в вечный сон...

И пусть застрянет в горле нож
Своей рукой меня убьёшь
И нож от крови оботрёшь
Шершавым языком...

Тебе доверился не зря,
Ведь смерти этой жаждал я
И от твоей руки я пал!
Спасибо, этого я ждал...

Меня ты братом называл,
В душе проклятья насылал
Но вот не выдержал однажды,
И в горло нож, причем аж дважды...

Потом мой труп возьмешь,
Кол в сердце мне вобьёшь
Но лишь тогда поймёшь -
Душа моя жива!

Но мстить тебе не стану я
Ты сам себя погубишь,
Умрёшь от своего ножа,
И вечно проклят будешь...

Я после гибели восстану
Призраком в ночи
И кол злосчастный я достану
Из своей груди...

Тебя я ночью навещу,
И лишь тихонько прошепчу:
"Ты жизнь мне подарил,
Теперь тебя прощаю..."

Чувства или разум?

Вы на самом деле уравновешенная личность, в которой идеально сочетаются кристальная ясность ума и романтические чувства. Вы относитесь к окружающим, как к самому себе - это помогает правильно оценивать обстановку. Умеете находить людей, которые похожи на вас и которым можно доверять, с ними успешно взаимодействуете и решаете возникающие вопросы по мере приближения к ним. Ваши разум и сердце почти никогда не вступают в противоречие. Благодаря этому вы в конце концов достигаете тех успехов в профессиональной деятельности, о которых мечтаете, к которым стремитесь.

:)

.....

Es ist langweilig, in der Maske zu leben

Воть как у меня это выглядит:)

Ура!!ДР настал!!!

Выпить...пить...напиться...нажраться:D agree

"история"

ты - ходячая энциклопедия,любую дату знаешь наизусть, интересно,даты дней рождений друзей ты так же хорошо помнишь?


Пройти тест "Какой ты школьный предмет?"

Если чай, то...Каркаде
Если обед, то...сытный
Если музыка, то...Рок
Если радио, то...Разбитое:)
Если сериал, то...просмотр без меня...
Если книга, то…Интересная
Если профессия, то…не нудная..
Если зима, то...тёплая:)
Если отношения, то...Искренние....
Если ICQ, то...шестизначное:)
Если погода, то...гроза
Если кино, то...Фентези
Если смайл, то...Нет такого смайла...
Если деньги, то...Не больше чем надо...
Если девушки, то...одна
Если мужчины, то...друзья
Если воспитание, то…не такое как у меня...
Если кровать, то…удобная
Если мужской запах, то…"Русский лес":D
Если женский запах, то… естественный
Если город, то...дружелюбный
Если спорт, то...Полезный
Если дети, то...родные
Если брак, то...по любви
Если одежда, то...мрачная
Если забота, то…от души
Если обувь, то …гриндеры
Если плакать, то...чтоб никто не видел
Если супер-способность, то...отличать правду от лжи...
Если жить, то...с любимой
Если время, то...вечность
Если работа, то...любая
Если осень, то...дождливая
Если утро, то...туманное
Если чувство, то...искреннее
Если ощущение, то...рука любимой
Если таблетки, то...выкинуть
Если эмиграция, то...у меня по этому поводу целая теория
Если счастье, то...в меру
Если взгляд, то...добрый
Если глаза, то...любимые
Если танцевать, то...сначала надо научиться
Если влюбляться, то…..........
Если SMS, то...неожиданное
Если умереть, то...через 5 секунд после любимой
Если возвращаться, то...не к жизни
Если художник, то...Винсент Ван Гог
Если летать, то...тихо
Если верить, то...в истину
Если знать, то...точно
Если кухня, то...родная
Если бояться, то...действительно ужасного...
Если яблоко, то...зелёное
Если бессонница, то...вечная
Если машина, то... Ferrari F50
Если мечтать, то...О великом
Если сходить с ума, то...окончательно
Если воспоминание, то...доброе
Если хотеть, то...делать

В колонках играет - Крематорий - крематорий
Настроение сейчас - Неопределённое....

Думаю её хозяйка себя узнает....

"Валькирия"

"Заморские гости"

Ненавижу этот герб!!!

Описание:
Государственный герб Российской Федерации представляет собой изображение золотого двуглавого орла, помещенного на красном геральдическом щите; над орлом - три исторические короны Петра Великого (над головами - две малые и над ними - одна большего размера); в лапах орла - скипетр и держава; на груди орла на красном щите - всадник, поражающий копьем дракона.

Золотой двуглавый орел на красном поле сохраняет историческую преемственность в цветовой гамме гербов конца XV - XVII века. Рисунок орла восходит к изображениям на памятниках эпохи Петра Великого. Над головами орла изображены три исторические короны Петра Великого, символизирующие в новых условиях суверенитет как всей Российской Федерации, так и ее частей, субъектов Федерации; в лапах - скипетр и держава, олицетворяющие государственную власть и единое государство; на груди - изображение всадника, поражающего копьем дракона. Это один из древних символов борьбы добра со злом, света с тьмой, защиты Отечества. Восстановление двуглавого орла как Государственного герба России олицетворяет неразрывность и преемственность отечественной истории. Сегодняшний герб России - это новый герб, но его составные части глубоко традиционны; он и отражает разные этапы отечественной истории, и продолжает их в преддверье третьего тысячелетия.

Описание:
Государственный флаг Российской Федерации представляет собой прямоугольное полотнище, состоящее из трех горизонтальных равновеликих полос: верхней - белого, средней - синего, нижней - красного цветов.
Что означают цвета флага России?

Официально бело-сине-красный флаг был утвержден как официальный (государственный) флаг России только накануне коронации Николая II в 1896 г. (до этого государственным флагом Российской империи считался черно-желто-белый флаг, который в настоящее время используется различными монархическими движениями, а бело-сине-красный флаг со времен Петра I был торговым или коммерческим флагом России). Тогда красный цвет означал державность, синий – цвет Богоматери, под покровительством которой находилась Россия, белый – цвет свободы и независимости. Существует и еще одна "державная" трактовка значений цветов флага, которая означает единство трех братских восточно-славянских народов: белый - цвет Белой Руси (Белоруссии), синий - Малороссии (Украины), красный - Великороссии.

В настоящее время чаще всего (неофициально) используется следующая трактовка значений цветов флага России: белый цвет означает мир, чистоту, непорочность, совершенство; синий - цвет веры и верности, постоянства; красный цвет символизирует энергию, силу, кровь, пролитую за Отечество.

Описание:
Малый герб Украины представляте собой синий щит с золотым трезубцем.
(источник рисунка - РА «Лобачев»)

В 2002 г. Президент Украины вносил законопроект Большого герба Украины, который предусмотрен Конституцией страны: синий щит с золотистым знаком княжества Владимира (трезубец), по бокам щитоносцы: справа – казак с мушкетом (герб Войска Запорожского), слева – коронованный лев (герб Галицко-Волынского государства), над щитом – княжеский венец, под щитом – переплетенные с гроздью калины колосья пшеницы и сине-желтая лента.

Проект большого герба УкраиныПроект большого герба Украины был создан в 1996 году авторским коллективом Института истории НАН Украины в составе доктора исторических наук Марии Дмитриенко, кандидата исторических наук Юрия Савчука, художников Александра Ивахненко и Виталия Митченко. Но несмотря на многочисленные попытки его принять большой герб Украины до сих пор так и не был утвержден (в виде закона, Кабинет Министров Украины одобрил проект Большого герба еще в 2000 г.).

Описание:
Государственный герб Союза Советских Социалистических Республик.

6 июля 1923 года II сессия ЦИК СССР приняла рисунок герба (одновременно с принятием проекта Конституции). Но только 22 сентября 1923 года рисунок герба был окончательно утверждён Председателем Президиума ЦИК СССР А.С.Енукидзе. Конституция СССР, принятая II съездом Советов 31 января 1924 года, официально узаконила новый герб. Поначалу он имел по три витка красной ленты на каждой половине венка. На каждом витке помещался девиз "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!" на русском, украинском, белорусском, грузинском, армянском, тюрко-татарском языках.

В середине 1930-х годов добавился виток с девизом на латинизированном тюркском, а русский вариант перекочевал на центральную перевязь.
В 1937 году число девизов на гербе достигло 11. В 1946 году - 16. В 1956 году девиз на финском языке был удалён с герба, до конца существования СССР на гербе оставалось 15 лент с девизами (одна из них на центральной перевязи).

Дата принятия: 31.01.1924

Гимн Советского Союза (переработанный вариант).
Союз нерушимый республик свободных
Сплотила навеки великая Русь.
Да здравствует созданный волей народов
Единый, могучий Советский Союз.
Славься Отечество наше свободное
Дружбы народов надежный оплот
Партия ЛЕНИНА непобедимая
Нас от победы к победе ведет.
К свободе мы первыми путь проложили
И твердо вперед к коммунизму пошли
В труде вдохновенном растим наши силы
Наш подвиг - пример всем народам земли.
Славься Отечество наше свободное
Братство трудящихся верный оплот
Партия Ленина, партия мудрая
Нас к коммунизму победно ведет.
Свободу и мир на земле охраняя (защищая)
Мы к дружбе народы другие зовем,
Захватчиков подлых нещадно карая,
Мы счастье отчизны родной бережем. или
(Их планы безумные впрах разметем)
Славься Отечество вечно свободное
Нашего счастья и мира оплот
Партия Ленина, силы народные
Пусть к коммунизму победно ведет".

Вот как может всё измениться за короткое врёмя...Сегодня ты бог,а завтра никто...



Господин из Сан-Франциско-имени его ни в Неаполе, ни на Капри никто не
запомнил - ехал в Старый Свет на целых два года, с женой и дочерью,
единственно ради развлечения.
Он был твердо уверен, что имеет полное право на отдых, на удовольствие,
на путешествие долгое и комфортабельное, и мало ли еще на что. Для такой
уверенности у него был тот резон, что, во-первых, он был богат, а во-вторых,
только что приступал к жизни, несмотря на свои пятьдесят восемь лет. До этой
поры он не жил, а лишь существовал, правда очень недурно, но все же возлагая
все надежды на будущее. Он работал не покладая рук, - китайцы, которых он
выписывал к себе на работы целыми тысячами, хорошо знали, что это значит! -
и, наконец, увидел, что сделано уже много, что он почти сравнялся с теми,
кого некогда взял себе за образец, и решил передохнуть. Люди, к которым
принадлежал он, имели обычай начинать наслаждения жизнью с поездки в Европу,
в Индию, в Египет. Положил и он поступить так же. Конечно, он хотел
вознаградить за годы труда прежде всего себя; однако рад был и за жену с
дочерью. Жена его никогда не отличалась особой впечатлительностью, но ведь
вое пожилые американки страстные путешественницы. А что до дочери, девушки
на возрасте и слегка болезненной, то для нее путешествие было прямо
необходимо - не говоря уже о пользе для здоровья, разве не бывает в
путешествиях счастливых встреч? Тут иной раз сидишь за столом или
рассматриваешь фрески рядом с миллиардером.
Маршрут был выработан господином из Сан-Франциско обширный. В декабре и
январе он надеялся наслаждаться солнцем Южной Италии, памятниками древности,
тарантеллой, серенадами бродячих певцов и тем, что люди в его годы чувствую!
особенно тонко, - любовью молоденьких неаполитанок, пусть даже и не совсем
бескорыстной, карнавал он думал провести в Ницце, в Монте-Карло, куда в эту
пору стекается самое отборное общество, - то самое, от которого зависят вое
блага цивилизации: и фасон смокингов, и прочность тронов, и объявление войн,
и благосостояние отелей, - где одни с азартом предаются автомобильным и
парусным гонкам, другие рулетке, третьи тому, что принято называть флиртом,
а четвертые - стрельбе в голубей, которые очень красиво взвиваются из садков
над изумрудным газоном, на фоне моря цвета незабудок, и тотчас же стукаются
белыми комочками о землю; начало марта он хотел посвятить Флоренции, к
страстям господним приехать в Рим, чтобы слушать там Miserere (1); входили в
его планы и Венеция, и Париж, и бой быков в Севилье, и купанье на английских
островах, и Афины, и Константинополь, и Палестина, и Египет, и даже Япония,
- разумеется, уже на обратном пути... И все пошло сперва отлично.
Был конец ноября, до самого Гибралтара пришлось плыть то в ледяной
мгле, то среди бури с мокрым снегом; но плыли вполне благополучно.
Пассажиров было много, пароход - знаменитая "Атлантида" - был похож на
громадный отель со всеми удобствами, - с ночным баром, с восточными банями,
с собственной газетой, - и жизнь на нем протекала весьма размеренно:
вставали рано, при трубных звуках, резко раздававшихся по коридорам еще в
тот сумрачный час, когда так медленно и неприветливо светало над
серо-зеленой водяной пустыней, тяжело волновавшейся в тумане; накинув
фланелевые пижамы, пили кофе, шоколад, какао; затем садились в мраморные
ванны, делали гимнастику, возбуждая аппетит и хорошее самочувствие,
совершали дневные туалеты и шли к первому завтраку; до одиннадцати часов
полагалось бодро гулять по палубам, дыша холодной свежестью океана, или
играть в шеффль-борд и другие игры для нового возбуждения аппетита, а в
одиннадцать - подкрепляться бутербродами с бульоном; подкрепившись, с
удовольствием читали газету и спокойно ждали второго завтрака, еще более
питательного и разнообразного, чем первый; следующие два часа посвящались
отдыху; все палубы были заставлены тогда лонгшезами, на которых
путешественники лежали, укрывшись пледами, глядя на облачное небо и на
пенистые бугры, мелькавшие за бортом, или сладко задремывая; в пятом часу
их, освеженных и повеселевших, поили крепким душистым чаем с печеньями; в
семь повещали трубными сигналами о том, что составляло главнейшую цель всего
этого существования, венец его... И тут господин из Сан-Франциско, потирая
от прилива жизненных сил руки, спешил в свою богатую люкс-кабину -
одеваться.
По вечерам этажи "Атлантиды" зияли во мраке как бы огненными несметными
глазами, и великое множество слуг работало в поварских, судомойнях и винных
подвалах. Океан, ходивший за стенами, был страшен, но о нем не думали,
твердо веря во власть над ним командира, рыжего человека чудовищной величины
и грузности, всегда как бы сонного, похожего в своем мундире, с широкими
золотыми нашивками на огромного идола и очень редко появлявшегося на люди из
своих таинственных покоев; на баке поминутно взвывала с адской мрачностью и
взвизгивала с неистовой злобой сирена, но немногие из обедающих слышали
сирену - ее заглушали звуки прекрасного струнного оркестра, изысканно и
неустанно игравшего в мраморной двусветной зале, устланной бархатными
коврами, празднично залитой огнями, переполненной декольтированными дамами и
мужчинами во фраках и смокингах, стройными лакеями и почтительными
метрдотелями, среди которых один, тот, что принимал заказы только на вина,
ходил даже с цепью на шее, как какой-нибудь лорд-мэр. Смокинг и крахмальное
белье очень молодили господина из СанФранциско. Сухой, невысокий, неладно
скроенный, но крепко сшитый, расчищенный до глянца и в меру оживленный, он
сидел в золотисто-жемчужном сиянии этого чертога за бутылкой янтарного
иоганисберга, за бокалами и бокальчиками тончайшего стекла, за кудрявым
букетом гиацинтов. Нечто монгольское было в его желтоватом лице с
подстриженными серебряными усами, золотыми пломбами блестели его крупные
зубы, старой слоновой костью - крепкая лысая голова. Богато, но по годам
была одета его жена, женщина крупная, широкая и спокойная; сложно, но легко
и прозрачно, с невинной откровенностью - дочь, высокая, тонкая, с
великолепными волосами, прелестно убранными, с ароматическим от фиалковых
лепешечек дыханием и с нежнейшими розовыми прыщиками возле губ и между
лопаток, чуть припудренных... Обед длился больше часа, а после обеда
открывались в бальной зале танцы, во время которых мужчины, - в том числе,
конечно, и господин из Сан-Франциско, - задрав ноги, решали на основании
последних биржевых новостей судьбы народов, до малиновой красноты
накуривались гаванскими сигарами и напивались ликерами в баре, где служили
негры в красных камзолах, с белками, похожими на облупленные крутые яйца.
Океан с гулом ходил за стеной черными горами, вьюга крепко свистала в
отяжелевших снастях, пароход весь дрожал, одолевая и ее, и эти горы, - точно
плугом разваливая на стороны их зыбкие, то и дело вскипавшие и высоко
взвивавшиеся пенистыми хвостами громады, - в смертной тоске стенала
удушаемая туманом сирена, мерзли от стужи и шалели от непосильного
напряжения внимания вахтенные на своей вышке, мрачным и знойным недрам
преисподней, ее последнему, девятому кругу была подобна подводная утроба
парохода, - та, где глухо гоготали исполинские топки, пожиравшие своими
раскаленными зевами груды каменного угля, с грохотом ввергаемого в них
облитыми едким, грязным потом и по пояс голыми людьми, багровыми от пламени;
а тут, в баре, беззаботно закидывали ноги на ручки кресел, цедили коньяк и
ликеры, плавали в волнах пряного дыма, в танцевальной зале все сияло и
изливало свет, тепло и радость, пары то крутились в вальсах, то изгибались в
танго - и музыка настойчиво, в какой-то сладостно-бесстыдной печали молила
все об одном, все о том же... Был среди этой блестящей толпы некий великий
богач, бритый, длинный, похожий на прелата, в старомодном фраке, был
знаменитый испанский писатель, была всесветная красавица, была изящная
влюбленная пара, за которой все с любопытством следили и которая не скрывала
своего счастья: он танцевал только с ней, и все выходило у них так тонко,
очаровательно, что только один командир знал, что эта пара нанята Ллойдом
играть в любовь за хорошие деньги и уже давно плавает то на одном, то на
другом корабле.
В Гибралтаре всех обрадовало солнце, было похоже на раннюю весну; на
борту "Атлантиды" появился новый пассажир, возбудивший к себе общий интерес,
- наследный принц одного азиатского государства, путешествовавший инкогнито,
человек маленький, весь деревянный, широколицый, узкоглазый, в золотых
очках, слегка неприятный - тем, что крупные черные усы сквозили у него, как
у мертвого, в общем же милый, простой и скромный. В Средиземном море снова
пахнуло зимой, шла крупная и цветистая, как хвост павлина, волна, которую,
при ярком блеске и совершенно чистом небе, развела весело и бешено летевшая
навстречу трамонтана. Потом, на вторые сутки, небо стало бледнеть, горизонт
затуманился: близилась земля, показались Иския, Капри, в бинокль уже виден
был кусками сахара насыпанный у подножия чего-то сизого Неаполь... Многие
леди и джентльмены уже надели легкие, мехом вверх, шубки; безответные,
всегда шепотом говорящие бои- китайцы, кривоногие подростки со смоляными
косами до пят и с девичьими густыми ресницами, исподволь вытаскивали к
лестницам пледы, трости, чемоданы, несессеры... Дочь господина из
Сан-Франциско стояла на палубе рядом с принцем, вчера вечером, по счастливой
случайности, представленным ей, и делала вид, что пристально смотрит вдаль,
куда он указывал ей, что-то объясняя, что-то торопливо и негромко
рассказывая; он по росту казался среди других мальчиком, он был совсем не
хорош собой и странен - очки, котелок, английское пальто, а волосы редких
усов точно конские, смуглая тонкая кожа на плоском лице точно натянута и как
будто слегка лакирована, - но девушка слушала его и от волнения не понимала,
что он ей говорит; сердце ее билось от непонятного восторга перед ним: все,
все в нем было не такое, как у прочих, - его сухие руки, его чистая кожа,
под которой текла древняя царская кровь, даже его европейская, совсем
простая, но как будто особенно опрятная одежда таили в себе неизъяснимое
очарование. А сам господин из Сан-Франциско, в серых гетрах на лакированных
ботинках, все поглядывал на стоявшую возле него знаменитую красавицу,
высокую, удивительного сложения блондинку с разрисованными по последней
парижской моде глазами, державшую на серебряной цепочке крохотную, гнутую,
облезлую собачку и все разговаривавшую с нею. И дочь, в какой-то смутной
неловкости, старалась не замечать его.
Он был довольно щедр в пути и потому вполне верил в заботливость всех
тех, что кормили и поили его, с утра до вечера служили ему, предупреждая его
малейшее желание, охраняли его чистоту и покой, таскали его вещи, звали для
него носильщиков, доставляли его сундуки в гостиницы. Так было всюду, так
было в плавании, так должно было быть и в Неаполе. Неаполь рос и
приближался; музыканты, блестя медью духовых инструментов, уже столпились на
палубе и вдруг оглушили всех торжествующими звуками марша, гигант-командир,
в парадной форме, появился на своих мостках и, как милостивый языческий бог,
приветственно помотал рукой пассажирам - и господину из Сан-Франциско, так
же, как и всем прочим, казалось, что это для него одного гремит марш гордой
Америки, что это его приветствует командир с благополучным прибытием. А
когда "Атлантида" вошла, наконец, в гавань, привалила к набережной своей
многоэтажной громадой, усеянной людьми, и загрохотали сходни, - сколько
портье и их помощников в картузах с золотыми галунами, сколько всяких
комиссионеров, свистунов-мальчишек и здоровенных оборванцев с пачками
цветных открыток в руках кинулось к нему навстречу с предложением услуг! И
он ухмылялся этим оборванцам, идя к автомобилю того самого отеля, где мог
остановиться и принц, и спокойно говорил сквозь зубы то по-английски, то
по-итальянски:
- Go away!(2) Via! (3)
Жизнь в Неаполе тотчас же потекла по заведенному порядку: рано утром -
завтрак в сумрачной столовой, облачное, мало обещающее небо и толпа гидов у
дверей вестибюля; потом первые улыбки теплого розоватого солнца, вид с
высоко висящего балкона на Везувий, до подножия окутанный сияющими утренними
парами, на серебристо-жемчужную рябь залива и тонкий очерк Капри на
горизонте, на бегущих внизу, по липкой набережной, крохотных осликов в
двуколках и на отряды мелких солдатиков, шагающих куда-то с бодрой и
вызывающей музыкой; потом - выход к автомобилю и медленное движение по
людным узким и серым коридорам улиц, среди высоких, многооконных домов,
осмотр мертвенно-чистых и ровно, приятно, но скучно, точно снегом,
освещенных музеев или холодных, пахнущих воском церквей, в которых повсюду
одно и то же: величавый вход, закрытый тяжкой кожаной завесой, а внутри -
огромная пустота, молчание, тихие огоньки семисвечника, краснеющие в глубине
на престоле, убранном кружевами, одинокая старуха среди темных деревянных
парт, скользкие гробовые плиты под ногами и чье-нибудь "Снятие со креста",
непременно знаменитое; в час-второй завтрак на горе Сан-Мартино, куда
съезжается к полудню немало людей самого первого сорта и где однажды дочери
господина из Сан-Франциско чуть не сделалось дурно: ей показалось, что в
зале сидит принц, хотя она уже знала из газет, что он в Риме; в пять-чай в
отеле, в нарядном салоне, где так тепло от ковров и пылающих каминов; а там
снова приготовления к обеду - снова мощный, властный гул гонга по всем
этажам, снова вереницы шуршащих по лестницам шелками и отражающихся в
зеркалах декольтированных дам, снова широко и гостеприимно открытый чертог
столовой, и красные куртки музыкантов на эстраде, и черная толпа лакеев
возле метрдотеля, с необыкновенным мастерством разливающего по тарелкам
густой розовый суп... Обеды опять были так обильны и кушаньями, и винами, и
минеральными водами, и сластями, и фруктами, что к одиннадцати часам вечера
по всем номерам разносили горничные каучуковые пузыри с горячей водой для
согревания желудков.
Однако декабрь выдался в тот год не совсем удачный: портье, когда с
ними говорили о погоде, только виновато поднимали плечи, бормоча, что такого
года они и не запомнят, хотя уже не первый год приходилось им бормотать это
и ссылаться на то, что "всюду происходит что-то ужасное": на Ривьере
небывалые ливни и бури, в Афинах снег, Этна тоже вся занесена и по ночам
светит, из Палермо туристы, спасаясь от стужи, разбегаются... Утреннее
солнце каждый день обманывало: с полудня неизменно серело и начинал сеять
дождь, да все гуще и холоднее: тогда пальмы у подъезда отеля блестели
жестью, город казался особенно грязным и тесным, музеи чересчур
однообразными, сигарные окурки толстяков-извозчиков в резиновых, крыльями
развевающихся по ветру накидках - нестерпимо вонючими, энергичное хлопанье
их бичей над тонкошеими клячами явно фальшивым, обувь синьоров, разметающих
трамвайные рельсы, ужасною, а женщины, шлепающие по грязи, под дождем, с
черными раскрытыми головами, - безобразно коротконогими; про сырость же и
вонь гнилой рыбой от пенящегося у набережной моря и говорить нечего.
Господин и госпожа из Сан-Франциско стали по утрам ссориться; дочь их то
ходила бледная, с головной болью, то оживала, всем восхищалась и была тогда
и мила и прекрасна: прекрасныбыли те нежные, сложные чувства, что пробудила
в ней встреча с некрасивым человеком, в котором текла необычная кровь, ибо
ведь в конце-то концов, может быть, и не важно, что именно пробуждает
девичью душу - деньги ли, слава ли, знатность ли рода... Все уверяли, что
совсем не то в Сорренто, на Капри - там и теплей, и солнечней, и лимоны
цветут, и нравы честнее, и вино натуральней. И вот семья из Сан-Франциско
решила отправиться со всеми своими сундуками на Капри, с тем, чтобы,
осмотрев его, походив по камням на месте дворцов Тиверия, побывав в
сказочных пещерах Лазурного грота и послушав абруццских волынщиков, целый
месяц бродящих перед рождеством по острову и поющих хвалы деве Марии,
поселиться в Сорренто.
В день отъезда, - очень памятный для семьи из Сан-Франциско! - даже и с
утра не было солнца. Тяжелый туман до самого основания скрывал Везувий,
низко серел над свинцовой зыбью моря. Капри совсем не было видно - точно его
никогда и не существовало на свете. И маленький пароходик, направившийся к
нему, так валяло со стороны на сторону, что семья из Сан-Франциско пластом
лежала на диванах в жалкой кают-компании этого пароходика, закутав ноги
пледами и закрыв от дурноты глаза. Миссис страдала, как она думала, больше
всех; ее несколько раз одолевало, ей казалось, что она умирает, а горничная,
прибегавшая к ней с тазиком, - уже многие годы изо дня в день качавшаяся на
этих волнах и в зной и в стужу и все- таки неутомимая, - только смеялась.
Мисс была ужасно бледна и держала в зубах ломтик лимона. Мистер, лежавший на
спине, в широком пальто и большом картузе, не разжимал челюстей всю дорогу;
лицо его стало темным, усы белыми, голова тяжко болела: последние дни
благодаря дурной погоде он пил по вечерам слишком много и слишком много
любовался "живыми картинами" в некоторых притонах. А дождь сек в дребезжащие
стекла, на диваны с них текло, ветер с воем ломил в мачты и порою, вместе с
налетавшей волной, клал пароходик совсем набок, и тогда с грохотом катилось
что-то внизу. На остановках, в Кастелламаре, в Сорренто, было немного легче;
но и тут размахивало страшно, берег со всеми своими обрывами, садами,
пиниями, розовыми и белыми отелями и дымными, курчаво-зелеными горами летел
за окном вниз и вверх, как на качелях; в стены стукались лодки,
третьеклассники азартно орали, где-то, точно раздавленный, давился криком
ребенок, сырой ветер дул в двери, и, ни на минуту не смолкая, пронзительно
вопил с качавшейся барки под флагом гостиницы "Royal" картавый мальчишка,
заманивавший путешественников: "Kgoya-al! Hotel Kgoya-аl!.." И господин из
Сан-Франциско, чувствуя себя так, как и подобало ему, - совсем стариком, -
уже с тоской и злобой думал обо всех этих "Royal", "Splendid", "Excelsior" и
об этих жадных, воняющих чесноком людишках, называемых итальянцами; раз во
время остановки, открыв глаза и приподнявшись с дивана, он увидел под
скалистым отвесом кучу таких жалких, насквозь проплесневевших каменных
домишек, налепленных друг на друга у самой воды, возле лодок, возле каких-то
тряпок, жестянок и коричневых сетей, что, вспомнив, что это и есть подлинная
Италия, которой он приехал наслаждаться, почувствовал отчаяние... Наконец,
уже в сумерках, стал надвигаться своей чернотой остров, точно насквозь
просверленный у подножия красными огоньками, ветер стал мягче, теплей,
благовонней, по смиряющимся волнам, переливавшимся, как черное масло,
потекли золотые удавы от фонарей пристани... Потом вдруг загремел и с
плеском шлепнулся в воду якорь, наперебой понеслись отовсюду яростные крики
лодочников - и сразу стало на душе легче, ярче засияла кают- компания,
захотелось есть, пить, курить, двигаться... Через десять минут семья из
Сан-Франциско сошла в большую барку, через пятнадцать ступила на камни
набережной, а затем села в светлый вагончик и с жужжанием потянулась вверх
по откосу, среди кольев на виноградниках, полуразвалившихся каменных оград и
мокрых, корявых, прикрытых кое-где соломенными навесами апельсиновых
деревьев, с блеском оранжевых плодов и толстой глянцевитой листвы
скользивших вниз, под гору, мимо открытых окон вагончика... Сладко пахнет в
Италии земля после дождя, и свой, особый запах есть у каждого ее острова!
Остров Капри был сыр и темен в этот вечер. Но тут он на минуту ожил,
кое-где осветился. На верху горы, на площадке фуникулера, уже опять стояла
толпа тех, на обязанности которых лежало достойно принять господина из
Сан-Франциско. Были и другие приезжие, но не заслуживающие внимания, -
несколько русских, поселившихся на Капри, неряшливых и рассеянных, в очках,
с бородами, с поднятыми воротниками стареньких пальтишек, и компания
длинноногих, круглоголовых немецких юношей в тирольских костюмах и с
холщовыми сумками за плечами, не нуждающихся ни в чьих услугах, всюду
чувствующих себя как дома и совсем не щедрых на траты. Господин же из
Сан-Франциско, спокойно сторонившийся и от тех и от других, был сразу
замечен. Ему и его дамам торопливо помогли выйти, перед ним побежали вперед,
указывая дорогу, его снова окружили мальчишки и те дюжие каприйские бабы,
что носят на головах чемоданы и сундуки порядочных туристов. Застучали по
маленькой, точно оперной площади, над которой качался от влажного ветра
электрический шар, их деревянные ножные скамеечки, по-птичьему засвистала и
закувыркалась через голову орава мальчишек - и как по сцене пошел среди них
господин из Сан-Франциско к какой-то средневековой арке под слитыми в одно
домами, за которой покато вела к сияющему впереди подъезду отеля звонкая
уличка с вихром пальмы над плоскими крышами налево и синими звездами на
черном небе вверху, впереди. И опять было похоже, что это в честь гостей из
Сан-Франциско ожил каменный сырой городок на скалистом островке в
Средиземном море, что это они сделали таким счастливым и радушным хозяина
отеля, что только их ждал китайский гонг, завывший по всем этажам сбор к
обеду, едва вступили они в вестибюль.
Вежливо и изысканно поклонившийся хозяин, отменно элегантный молодой
человек, встретивший их, на мгновение поразил господина из Сан-Франциско:
взглянув на него, господин из Сан-Франциско вдруг вспомнил, что нынче ночью,
среди прочей путаницы, осаждавшей его во сне, он видел именно этого
джентльмена, точь-в-точь такого же, как этот, в той же визитке с круглыми
полами и с той же зеркально причесанной головою.
Удивленный, он даже чуть было не приостановился. Но как в душе его уже
давным-давно не осталось ни даже горчичного семени каких-либо так называемых
мистических чувств, то тотчас же и померкло его удивление: шутя сказал он об
этом странном совпадении сна и действительности жене и дочери, проходя по
коридору отеля. Дочь, однако, с тревогой взглянула на него в эту минуту:
сердце ее вдруг сжала тоска, чувство страшного одиночества на этом чужом,
темном острове...
Только что отбыла гостившая на Капри высокая особа - Рейс XVII. И
гостям из Сан-Франциско отвели те самые апартаменты, что занимал он. К ним
приставили самую красивую и умелую горничную, бельгийку, с тонкой и твердой
от корсета талией и в крахмальном чепчике в виде маленькой зубчатой короны,
самого видного из лакеев, угольно-черного, огнеглазого сицилийца, и самого
расторопного коридорного, маленького и полного Луиджи, много переменившего
подобных мест на своем веку. А через минуту в дверь комнаты господина из
Сан-Франциско легонько стукнул француз метрдотель, явившийся, чтобы узнать,
будут ли господа приезжие обедать, и в случае утвердительного ответа, в
котором, впрочем, не было сомнения, доложить, что сегодня лангуст, ростбиф,
спаржа, фазаны и так далее. Пол еще ходил под господином из Сан-Франциско, -
так закачал его этот дрянной итальянский пароходишко, - но он не спеша,
собственноручно, хотя с непривычки и не совсем ловко, закрыл хлопнувшее при
входе метрдотеля окно, из которого пахнуло запахом дальней Кухни и мокрых
цветов в саду, и с неторопливой отчетливостью ответил, что обедать они
будут, что столик для них должен быть поставлен подальше от дверей, в самой,
глубине залы, что пить они будут вино местное, и каждому его слову
метрдотель поддакивал в самых разнообразных интонациях, имевших, однако,
только тот смысл, что нет и не может быть сомнения в правоте желаний
господина из Сан-Франциско и что все, будет исполнено в точности. Напоследок
он склонил голову и деликатно спросил:
- Все, сэр?
И, получив в ответ медлительное "yes" (4), прибавил, что сегодня у них
в вестибюле тарантелла - танцуют Кармелла и Джузеппе, известные всей Италии
и всему миру туристов".
- Я видел ее на открытках, - сказал господин из Сан-Франциско ничего не
выражающим голосом. - А этот Джузеппе - ее муж?
- Двоюродный брат, сэр, - ответил метрдотель.
И помедлив, что-то подумав, но ничего не сказав, господин из
Сан-Франциско отпустил его кивком головы.
А затем он снова стал точно к венцу готовиться: повсюду зажег
электричество, наполнил все зеркала отражением света и блеска, мебели и
раскрытых сундуков, стал бриться, мыться и поминутно звонить, в то время как
по всему коридору неслись и перебивали его другие нетерпеливые звонки - из
комнат его жены и дочери. И Луиджи, в своем красном переднике, с легкостью,
свойственной многим толстякам, делая гримасы ужаса, до слез смешившие
горничных, пробегавших мимо с кафельными ведрами в руках, кубарем катился на
звонок и, стукнув в дверь костяшками, с притворной робостью, с доведенной до
идиотизма почтительностью спрашивал:
- На sonato, signore? (5)
И из-за двери слышался неспешный и скрипучий, обидно вежливый голос:
- Yes, come in... (6)
Что чувствовал, что думал господин из Сан-Франциско в этот столь
знаменательный для него вечер? Он, как всякий испытавший качку, только очень
хотел есть, с наслаждением мечтал о первой ложке супа, о первом глотке вина
и совершал привычное дело туалета даже в некотором возбуждении, не
оставлявшем времени для чувств и размышлений.
Выбрившись, вымывшись, ладно вставив несколько зубов, он, стоя перед
зеркалами, смочил и придрал щетками в серебряной оправе остатки жемчужных
волос вокруг смугло-желтого черепа, натянул на крепкое старческое тело с
полнеющей от усиленного питания талией кремовое шелковое трико, а на сухие
ноги с плоскими ступнями - черные шелковые чулки и бальные туфли, приседая,
привел в порядок высоко подтянутые шелковыми помочами черные брюки и
белоснежную, с выпятившейся грудью рубашку, вправил в блестящие манжеты
запонки и стал мучиться с ловлей под твердым воротничком запонки шейной. Пол
еще качался под ним, кончикам пальцев было очень больно, запонка порой
крепко кусала дряблую кожицу в углублении под кадыком, но он был настойчив
и, наконец, с сияющими от напряжения глазами, весь сизый от сдавившего ему
горло не в меру тугого воротничка, таки доделал дело - и в изнеможении
присел перед трюмо, весь отражаясь в нем и повторяясь в других зеркалах.
- О, это ужасно! - пробормотал он, опуская крепкую лысую голову и не
стараясь понять, не думая, что именно ужасно, потом привычно и внимательно
оглядел свои короткие, с подагрическими затвердениями на суставах пальцы, их
крупные и выпуклые ногти миндального цвета и повторил с убеждением: - Это
ужасно...
Но тут зычно, точно в языческом храме, загудел по всему дому второй
гонг И, поспешно встав с места, господин из Сан-Франциско еще больше стянул
воротничок галстуком, а живот открытым жилетом, надел смокинг, выправил
манжеты, еще раз оглядел себя в зеркале. "Эта Кармелла, смуглая, с
наигранными глазами, похожая на мулатку, в цветистом наряде, где преобладает
оранжевый цвет, пляшет, должно быть, необыкновенно", - подумал он И, бодро
выйдя из своей комнаты и подойдя по ковру к соседней, жениной, громко
спросил, скоро ли они?
- Через пять минут! - звонко и уже весело отозвался из-за двери девичий
голос.
- Отлично, - сказал господин из Сан-Франциско.
И не спеша пошел по коридорам и по лестницам, устланным красными
коврами, вниз, отыскивая читальню. Встречные слуги жались от него к стене, а
он шел, как бы не замечая их. Запоздавшая к обеду старуха, уже сутулая, с
молочными волосами, но декольтированная, в светло-сером шелковом платье,
поспешала изо всех сил, но смешно, по-куриному, и он легко обогнал ее Возле
стеклянных дверей столовой, где уже все были в сборе и начали есть, он
остановился перед столиком, загроможденным коробками сигар и египетских
папирос, взял большую маниллу и кинул на столик три лиры; на зимней веранде
мимоходом глянул в открытое окно: из темноты повеяло на него нежным
воздухом, померещилась верхушка старой пальмы, раскинувшая по звездам свои
вайи, казавшиеся гигантскими, донесся отдаленный ровный шум моря... В
читальне, уютной, тихой и светлой только над столами, стоя шуршал газетами
какой-то седой немец, похожий на Ибсена, в серебряных круглых очках и с
сумасшедшими, изумленными глазами Холодно осмотрев его, господин из
Сан-Франциско сел в глубокое кожаное кресло в углу, возле лампы под зеленым
колпаком, надел пенсне и, дернув головой от душившего его воротничка, весь
закрылся газетным листом. Он быстро пробежал заглавие некоторых статей,
прочел несколько строк о никогда не прекращающейся балканской войне,
привычным жестом перевернул газету, - как вдруг строчки вспыхнули перед ним
стеклянным блеском, шея его напружилась, глаза выпучились, пенсне слетело с
носа... Он рванулся вперед, хотел глотнуть воздуха - и дико захрипел; нижняя
челюсть его отпала, осветив весь рот золотом пломб, голова завалилась на
плечо и замоталась, грудь рубашки выпятилась коробом - и все тело,
извиваясь, задирая ковер каблуками, поползло на пол, отчаянно борясь с
кем-то.
Не будь в читальне немца, быстро и ловко сумели бы в гостинице замять
это ужасное происшествие, мгновенно, задними ходами, умчали бы за ноги и за
голову господина из Сан-Франциско куда подальше - и ни единая душа из гостей
не узнала бы, что натворил он. Но немец вырвался из читальни с криком, он
всполошил весь дом, всю столовую и многие вскакивали из за еды, опрокидывая
стулья, многие, бледнея, бежали к читальне, на всех языках раздавалось:
"Что, что случилось?" - и никто не отвечал толком, никто не понимал ничего,
так как люди и до сих пор еще больше всего дивятся и ни за что не хотят
верить смерти. Хозяин метался от одного гостя к другому, пытаясь задержать
бегущих и успокоить их поспешными заверениями, что это так, пустяк,
маленький обморок с одним господином из Сан-Франциско... Но никто его не
слушал, многие видели, как лакеи и коридорные срывали с этого господина
галстук, жилет, измятый смокинг и даже зачем-то бальные башмаки с черных
шелковых ног с плоскими ступнями. А он еще бился. Он настойчиво боролся со
смертью, ни за что не хотел поддаться ей, так. Неожиданно и грубо
навалившейся на него. Он мотал головой, хрипел, как зарезанный, закатил
глаза, как пьяный... Когда его торопливо внесли и положили на кровать в
сорок третий номер, - самый маленький, самый плохой, самый сырой и холодный,
в конце нижнего коридора, - прибежала его дочь, с распущенными волосами, в
распахнувшемся капотике, с обнаженной грудью, поднятой корсетом, потом
большая, тяжелая и уже совсем наряженная к обеду жена, у которой рот был
круглый от ужаса... Но тут он уже и головой перестал мотать.
Через четверть часа в отеле все кое-как пришло в порядок. Но вечер был
непоправимо испорчен. Некоторые, возвратясь в столовую, дообедали, но молча,
с обиженными лицами, меж тем как хозяин подходил то к тому, то к другому, в
бессильном и приличном раздражении пожимая плечами, чувствуя себя без вины
виноватым, всех уверяя, что он отлично понимает, "как это неприятно", и
давая слово, что он примет "все зависящие от него меры" к устранению
неприятности; тарантеллу пришлось отменить, лишнее электричество потушили,
большинство гостей ушло в пивную, и стало так тихо, что четко слышался стук
часов в вестибюле, где только один попугай деревянно бормотал что-то возясь
перед сном в своей клетке, ухитряясь заснуть с нелепо задранной на верхний
шесток лапой... Господин из Сан-Франциско лежал на дешевой железной кровати,
под грубыми шерстяными одеялами, на которые с потолка тускло светил один
рожок. Пузырь со льдом свисал на его мокрый и холодный лоб. Сизое, уже
мертвое лицо постепенно стыло, хриплое клокотанье, вырывавшееся из открытого
рта, "освещенного отблеском золота, слабело Это хрипел уже не господин из
Сан-Франциско, - его больше не было, - а кто-то другой. Жена, дочь, доктор,
прислуга стояли и глядели на него. Вдруг то, чего они ждали и боялись,
совершилось - хрип оборвался. И медленно, медленно, на глазах у всех,
потекла бледность по лицу умершего, и черты его стали утончаться, светлеть,
- красотой, уже давно подобавшей ему.
Вошел хозяин. "Gia e morto" (7), - сказал ему, шепотом доктор. Хозяин с
бесстрастным лицом пожал плечами. Миссис, у которой тихо катились по щекам
слезы, подошла к нему и робко сказала, что теперь надо перенести покойного в
его комнату.
- О нет, мадам, - поспешно, корректно, но уже без всякой любезности, и
не по-английски, а по-французски возразил хозяин, которому совсем не
интересны были те пустяки, что могли оставить теперь в его кассе приезжие из
Сан-Франциско. - Это совершенно невозможно, мадам, - сказал он и прибавил в
пояснение, что он очень ценит эти апартаменты, что если бы он исполнил ее
желание, то всему Капри стало бы известно об этом и туристы начали бы
избегать их.
Мисс, все время странно смотревшая на него, села на стул и, зажав рот
платком, зарыдала. У миссис слезы сразу высохли, лицо вспыхнуло Она подняла
тон, стала требовать, говоря на своем языке и вое еще не веря, что уважение
к ним окончательно потеряно. Хозяин с вежливым достоинством осадил ее: если
мадам не нравятся порядки отеля, он не смеет ее задерживать; и твердо
заявил, что тело должно быть вывезено сегодня же на рассвете, что полиции
уже дано знать, что представитель ее сейчас явится и исполнит необходимые
формальности... Можно ли достать на Капри хотя бы простой готовый гроб,
спрашивает мадам? К сожалению, нет, ни в каком случае, а сделать никто не
успеет. Придется поступить как-нибудь иначе... Содовую английскую воду,
например, он получает в больших и длинных ящиках... перегородки из такого
ящика можно вынуть...
Ночью весь отель спал. Открыли окно в сорок третьем номере, - оно
выходило в угол сада, где под высокой каменной стеной, утыканной по гребню
битым стеклом, рос чахлый банан, - потушили электричество, заперли дверь на
ключ и ушли. Мертвый остался в темноте, синие звезды глядели на него с неба,
сверчок с грустной беззаботностью запел в стене... В тускло освещенном
коридоре сидели на подоконнике две горничные, что-то штопая Вошел Луиджи с
кучей платья на руке, в туфлях.
- Pronto? (Готово?) -озабоченно спросил он звонким шепотом, указывая
глазами на страшную дверь в конце коридора. И легонько помотал свободной
рукой в ту сторону. - Partenza! (8) - шепотом крикнул он, как бы провожая
поезд, то, что обычно кричат в Италии на станциях при отправлении поездов, -
и горничные, давясь беззвучным смехом, упали головами на плечи друг другу.
Почом он, мягко подпрыгивая, подбежал к самой двери, чуть стукнул в нее
и, склонив голову набок, вполголоса, почтительнейше спросил:
- На sonato, signore?
И, сдавив горло, выдвинув нижнюю челюсть, скрипуче, медлительно и
печально ответил сам себе, как бы из-за двери:
- Yes, come in...
А на рассвете, когда побелело за окном сорок третьего номера и влажный
ветер зашуршал рваной листвой банана, когда поднялось и раскинулось над
островом Капри голубое утреннее небо и озолотилась против солнца,
восходящего за далекими синими горами Италии, чистая и четкая вершина
Монте-Соляро, когда пошли на работу каменщики, поправлявшие на острове
тропинки для туристов, - принесли к сорок третьему номеру длинный ящик
из-под содовой воды. Вскоре он стал очень тяжел - и крепко давил колени
младшего портье, который шибко повез его на одноконном извозчике по белому
шоссе, взад и вперед извивавшемуся по склонам Капри, среди каменных оград и
виноградников, все вниз и вниз, до самого моря. Извозчик, кволый человек с
красными глазами, в старом пиджачке с короткими рукавами и в сбитых
башмаках, был с похмелья, - целую ночь играл в кости в траттории, - и все
хлестал свою крепкую лошадку, по-сицилиански разряженную, спешно громыхающую
всяческими бубенчиками на уздечке в цветных шерстяных помпонах и на остриях
высокой медной седелки, с аршинным, трясущимся на бегу птичьим пером,
торчащим из подстриженной челки. Извозчик молчал, был подавлен своей
беспутностью, своими пороками, - тем, что он до последней полушки проиграл
ночью вое те медяки, которыми были полны его карманы. Но утро было свежее,
на таком воздухе, среди моря, под утренним небом, хмель скоро улетучивается
и скоро возвращается беззаботность к человеку, да утешал извозчика и тот
неожиданный заработок, что дал ему какой-то господин из Сан-Франциско,
мотавший своей мертвой головой в ящике за его спиною... Пароходик, жуком
лежавший далеко внизу, на нежной и яркой синеве которой так густо и полно
налит Неаполитанский залив, уже давал последние гудки - и они бодро
отзывались по всему острову, каждый изгиб которого, каждый гребень, каждый
камень был так явственно виден отовсюду, точно воздуха совсем не было. Возле
пристани младшего портье догнал старший, мчавший в автомобиле мисс и миссис,
бледных с провалившимися от слез и бессонной ночи глазами. И через десять
минут пароходик снова зашумел водой и снова побежал к Сорренто, к
Кастелламаре, навсегда увозя от Капри семью из Сан-Франциско... И на острове
снова водворились мир и покой.
На этом острове, две тысячи лет тому назад, жил человек, совершенно
запутавшийся в своих жестоких и грязных поступках, который почему-то забрал
власть над миллионами людей и который, сам растерявшись от бессмысленности
этой власти и от страха, что кто-нибудь убьет его из-за угла, наделал
жестокостей сверх всякой меры, - и человечество навеки запомнило его, и те,
что в совокупности своей, столь же непонятно и, по существу, столь же
жестоко, как и он, властвуют теперь в мире, со всего света съезжаются
смотреть на остатки того каменного дома, где он жил на одном из самых крутых
подъемов острова. В это чудесное утро все, приехавшие на Капри именно с этой
целью, еще спали по гостиницам, хотя к подъездам гостиниц уже вели маленьких
мышастых осликов под красными седлами, на которые опять должны были нынче,
проснувшись и наевшись, взгромоздиться молодые и старые американцы и
американки, немцы и немки и за которыми опять должны были бежать по
каменистым тропинкам, и все в гору, вплоть до самой вершины Монте-Тиберио,
нищие каприйские старухи с палками в жилистых руках. Успокоенные тем, что
мертвого старика из Сан-Франциско, тоже собиравшегося ехать с ними, но
вместо того только напугавшего их напоминанием о смерти, уже отправили в
Неаполь, путешественники спали крепким сном, и на острове было еще тихо,
магазины в городе были еще закрыты. Торговал только рынок на маленькой
площади - рыбой и зеленью, и были на нем одни простые люди, среди которых,
как всегда, без всякого дела, стоял Лоренцо, высокий старик лодочник,
беззаботный гуляка и красавец, знаменитый по всей Италии, не раз служивший
моделью многим живописцам: он принес и уже продал за бесценок двух пойманных
им ночью омаров, шуршавших в переднике повара того самого отеля, где
ночевала семья из Сан-Франциско, и теперь мог спокойно стоять хоть до
вечера, с царственной повадкой поглядывая вокруг, рисуясь своими лохмотьями,
глиняной трубкой и красным шерстяным беретом, спущенным на одно ухо. А по
обрывам Монте-Соляро, по древней финикийской дороге, вырубленной в скалах,
по ее каменным ступенькам, спускались от Анакапри два абруццских горца. У
одного под кожаным плащом была волынка, - большой козий мех с двумя дудками,
у другого - нечто вроде деревянной цевницы. Шли они - и целая страна,
радостная, прекрасная, солнечная, простирались под ними: и каменистые горбы
острова, который почти весь лежал у их ног, и та сказочная синева, в которой
плавал он, и сияющие утренние пары над морем к востоку, под ослепительным
солнцем, которое уже жарко грело, поднимаясь все выше и выше, и
туманно-лазурные, еще по-утреннему зыбкие массивы Италии, ее близких и
далеких гор, красоту которых бессильно выразить человеческое слово. На
полпути они замедлили шаг: над дорогой, в гроте скалистой стены
Монте-Соляро, вся озаренная солнцем, вся в тепле и блеске его, стояла в
белоснежных гипсовых одеждах и в царском венце, золотисто-ржавом от непогод,
матерь божия, кроткая и милостивая, с очами, поднятыми к небу, к вечным и
блаженным обителям трижды благословенного сына ее. Они обнажили головы,
приложили к губам свои цевницы - и полились наивные и смиренно-радостные
хвалы их солнцу, утру, ей, непорочной заступнице всех страждущих в этом злом
и прекрасном мире, и рожденному от чрева ее в пещере Вифлеемской, в бедном
пастушеском приюте, в далекой земле Иудиной...
Тело же мертвого старика из Сан-Франциско возвращалось домой, в могилу,
на берега Нового Света. Испытав много унижений, много человеческого
невнимания, с неделю пространствовав из одного портового пакгауза в другой,
оно снова попало, наконец, на тот же самый знаменитый корабль, на котором
так еще недавно, с таким почетом везли его в Старый Свет. Но теперь уже
скрывали его от живых - глубоко спустили в просмоленном гробе в черный трюм.
И опять, опять пошел корабль в свой далекий морской путь. Ночью плыл он мимо
острова Капри, и печальны были его огни, медленно скрывавшиеся в темном
море, для того, кто смотрел на них с острова Но там, на корабле, в светлых,
сияющих люстрами и мрамором залах, был, как обычно, людный бал в эту ночь.
Был он и на другую и на третью ночь - опять среди бешеной вьюги,
проносившейся над гудевшим, как погребальная месса, и ходившим траурными от
серебряной пены горами океаном. Бесчисленные огненные глаза корабля были за
снегом едва видны Дьяволу, следившему со скал Гибралтара, с каменистых ворот
двух миров, за уходившим в ночь и вьюгу кораблем. Дьявол был громаден, как
утес, но еще громаднее его был корабль, многоярусный, многотрубный,
созданный гордыней Нового Человека со старым сердцем Вьюга билась в его
снасти и широкогорлые трубы, побелевшие от снега, но он был стоек, тверд,
величав и страшен. На самой верхней крыше его одиноко высились среди снежных
вихрей те уютные, слабо освещенные покои, где, погруженные в чуткую и
тревожную дремоту, надо всем кораблем восседал его грузный водитель, похожий
на языческого идола. Он слышал тяжкие завывания и яростные взвизгивания
сирены, удушаемой бурей, но успокаивал себя близостью того, в конечном итоге
для него самого непонятного, что было за его стеною той большой как бы
бронированной каюты, что то и дело наполнялась таинственным гулом, трепетом
и сухим треском синих огней, вспыхивавших и разрывавшихся вокруг
бледнолицего телеграфиста с металлическим полуобручем на голове. В самом
низу, в подводной утробе "Атлантиды", тускло блистали сталью, сипели паром и
сочились кипятком и маслом тысячепудовые громады котлов и всяческих других
машин, той кухни, раскаляемой исподу адскими топками, в которой варилось
движение корабля, - клокотали страшные в своей сосредоточенности силы,
передававшиеся в самый киль его, в бесконечно длинное подземелье, в круглый
туннель, слабо озаренный электричеством, где медленно, с подавляющей
человеческую душу неукоснительностью, вращался в своем масленистом ложе
исполинский вал, точно живое чудовище, протянувшееся в этом туннеле, похожем
на жерло. А средина "Атлантиды", столовые и бальные залы ее изливали свет и
радость, гудели говором нарядной толпы, благоухали свежими цветами, пели
струнным оркестром. И опять мучительно извивалось и порою судорожно
сталкивалась среди этой толпы, среди блеска огней, шелков, бриллиантов и
обнаженных женских плеч, тонкая и гибкая пара нанятых влюбленных: грешно
скромная, хорошенькая девушка с опущенными ресницами, с невинной прической и
рослый молодой человек с черными, как бы приклеенными волосами, бледный от
пудры, в изящнейшей лакированной обуви, в узком, с длинными фалдами, фраке -
красавец, похожий на огромную пиявку. И никто не знал ни того, что уже давно
наскучило этой паре притворно мучиться своей блаженной мукой под
бесстыдно-грустную музыку, ни того, что стоит гроб глубоко, глубоко под
ними, на дне темного трюма, в соседстве с мрачными и знойными недрами
корабля, тяжко одолевающего мрак, океан, вьюгу...

Васильевское. 10. 1915.

--------------------------------------------------------

1) - "Смилуйся" - католическая молитва (лат.).
2) - Прочь! (англ.).
3) - Прочь! (итал.).
4) - Да (англ.}.
5) - Вы звонили, синьор! (итал.).
6) - Да, входите (англ.).
7) - Уже умер (итал.).
8) - Отправление (итал.).

Извините что так много,но это стОит прочитать.....



Мой слуга, повар и спутник по охоте - полесовщик Ярмола вошел в
комнату, согнувшись под вязанкой дров, сбросил ее с грохотом на пол и
подышал на замерзшие пальцы.
- У, какой ветер, паныч, на дворе, - сказал он, садясь на корточки
перед заслонкой. - Нужно хорошо в грубке протопить. Позвольте запалочку,
паныч.
- Значит, завтра на зайцев не пойдем, а? Как ты думаешь, Ярмола?
- Нет... не можно... слышите, какая завируха. Заяц теперь лежит и - а
ни мур-мур... Завтра и одного следа не увидите.
Судьба забросила меня на целых шесть месяцев в глухую деревушку
Волынской губернии, на окраину Полесья, и охота была единственным моим
занятием и удовольствием. Признаюсь, в то время, когда мне предложили
ехать в деревню, я вовсе не думал так нестерпимо скучать. Я поехал даже с
радостью. "Полесье... глушь... лоно природы... простые нравы...
первобытные натуры, - думал я, сидя в вагоне, - совсем незнакомый мне
народ, со странными обычаями, своеобразным языком... и уж, наверно, какое
множество поэтических легенд, преданий и песен!" А я в то время
(рассказывать, так все рассказывать) уж успел тиснуть в одной маленькой
газетке рассказ с двумя убийствами и одним самоубийством и знал
теоретически, что для писателей полезно наблюдать нравы.
Но... или перебродские крестьяне отличались какою-то особенной, упорной
несообщительностью, или я не умел взяться за дело, - отношения мои с ними
ограничивались только тем, что, увидев меня, они еще издали снимали шапки,
а поравнявшись со мной, угрюмо произносили: "Гай буг", что должно было
обозначать "Помогай бог". Когда же я пробовал с ними разговориться, то они
глядели на меня с удивлением, отказывались понимать самые простые вопросы
и все порывались целовать у меня руки - старый обычай, оставшийся от
польского крепостничества.
Книжки, какие у меня были, я все очень скоро перечитал. От скуки - хотя
это сначала казалось мне неприятным - я сделал попытку познакомиться с
местной интеллигенцией в лице ксендза, жившего за пятнадцать верст,
находившегося при нем "пана органиста", местного урядника и конторщика
соседнего имения из отставных унтер-офицеров, но ничего из этого не вышло.
Потом я пробовал заняться лечением перебродских жителей. В моем
распоряжении были: касторовое масло, карболка, борная кислота, йод. Но
тут, помимо моих скудных сведений, я наткнулся на полную невозможность
ставить диагнозы, потому что признаки болезни у всех моих пациентов были
всегда одни и те же: "в середине болит" и "ни есть, ни пить не можу".
Приходит, например, ко мне старая баба. Вытерев со смущенным видом нос
указательным пальцем правой руки, она достает из-за-пазухи пару яиц,
причем на секунду я вижу ее коричневую кожу, и кладет их на стол. Затем
она начинает ловить мои руки, чтобы запечатлеть на них поцелуй. Я прячу
руки и убеждаю старуху: "Да полно, бабка... оставь... я не поп... мне это
не полагается... Что у тебя болит?"
- В середине у меня болит, панычу, в самой что ни на есть середине, так
что даже ни пить, ни есть не можу.
- Давно это у тебя сделалось?
- А я знаю? - отвечает она также вопросом. - Так и печет и печет. Ни
пить, ни есть не можу.
И сколько я не бьюсь, более определенных признаков болезни не
находится.
- Да вы не беспокойтесь, - посоветовал мне однажды конторщик из
унтеров, - сами вылечатся. Присохнет, как на собаке. Я, доложу вам, только
одно лекарство употребляю - нашатырь. Приходит ко мне мужик. "Что тебе?" -
"Я, говорит, больной"... Сейчас же ему под нос склянку нашатырного спирту.
"Нюхай!" Нюхает... "Нюхай еще... сильнее!.." Нюхает... "Что, легче?" - "Як
будто полегшало..." - "Ну, так и ступай с богом".
К тому же мне претило это целование рук (а иные так прямо падали в ноги
и изо всех сил стремились облобызать мои сапоги). Здесь сказывалось вовсе
не движение признательного сердца, а просто омерзительная привычка,
привитая веками рабства и насилия. И я только удивлялся тому же самому
конторщику из унтеров и уряднику, глядя, с какой невозмутимой важностью
суют они в губы мужикам свои огромные красные лапы...
Мне оставалась только охота. Но в конце января наступила такая погода,
что и охотиться стало невозможно. Каждый день дул страшный ветер, а за
ночь на снегу образовывался твердый, льдистый слой наста, по которому заяц
пробегал, не оставляя следов. Сидя взаперти и прислушиваясь к вою ветра, я
тосковал страшно. Понятно, я ухватился с жадностью за такое невинное
развлечение, как обучение грамоте полесовщика Ярмолы.
Началось это, впрочем, довольно оригинально. Я однажды писал письмо и
вдруг почувствовал, что кто-то стоит за моей спиной. Обернувшись, я увидел
Ярмолу, подошедшего, как и всегда, беззвучно в своих мягких лаптях.
- Что тебе, Ярмола? - спросил я.
- Да вот дивлюсь, как вы пишете. Вот бы мне так... Нет, нет... не так,
как вы, - смущенно заторопился он, видя, что я улыбаюсь... - Мне бы только
мое фамилие...
- Зачем это тебе? - удивился я... (Надо заметить, что Ярмола считается
самым бедным и самым ленивым мужиком во всем Переброде; жалованье и свой
крестьянский заработок он пропивает; таких плохих волов, как у него, нет
нигде в окрестности. По моему мнению, ему-то уж ни в каком случае не могло
понадобиться знание грамоты.) Я еще раз спросил с сомнением: - Для чего же
тебе надо уметь писать фамилию?
- А видите, какое дело, паныч, - ответил Ярмола необыкновенно мягко, -
ни одного грамотного нет у нас в деревне. Когда гумагу какую нужно
подписать, или в волости дело, или что... никто не может... Староста
печать только кладет, а сам не знает, что в ней напечатано... То хорошо
было бы для всех, если бы кто умел расписаться.
Такая заботливость Ярмолы - заведомого браконьера, беспечного бродяги,
с мнением которого никогда даже не подумал бы считаться сельский сход, -
такая заботливость его об общественном интересе родного села почему-то
растрогала меня. Я сам предложил давать ему уроки. И что же это была за
тяжкая работа - все мои попытки выучить его сознательному чтению и письму!
Ярмола, знавший в совершенстве каждую тропинку своего леса, чуть ли не
каждое дерево, умевший ориентироваться днем и ночью в каком угодно месте,
различавший по следам всех окрестных волков, зайцев и лисиц - этот самый
Ярмола никак не мог представить себе, почему, например, буквы "м" и "а"
вместе составляют "ма". Обыкновенно над такой задачей он мучительно
раздумывал минут десять, а то и больше, причем его смуглое худое лицо с
впалыми черными глазами, все ушедшее в жесткую черную бороду и большие
усы, выражало крайнюю степень умственного напряжения.
- Ну скажи, Ярмола, - "ма". Просто только скажи - "ма", - приставал я к
нему. - Не гляди на бумагу, гляди на меня, вот так. Ну, говори - "ма"...
Тогда Ярмола глубоко вздыхал, клал на стол указку и произносил грустно
и решительно:
- Нет... не могу...
- Как же не можешь? Это же ведь так легко. Скажи просто-напросто -
"ма", вот как я говорю.
- Нет... не могу, паныч... забыл...
Все методы, приемы и сравнения разбивались об эту чудовищную
непонятливость. Но стремление Ярмолы к просвещению вовсе не ослабевало.
- Мне бы только мою фамилию! - застенчиво упрашивал он меня. - Больше
ничего не нужно. Только фамилию: Ярмола Попружук - и больше ничего.
Отказавшись окончательно от мысли выучить его разумному чтению и
письму, я стал учить его подписываться механически. К моему великому
удивлению, этот способ оказался наиболее доступным Ярмоле, так что к концу
второго месяца мы уже почти осилили фамилию. Что же касается до имени, то
его ввиду облегчения задачи мы решили совсем отбросить.
По вечерам, окончив топку печей, Ярмола с нетерпением дожидался, когда
я позову его.
- Ну, Ярмола, давай учиться, - говорил я.
Он боком подходил к столу, облокачивался на него локтями, просовывал
между своими черными, заскорузлыми, несгибающимися пальцами перо и
спрашивал меня, подняв кверху брови:
- Писать?
- Пиши.
Ярмола довольно уверенно чертил первую букву - "П" (эта буква у нас
носила название: "два стояка и сверху перекладина"); потом он смотрел на
меня вопросительно.
- Что ж ты не пишешь? Забыл?
- Забыл... - досадливо качал головой Ярмола.
- Эх, какой ты! Ну, ставь колесо.
- А-а! Колесо, колесо!.. Знаю... - оживлялся Ярмола и старательно
рисовал на бумаге вытянутую вверх фигуру, весьма похожую очертаниями на
Каспийское море. Окончивши этот труд, он некоторое время молча любовался
им, наклоняя голову то на левый, то на правый бок и щуря глаза.
- Что же ты стал? Пиши дальше,
- Подождите немного, панычу... сейчас.
Минуты две он размышлял и потом робко спрашивал:
- Так же, как первая?
- Верно. Пиши.
Так мало-помалу мы добрались до последней буквы - "к" (твердый знак мы
отвергли), которая была у нас известна как "палка, а посредине палки
кривуля хвостом набок".
- А что вы думаете, панычу, - говорил иногда Ярмола, окончив свой труд
и глядя на него с любовной гордостью, - если бы мне еще месяцев с пять или
шесть поучиться, я бы совсем хорошо знал. Как вы скажете?



2

Ярмола сидел на корточках перед заслонкой, перемешивая в печке уголья,
а я ходил взад и вперед по диагонали моей комнаты. Из всех двенадцати
комнат огромного помещичьего дома я занимал только одну, бывшую диванную.
Другие стояли запертыми на ключ, и в них неподвижно и торжественно
плесневела старинная штофная мебель, диковинная бронза и портреты XVIII
столетия.
Ветер за стенами дома бесился, как старый озябший голый дьявол. В его
реве слышались стоны, визг и дикий смех. Метель к вечеру расходилась еще
сильнее. Снаружи кто-то яростно бросал в стекла окон горсти мелкого сухого
снега. Недалекий лес роптал и гудел с непрерывной, затаенной, глухой
угрозой...
Ветер забирался в пустые комнаты и в печные воющие трубы, и старый дом,
весь расшатанный, дырявый, полуразвалившийся, вдруг оживлялся странными
звуками, к которым я прислушивался с невольной тревогой. Вот точно
вздохнуло что-то в белой зале, вздохнуло глубоко, прерывисто, печально.
Вот заходили и заскрипели где-то далеко высохшие гнилые половицы под
чьими-то тяжелыми и бесшумными шагами. Чудится мне затем, что рядом с моей
комнатой, в коридоре, кто-то осторожно и настойчиво нажимает на дверную
ручку и потом, внезапно разъярившись, мчится по всему дому, бешено
потрясая всеми ставнями и дверьми, или, забравшись в трубу, скулит так
жалобно, скучно и непрерывно, то поднимая все выше, все тоньше свой голос,
до жалобного визга, то опуская его вниз, до звериного рычанья. Порою бог
весть откуда врывался этот страшный гость и в мою комнату, пробегал
внезапным холодом у меня по спине и колебал пламя лампы, тускло светившей
под зеленым бумажным, обгоревшим сверху абажуром.
На меня нашло странное, неопределенное беспокойство. Вот, думалось мне,
сижу я глухой и ненастной зимней ночью в ветхом доме, среди деревни,
затерявшейся в лесах и сугробах, в сотнях верст от городской жизни, от
общества, от женского смеха, от человеческого разговора... И начинало мне
представляться, что годы и десятки лет будет тянуться этот ненастный
вечер, будет тянуться вплоть до моей смерти, и так же будет реветь за
окнами ветер, так же тускло будет гореть лампа под убогим зеленым
абажуром, так же тревожно буду ходить я взад и вперед по моей комнате, так
же будет сидеть около печки молчаливый, сосредоточенный Ярмола - странное,
чуждое мне существо, равнодушное ко всему на свете: и к тому, что у него
дома в семье есть нечего, и к бушеванию ветра, и к моей неопределенной,
разъедающей тоске.
Мне вдруг нестерпимо захотелось нарушить это томительное молчание
каким-нибудь подобием человеческого голоса, и я спросил:
- Как ты думаешь, Ярмола, откуда это сегодня такой ветер?
- Ветер? - отозвался Ярмола, лениво подымая голову. - А паныч разве не
знает?
- Конечно, не знаю. Откуда же мне знать?
- И вправду, не знаете? - оживился вдруг Ярмола. - Это я вам скажу, -
продолжал он с таинственным оттенком в голосе, - это я вам скажу: чи
ведьмака народилась, чи ведьмак веселье справляет.
- Ведьмака - это колдунья по-вашему?
- А так, так... колдунья.
Я с жадностью накинулся на Ярмолу. "Почем знать, - думал я, - может
быть, сейчас же мне удастся выжать из него какую-нибудь интересную
историю, связанную с волшебством, с зарытыми кладами, с вовкулаками?.."
- Ну, а у вас здесь, на Полесье, есть ведьмы? - спросил я.
- Не знаю... Может, есть, - ответил Ярмола с прежним равнодушием и
опять нагнулся к печке. - Старые люди говорят, что были когда-то... Может,
и неправда...
Я сразу разочаровался. Характерной чертой Ярмолы была упорная
несловоохотливость, и я уж не надеялся добиться от него ничего больше об
этом интересном предмете. Но, к моему удивлению, он вдруг заговорил с
ленивой небрежностью и как будто бы обращаясь не ко мне, а к гудевшей
печке:
- Была у нас лет пять тому назад такая ведьма... Только ее хлопцы с
села прогнали!
- Куда же они ее прогнали?
- Куда!.. Известно, в лес... Куда же еще? И хату ее сломали, чтобы от
того проклятого кубла и щепок не осталось... А саму ее вывели за вышницы и
по шее.
- За что же так с ней обошлись?
- Вреда от нее много было, ссорилась со всеми, зелье под хаты
подливала, закрутки вязала в жите... Один раз просила она у нашей молодицы
злот (пятнадцать копеек). Та ей говорит: "Нет у меня злота, отстань". -
"Ну, добре, говорит, будешь ты помнить, как мне злотого не дала..." И что
же вы думаете, панычу: с тех самых пор стало у молодицы дитя болеть.
Болело, болело, да и совсем умерло. Вот тогда хлопцы ведьмаку и прогнали,
пусть ей очи повылазят...
- Ну, а где же теперь эта ведьмака? - продолжал я любопытствовать.
- Ведьмака? - медленно переспросил, по своему обыкновению, Ярмола. - А
я знаю?
- Разве у нее не осталось в деревне какой-нибудь родни?
- Нет, не осталось. Да она чужая была, из кацапок чи из цыганок... Я
еще маленьким хлопцем был, когда она пришла к нам на село. И девочка с ней
была: дочка или внучка... Обеих прогнали...
- А теперь к ней разве никто не ходит: погадать там или зелья
какого-нибудь попросить?
- Бабы бегают, - пренебрежительно уронил Ярмола.
- Ага! Значит, все-таки известно, где она живет?
- Я не знаю... Говорят люди, что где-то около Бисова Кута она живет...
Знаете - болото, что за Ириновским шляхом. Так вот в этом болоте она и
сидит, трясьця ее матери.
"Ведьма живет в каких-нибудь десяти верстах от моего дома... настоящая,
живая, полесская ведьма!" Эта мысль сразу заинтересовала и взволновала
меня.
- Послушай, Ярмола, - обратился я к полесовщику, - а как бы мне с ней
познакомиться, с этой ведьмой?
- Тьфу! - сплюнул с негодованием Ярмола. - Вот еще добро нашли.
- Добро или недобро, а я к ней все равно пойду. Как только немного
потеплеет, сейчас же и отправлюсь. Ты меня, конечно, проводишь?
Ярмолу так поразили последние слова, что он даже вскочил с полу.
- Я?! - воскликнул он с негодованием. - А и ни за что! Пусть оно там
бог ведает что, а я не пойду.
- Ну вот, глупости, пойдешь.
- Нет, панычу, не пойду... ни за что не пойду... Чтобы я?! - опять
воскликнул он, охваченный новым наплывом возмущения. - Чтобы я пошел до
ведьмачьего кубла? Да пусть меня бог боронит. И вам не советую, паныч.
- Как хочешь... а я все-таки пойду. Мне очень любопытно на нес
посмотреть.
- Ничего там нет любопытного, - пробурчал Ярмола, с сердцем захлопывая
печную дверку.
Час спустя, когда он, уже убрав самовар и напившись в темных сенях чаю,
собирался идти домой, я спросил:
- Как зовут эту ведьму?
- Мануйдиха, - ответил Ярмола с грубой мрачностью.
Он хотя и не высказывал никогда своих чувств, но, кажется, сильно ко
мне привязался; привязался за нашу общую страсть к охоте, за мое простое
обращение, за помощь, которую я изредка оказывал его вечно голодающей
семье, а главным образом за то, что я один на всем свете не корил его
пьянством, чего Ярмола терпеть не мог. Поэтому моя решимость познакомиться
с ведьмой привела его в отвратительное настроение духа, которое он выразил
только усиленным сопением да еще тем, что, выйдя на крыльцо, из всей силы
ударил ногой в бок свою собаку - Рябчика. Рябчик отчаянно завизжал и
отскочил в сторону, но тотчас же побежал вслед за Ярмолой, не переставая
скулить.



3

Дня через три потеплело. Однажды утром, очень рано, Ярмола вошел в мою
комнату и заявил небрежно:
- Нужно ружья почистить, паныч.
- А что? - спросил я, потягиваясь под одеялом.
- Заяц ночью сильно походил: следов много. Может, пойдем на пановку?
Я видел, что Ярмоле не терпится скорее пойти в лес, но он скрывает это
страстное желание охотника под напускным равнодушием. Действительно, в
передней уже стояла его одностволка, от которой не ушел еще ни один бекас,
несмотря на то что вблизи дула она была украшена несколькими оловянными
заплатами, положенными в тех местах, где ржавчина и пороховые газы проели
железо.
Едва войдя в лес, мы тотчас же напали на заячий след: две лапки рядом и
две позади, одна за другой. Заяц вышел на дорогу, прошел по ней сажен
двести и сделал с дороги огромный прыжок в сосновый молодняк.
- Ну, теперь будем обходить его, - сказал Ярмола. - Как дал столба, так
тут сейчас и ляжет. Вы, паныч, идите... - Он задумался, соображая по
каким-то ему одному известным приметам, куда меня направить. - ...Вы идите
до старой корчмы. А я его обойду от Замлына. Как только собака его
выгонит, я буду гукать вам.
И он тотчас же скрылся, точно нырнул в густую чащу мелкого кустарника.
Я прислушался. Ни один звук не выдал его браконьерской походки, ни одна
веточка не треснула под его ногами, обутыми в лыковые постолы.
Я неторопливо дошел до старой корчмы - нежилой, развалившейся хаты, и
стал на опушке хвойного леса, под высокой сосной с прямым голым стволом.
Было так тихо, как только бывает в лесу зимою в безветренный день.
Нависшие на ветвях пышные комья снега давили их книзу, придавая им
чудесный, праздничный и холодный вид. По временам срывалась с вершины
тоненькая веточка, и чрезвычайно ясно слышалось, как она, падая, с легким
треском задевала за другие ветви. Снег розовел на солнце и синел в тени.
Мной овладело тихое очарование этого торжественного, холодного безмолвия,
и мне казалось, что я чувствую, как время медленно и бесшумно проходит
мимо меня...
Вдруг далеко, в самой чаще, раздался лай Рябчика - характерный лай
собаки, идущей за зверем: тоненький, заливчатый и нервный, почти
переходящий в визг. Тотчас же услышал я и голос Ярмолы, кричавшего с
ожесточением вслед собаке: "У - бый! У - бый!", первый слог - протяжным
резким фальцетом, а второй - отрывистой басовой нотой (я только много
времени спустя дознался, что этот охотничий полесский крик происходит от
глагола "убивать").
Мне казалось, судя по направлению лая, что собака гонит влево от меня,
и я торопливо побежал через полянку, чтобы перехватить зверя. Но не успел
я сделать и двадцати шагов, как огромный серый заяц выскочил из-за пня и,
как будто не торопясь, заложив назад длинные уши, высокими, редкими
прыжками перебежал через дорогу и скрылся в молодняке. Следом за ним
стремительно вылетел Рябчик. Увидев меня, он слабо махнул хвостом,
торопливо куснул несколько раз зубами снег и опять погнал зайца.
Ярмола вдруг так же бесшумно вынырнул из чащи.
- Что же вы, паныч, не стали ему на дороге? - крикнул он и укоризненно
зачмокал языком.
- Да ведь далеко было... больше двухсот шагов.
Видя мое смущение, Ярмола смягчился.
- Ну, ничего... он от нас не уйдет. Идите на Ириновский шлях, - он
сейчас туда выйдет.
Я пошел по направлению Ириновского шляха и уже через минуты две
услыхал, что собака опять гонит где-то недалеко от меня. Охваченный
охотничьим волнением, я побежал, держа ружье наперевес, сквозь густой
кустарник, ломая ветви и не обращая внимания на их жестокие удары. Я бежал
так довольно долго и уже стал задыхаться, как вдруг лай собаки
прекратился. Я пошел тише. Мне казалось, что если я буду идти все прямо,
то непременно встречусь с Ярмолой на Ириновском шляху. Но вскоре я
убедился, что во время моего бега, огибая кусты и пни и совсем не думая о
дороге, я заблудился. Тогда я начал кричать Ярмоле. Он не откликался.
Между тем машинально я шел все дальше, лес редел понемногу, почва
опускалась и становилась кочковатой. След, оттиснутый на снегу моей ногой,
быстро темнел и наливался водой. Несколько раз я уже проваливался по
колена. Мне приходилось перепрыгивать с кочки на кочку; в покрывавшем их
густом буром мху ноги тонули, точно в мягком ковре.
Кустарник скоро совсем окончился. Передо мной было большое круглое
болото, занесенное снегом, из-под белой пелены которого торчали редкие
кочки. На противоположном конце болота, между деревьями, выглядывали белые
стены какой-то хаты. "Вероятно, здесь живет ириновский лесник, - подумал
я. - Надо зайти и расспросить у него дорогу".
Но дойти до хаты было не так-то легко. Каждую минуту я увязал в
трясине. Сапоги мои набрали воды и при каждом шаге громко хлюпали;
становилось невмочь тянуть их за собою.
Наконец я перебрался через это болото, взобрался на маленький пригорок
и теперь мог хорошо рассмотреть хату. Это даже была не хата, а именно
сказочная избушка на курьих ножках. Она не касалась полом земли, а была
построена на сваях, вероятно, ввиду половодья, затопляющего весною весь
Ириновский лес. Но одна сторона ее от времени осела, и это придавало
избушке хромой и печальный вид. В окнах недоставало нескольких стекол; их
заменили какие-то грязные ветошки, выпиравшиеся горбом наружу.
Я нажал на клямку и отворил дверь. В хате было очень темно, а у меня,
после того как я долго глядел на снег, ходили перед глазами фиолетовые
круги; поэтому я долго не мог разобрать, есть ли кто-нибудь в хате.
- Эй, добрые люди, кто из вас дома? - спросил я громко.
Около печки что-то завозилось. Я подошел поближе и увидал старуху,
сидевшую на полу. Перед ней лежала огромная куча куриных перьев. Старуха
брала отдельно каждое перо, сдирала с него бородку и клала пух в корзинку,
а стержни бросала прямо на землю.
"Да ведь это - Мануйлиха, ириновская ведьма", - мелькнуло у меня в
голове, едва я только повнимательнее вгляделся в старуху. Все черты
бабы-яги, как ее изображает народный эпос, были налицо: худые щеки,
втянутые внутрь, переходили внизу в острый, длинный дряблый подбородок,
почти соприкасавшийся с висящим вниз носом; провалившийся беззубый рот
беспрестанно двигался, точно пережевывая что-то; выцветшие, когда-то
голубые глаза, холодные, круглые, выпуклые, с очень короткими красными
веками, глядели, точно глаза невиданной зловещей птицы.
- Здравствуй, бабка! - сказал я как можно приветливее. - Тебя уж не
Мануйлихой ли зовут?
В ответ что-то заклокотало и захрипело в груди у старухи; потом из ее
беззубого, шамкающего рта вырвались странные звуки, то похожие на
задыхающееся карканье старой вороны, то вдруг переходившие в сиплую
обрывающуюся фистулу:
- Прежде, может, и Мануйлихой звали добрые люди... А теперь зовут
зовуткой, а величают уткой. Тебе что надо-то? - спросила она недружелюбно
и не прекращая своего однообразного занятия.
- Да вот, бабушка, заблудился я. Может, у тебя молоко найдется?
- Нет молока, - сердито отрезала старуха. - Много вас по лесу ходит...
Всех не напоишь, не накормишь...
- Ну, бабушка, неласковая же ты до гостей.
- И верно, батюшка: совсем неласковая. Разносолов для вас не держим.
Устал - посиди, никто тебя из хаты не гонит. Знаешь, как в пословице
говорится: "Приходите к нам на завалинке посидеть, у нашего праздника
звона послушать, а обедать к вам мы и сами догадаемся". Так-то вот...
Эти обороты речи сразу убедили меня, что старуха действительно пришлая
в этом крае; здесь не любят и не понимают хлесткой, уснащенной редкими
словцами речи, которой так охотно щеголяет краснобай-северянин. Между тем
старуха, продолжая механически свою работу, все еще бормотала что-то себе
под нос, но все тише и невнятнее. Я разбирал только отдельные слова, не
имевшие между собой никакой связи: "Вот тебе и бабушка Мануйлиха... А кто
такой - неведомо... Лета-то мои не маленькие... Ногами егозит, стрекочит,
сокочит - чистая сорока..."
Я некоторое время молча прислушивался, и внезапная мысль, что передо
мною сумасшедшая женщина, вызвала у меня ощущение брезгливого страха.
Однако я успел осмотреться вокруг себя. Большую часть избы занимала
огромная облупившаяся печка. Образов в переднем углу не было. По стенам,
вместо обычных охотников с зелеными усами и фиолетовыми собаками и
портретов никому не ведомых генералов, висели пучки засушенных трав,
связки сморщенных корешков и кухонная посуда. Ни совы, ни черного кота я
не заметил, но зато с печки два рябых солидных скворца глядели на меня с
удивленным и недоверчивым видом.
- Бабушка, а воды-то у вас, по крайней мере, можно напиться? - спросил
я, возвышая голос.
- А вон в кадке, - кивнула головой старуха.
Вода отзывала болотной ржавчиной. Поблагодарив старуху (на что она не
обратила ни малейшего внимания), я спросил ее, как мне выйти на шлях.
Она вдруг подняла голову, поглядела на меня пристально своими
холодными, птичьими глазами и забормотала торопливо:
- Иди, иди... Иди, молодец, своей дорогой. Нечего тут тебе делать.
Хорош гость в гостинку... Ступай, батюшка, ступай...
Мне действительно ничего больше не оставалось, как уйти. Но вдруг мне
пришло в голову попытать последнее средство, чтобы хоть немного смягчить
суровую старуху. Я вынул из кармана новый серебряный четвертак и протянул
его Мануйлихе. Я не ошибся: при виде денег старуха зашевелилась, глаза ее
раскрылись еще больше, и она потянулась за монетой своими скрюченными,
узловатыми, дрожащими пальцами.
- Э, нет, бабка Мануйлиха, даром не дам, - поддразнил я ее, пряча
монету. - Ну-ка, погадай мне.
Коричневое сморщенное лицо колдуньи собралось в недовольную гримасу.
Она, по-видимому, колебалась и нерешительно глядела на мой кулак, где были
зажаты деньги. Но жадность взяла верх.
- Ну, ну, пойдем, что ли, пойдем, - прошамкала она, с трудом подымаясь
с полу. - Никому я не ворожу теперь, касатик. Забыла... Стара стала, глаза
не видят. Только для тебя разве.
Держась за стену, сотрясаясь на каждом шагу сгорбленным телом, она
подошла к столу, достала колоду бурых, распухших от времени карт,
стасовала их и придвинула ко мне.
- Сыми-ка... Левой ручкой сыми... От сердца...
Поплевав на пальцы, она начала раскладывать кабалу. Карты падали на
стол с таким звуком, как будто бы они были сваляны из теста, и
укладывались в правильную восьмиконечную звезду. Когда последняя карта
легла рубашкой вверх на короля, Мануйлиха протянула ко мне руку.
- Позолоти, барин хороший... Счастлив будешь, богат будешь... - запела
она попрошайническим, чисто цыганским тоном.
Я сунул ей приготовленную монету. Старуха проворно, по-обезьяньи
спрятала ее за щеку.
- Большой интерес тебе выходит через дальнюю дорогу, - начала она
привычной скороговоркой. - Встреча с бубновой дамой и какой-то приятный
разговор в важном доме. Вскорости получишь неожиданное известие от
трефового короля. Падают тебе какие-то хлопоты, а потом опять падают
какие-то небольшие деньги. Будешь в большой компании, пьян будешь... Не
так чтобы очень сильно, а все-таки выходит тебе выпивка. Жизнь твоя будет
долгая. Если в шестьдесят лет не умрешь, то...
Вдруг она остановилась, подняла голову, точно к чему-то прислушиваясь.
Я тоже насторожился. Чей-то женский голос, свежий, звонкий и сильный, пел,
приближаясь к хате. Я тоже узнал слова грациозной малорусской песенки:

Ой чи цвит, чи не цвит
Каливоньку ломит.
Ой чи сон, чи не сон
Головоньку клонит.

- Ну иди, иди теперь, соколик, - тревожно засуетилась старуха,
отстраняя меня рукой от стола. - Нечего тебе по чужим хатам околачиваться.
Иди, куда шел...
Она даже ухватила меня за рукав моей куртки и тянула к двери. Лицо ее
выражало какое-то звериное беспокойство.
Голос, певший песню, вдруг оборвался совсем близко около хаты, громко
звякнула железная клямка, и в просвете быстро распахнувшейся двери
показалась рослая смеющаяся девушка. Обеими руками она бережно
поддерживала полосатый передник, из которого выглядывали три крошечные
головки с красными шейками и черными блестящими глазенками.
- Смотри, бабушка, зяблики опять за мной увязались, - воскликнула она,
громко смеясь, - посмотри, какие смешные... Голодные совсем. А у меня, как
нарочно, хлеба с собой не было.
Но, увидев меня, она вдруг замолчала и вспыхнула густым румянцем. Ее
топкие черные брови недовольно сдвинулись, а глаза с вопросом обратились
на старуху.
- Вот барин зашел... Пытает дорогу, - пояснила старуха. - Ну, батюшка,
- с решительным видом обернулась она ко мне, - будет тебе прохлаждаться.
Напился водицы, поговорил, да пора и честь знать. Мы тебе не компания...
- Послушай, красавица, - сказал я девушке. - Покажи мне, пожалуйста,
дорогу на Ириновский шлях, а то из вашего болота во веки веков не
выберешься.
Должно быть, на нее подействовал мягкий, просительный тон, который я
придал этим словам. Она бережно посадила на печку, рядом со скворцами,
своих зябликов, бросила на лавку скинутую уже короткую свитку и молча
вышла из хаты.
Я последовал за ней.
- Это у тебя все ручные птицы? - спросил я, догоняя девушку.
- Ручные, - ответила она отрывисто и даже не взглянув на меня. - Ну
вот, глядите, - сказала она, останавливаясь у плетня. - Видите тропочку,
вон, вон, между соснами-то? Видите?
- Вижу...
- Идите по ней все прямо. Как дойдете до дубовой колоды, повернете
налево. Так прямо, все лесом, лесом и идите. Тут сейчас вам и будет
Ириновский шлях.
В то время когда она вытянутой правой рукой показывала мне направление
дороги, я невольно залюбовался ею. В ней не было ничего похожего на
местных "дивчат", лица которых под уродливыми повязками, прикрывающими
сверху лоб, а снизу рот и подбородок, носят такое однообразное, испуганное
выражение. Моя незнакомка, высокая брюнетка лет около двадцати - двадцати
пяти, держалась легко и стройно. Просторная белая рубаха свободно и
красиво обвивала ее молодую, здоровую грудь. Оригинальную красоту ее лица,
раз его увидев, нельзя было позабыть, но трудно было, даже привыкнув к
нему, его описать. Прелесть его заключалась в этих больших, блестящих,
темных глазах, которым тонкие, надломленные посредине брови придавали
неуловимый оттенок лукавства, властности и наивности; в смугло-розовом
тоне кожи, в своевольном изгибе губ, из которых нижняя, несколько более
полная, выдавалась вперед с решительным и капризным видом.
- Неужели вы не боитесь жить одни в такой глуши? - спросил я,
остановившись у забора.
Она равнодушно пожала плечами.
- Чего же нам бояться? Волки сюда не заходят.
- Да разве волки одни... Снегом вас занести может, пожар может
случиться... И мало ли что еще. Вы здесь одни, вам и помочь никто не
успеет.
- И слава богу! - махнула она пренебрежительно рукой. - Как бы нас с
бабкой вовсе в покое оставили, так лучше бы было, а то...
- А то что?
- Много будете знать, скоро состаритесь, - отрезала она. - Да вы
сами-то кто будете? - спросила она тревожно.
Я догадался, что, вероятно, и старуха и эта красавица боятся
каких-нибудь утеснений со стороны "предержащих", и поспешил ее успокоить:
- О! Ты, пожалуйста, не тревожься. Я не урядник, не писарь, не
акцизный, словом - я никакое начальство.
- Нет, вы правду говорите?
- Даю тебе честное слово. Ей-богу, я самый посторонний человек. Просто
приехал сюда погостить на несколько месяцев, а там и уеду. Если хочешь, я
даже никому не скажу, что был здесь и видел вас. Ты мне веришь?
Лицо девушки немного прояснилось.
- Ну, значит, коль не врете, так правду говорите. А вы как: раньше об
нас слышали или сами зашли?
- Да я и сам не знаю, как тебе сказать... Слышать-то я слышал, положим,
и даже хотел когда-нибудь забрести к вам, а сегодня зашел случайно -
заблудился... Ну, а теперь скажи, чего вы людей боитесь? Что они вам злого
делают?
Она поглядела на меня с испытующим недоверием. Но совесть у меня была
чиста, и я, не сморгнув, выдержал этот пристальный взгляд. Тогда она
заговорила с возрастающим волнением:
- Плохо нам от них приходится... Простые люди еще ничего, а вот
начальство... Приедет урядник - тащит, приедет становой - тащит. Да еще
прежде, чем взять-то, над бабкой надругается: ты, говорят, ведьма,
чертовка, каторжница... Эх! Да что и говорить!
- А тебя не трогают? - сорвался у меня неосторожный вопрос.
Она с надменной самоуверенностью повела головой снизу вверх, и в ее
сузившихся глазах мелькнуло злое торжество...
- Не трогают... Один раз сунулся ко мне землемер какой-то...
Поласкаться ему, видишь, захотелось... Так, должно быть, и до сих пор не
забыл, как я его приласкала.
В этих насмешливых, но своеобразно гордых словах прозвучало столько
грубой независимости, что я невольно подумал: "Однако недаром ты выросла
среди полесского бора, - с тобой и впрямь опасно шутить".
- А мы разве трогаем кого-нибудь! - продолжала она, проникаясь ко мне
все большим доверием. - Нам и людей не надо. Раз в год только схожу я в
местечко купить мыла да соли... Да вот еще бабушке чаю, - чай она у меня
любит. А то хоть бы и вовсе никого не видеть.
- Ну, я вижу, вы с бабушкой людей не жалуете... А мне можно
когда-нибудь зайти на минуточку?
Она засмеялась, и - как странно, как неожиданно изменилось ее красивое
лицо! Прежней суровости в нем и следа не осталось: оно вдруг сделалось
светлым, застенчивым, детским.
- Да что у нас вам делать? Мы с бабкой скучные... Что ж, заходите,
пожалуй, коли вы и впрямь добрый человек. Только вот что... вы уж если
когда к нам забредете, так без ружья лучше...
- Ты боишься?
- Чего мне бояться? Ничего я не боюсь. - И в ее голосе опять
послышалась уверенность в своей силе. - А только не люблю я этого. Зачем
бить пташек или вот зайцев тоже? Никому они худого не делают, а жить им
хочется так же, как и нам с вами. Я их люблю: они маленькие, глупые
такие... Ну, однако, до свидания, - заторопилась она, - не знаю, как
величать-то вас по имени... Боюсь, бабка браниться станет.
И она легко и быстро побежала в хату, наклонив вниз голову и
придерживая руками разбившиеся от ветра волосы.
- Постой, постой! - крикнул я. - Как тебя зовут-то? Уж будем знакомы
как следует.
Она остановилась на мгновение и обернулась ко мне.
- Аленой меня зовут... По-здешнему - Олеся.
Я вскинул ружье на плечи и пошел по указанному мне направлению.
Поднявшись на небольшой холмик, откуда начиналась узкая, едва заметная
лесная тропинка, я оглянулся. Красная юбка Олеси, слегка колеблемая
ветром, еще виднелась на крыльце хаты, выделяясь ярким пятном на
ослепительно-белом, ровном фоне снега.
Через час после меня пришел домой Ярмола. По своей обычной неохоте к
праздному разговору, он ни слова не спросил меня о том, как и где я
заблудился. Он только сказал как будто бы вскользь:
- Там... я зайца на кухню занес... жарить будем или пошлете
кому-нибудь?
- А ведь ты не знаешь, Ярмола, где я был сегодня? - сказал я, заранее
представляя себе удивление полесовщика.
- Отчего же мне не знать? - грубо проворчал Ярмола. - Известно, к
ведьмакам ходили...
- Как же ты узнал это?
- А почему же мне не узнать? Слышу, что вы голоса не подаете, ну я и
вернулся на ваш след... Эх, паны-ыч! - прибавил он с укоризненной досадой.
- Не следовает вам такими делами заниматься... Грех!..



4

Весна наступила в этом году ранняя, дружная и - как всегда на Полесье -
неожиданная. Побежали по деревенским улицам бурливые, коричневые,
сверкающие ручейки, сердито пенясь вокруг встречных каменьев и быстро
вертя щепки и гусиный пух; в огромных лужах воды отразилось голубое небо с
плывущими по нему круглыми, точно крутящимися, белыми облаками; с крыш
посыпались частые звонкие капли. Воробьи, стаями обсыпавшие придорожные
ветлы, кричали так громко и возбужденно, что ничего нельзя было расслышать
за их криком. Везде чувствовалась радостная, торопливая тревога жизни.
Снег сошел, оставшись еще кое-где грязными рыхлыми клочками в лощинах и
тенистых перелесках. Из-под него выглянула обнаженная, мокрая, теплая
земля, отдохнувшая за зиму и теперь полная свежих соков, полная жажды
нового материнства. Над черными нивами вился легкий парок, наполнявший
воздух запахом оттаявшей земли, - тем свежим, вкрадчивым и могучим пьяным
запахом весны, который даже и в городе узнаешь среди сотен других запахов.
Мне казалось, что вместе с этим ароматом вливалась в мою душу весенняя
грусть, сладкая и нежная, исполненная беспокойных ожиданий и смутных
предчувствий, - поэтическая грусть, делающая в ваших глазах всех женщин
хорошенькими и всегда приправленная неопределенными сожалениями о прошлых
веснах. Ночи стали теплее; в их густом влажном мраке чувствовалась
незримая спешная творческая работа природы...
В эти весенние дни образ Олеси не выходил из моей головы. Мне
нравилось, оставшись одному, лечь, зажмурить глаза, чтобы лучше
сосредоточиться, и беспрестанно вызывать в своем воображении ее то
суровое, то лукавое, то сияющее нежной улыбкой лицо, ее молодое тело,
выросшее в приволье старого бора так же стройно и так же могуче, как
растут молодые елочки, ее свежий голос, с неожиданными низкими бархатными
нотками... "Во всех ее движениях, в ее словах, - думал я, - есть что-то
благородное (конечно, в лучшем смысле этого довольно пошлого слова),
какая-то врожденная изящная умеренность..." Также привлекал меня к Олесе и
некоторый ореол окружавшей ее таинственности, суеверная репутация ведьмы,
жизнь в лесной чаще среди болота и в особенности - эта гордая уверенность
в свои силы, сквозившая в немногих обращенных ко мне словах.
Нет ничего мудреного, что, как только немного просохли лесные тропинки,
я отправился в избушку на курьих ножках. На случай если бы понадобилось
успокоить ворчливую старуху, я захватил с собою полфунта чаю и несколько
пригоршен кусков сахару.
Я застал обеих женщин дома. Старуха возилась около ярко пылавшей печи,
а Олеся пряла лен, сидя на очень высокой скамейке; когда я, входя, стукнул
дверь, она обернулась, нитка оборвалась под ее руками, и веретено
покатилось по полу.
Старуха некоторое время внимательно и сердито вглядывалась в меня,
сморщившись и заслоняя лицо ладонью от жара печки.
- Здравствуй, бабуся! - сказал я громким, бодрым голосом. - Не узнаешь,
должно быть, меня? Помнишь, я в прошлом месяце заходил про дорогу
спрашивать? Ты мне еще гадала?
- Ничего не помню, батюшка, - зашамкала старуха, недовольно тряся
головой, - ничего не помню. И что ты у нас позабыл - никак не пойму. Что
мы тебе за компания? Мы люди простые, серые... Нечего тебе у нас делать.
Лес велик, есть место, где разойтись... так-то...
Ошеломленный нелюбезным приемом, я совсем потерялся и очутился в том
глупом положении, когда не знаешь, что делать: обратить ли грубость в
шутку, или самому рассердиться, или, наконец, не сказав ни слова,
повернуться и уйти назад. Невольно я повернулся с беспомощным выражением к
Олесе. Она чуть-чуть улыбнулась с оттенком незлой насмешки, встала из-за
прялки и подошла к старухе.
- Не бойся, бабка, - сказала она примирительно, - это не лихой человек,
он нам худого не сделает. Милости просим садиться, - прибавила она,
указывая мне на лавку в переднем углу и не обращая более внимания на
воркотню старухи.
Ободренный ее вниманием, я догадался выдвинуть самое решительное
средство.
- Какая же ты сердитая, бабуся... Чуть гости на порог, а ты сейчас и
бранишься. А я было тебе гостинцу принес, - сказал я, доставая из сумки
свои свертки.
Старуха бросила быстрый взгляд на свертки, но тотчас же отвернулась к
печке.
- Никаких мне твоих гостинцев не нужно, - проворчала она, ожесточенно
разгребая кочергой уголья. - Знаем мы тоже гостей этих. Сперва без мыла в
душу лезут, а потом... Что у тебя в кулечке-то? - вдруг обернулась она ко
мне.
Я тотчас же вручил ей чай и сахар. Это подействовало на старуху
смягчающим образом, и хотя она и продолжала ворчать, но уже не в прежнем,
непримиримом тоне.
Олеся села опять за пряжу, а я поместился около нее на низкой, короткой
и очень шаткой скамеечке. Левой рукой Олеся быстро сучила белую, мягкую,
как шелк, кудель, а в правой у нее с легким жужжанием крутилось веретено,
которое она то пускала падать почти до земли, то ловко подхватывала его и
коротким движением пальцев опять заставляла вертеться. Эта работа, такая
простая на первый взгляд, но, в сущности, требующая огромного,
многовекового навыка и ловкости, так и кипела в ее руках. Невольно я
обратил внимание на эти руки: они загрубели и почернели от работы, но были
невелики и такой красивой формы, что им позавидовали бы многие
благовоспитанные девицы.
- А вот вы мне тогда не сказали, что вам бабка гадала, - произнесла
Олеся. И, видя, что я опасливо обернулся назад, она прибавила: - Ничего,
ничего, она немного на ухо туга, не услышит. Она только мой голос хорошо
разбирает.
- Да, гадала. А что?
- Да так себе... Просто спрашиваю... А вы верите? - кинула она на меня
украдкой быстрый взгляд.
- Чему? Тому, что твоя бабка мне гадала, или вообще?
- Нет, вообще...
- Как сказать, вернее будет, что не верю, а все-таки почем знать?
Говорят, бывают случаи... Даже в умных книгах об них напечатано. А вот
тому, что твоя бабка говорила, так совсем не верю. Так и любая баба
деревенская сумеет поворожить.
Олеся улыбнулась.
- Да, это правда, что она теперь плохо гадает. Стара стала, да и боится
она очень. А что вам карты сказали?
- Ничего интересного не было. Я теперь и не помню. Что обыкновенно
говорят: дальняя дорога, трефовый интерес... Я и позабыл даже.
- Да, да, плохая она стала ворожка. Слова многие позабыла от
старости... Куда ж ей? Да и опасается она. Разве только деньги увидит, так
согласится.
- Чего же она боится?
- Известно чего, - начальства боится... Урядник приедет, так завсегда
грозит: "Я, говорит, тебя во всякое время могу упрятать. Ты знаешь,
говорит, что вашему брату за чародейство полагается? Ссылка в каторжную
работу, без сроку, на Соколиный остров". Как вы думаете, врет он это или
нет?
- Нет, врать он не врет; действительно за это что-то полагается, но уже
не так страшно... Ну, а ты, Олеся, умеешь гадать?
Она как будто бы немного замялась, но всего лишь на мгновение.
- Гадаю... Только не за деньги, - добавила она поспешно.
- Может быть, ты и мне кинешь карты?
- Нет, - тихо, но решительно ответила она, покачав головой.
- Почему же ты не хочешь? Ну, не теперь, так когда-нибудь после... Мне
почему-то кажется, что ты мне правду скажешь.
- Нет. Не стану. Ни за что не стану.
- Ну, уж это нехорошо, Олеся. Ради первого знакомства нельзя
отказывать... Почему ты не согласна?
- Потому что я на вас уже бросала карты, в другой раз нельзя...
- Нельзя? Отчего же? Я этого не понимаю.
- Нет, нет, нельзя... нельзя... - зашептала она с суеверным страхом. -
Судьбу нельзя два раза пытать... Не годится... Она узнает, подслушает...
Судьба не любит, когда ее спрашивают. Оттого все ворожки несчастные.
Я хотел ответить Олесе какой-нибудь шуткой и не мог: слишком много
искреннего убеждения было в ее словах, так что даже, когда она, упомянув
про судьбу, со странной боязнью оглянулась на дверь, я невольно повторил
это движение.
- Ну, если не хочешь мне погадать, так расскажи, что у тебя тогда
вышло? - попросил я.
- Олеся вдруг бросила прялку и притронулась рукой к моей руке.
- Нет... Лучше не надо, - сказала она, и ее глаза приняли
умоляюще-детское выражение. - Пожалуйста, не просите... Нехорошо вам
вышло... Не просите лучше...
Но я продолжал настаивать. Я не мог разобрать: был ли ее отказ и темные
намеки на судьбу наигранным приемом гадалки, или она действительно сама
верила в то, о чем говорила, но мне стало как-то не по себе, почти жутко.
- Ну хорошо, я, пожалуй, скажу, - согласилась наконец Олеся. - Только
смотрите, уговор лучше денег: не сердиться, если вам что не понравится.
Вышло вам вот что: человек вы хотя и добрый, но только слабый... Доброта
ваша не хорошая, не сердечная. Слову вы своему не господин. Над людьми
любите верх брать, а сами им хотя и не хотите, но подчиняетесь. Вино
любите, а также... Ну да все равно, говорить, так уже все по порядку... До
нашей сестры больно охочи, и через это вам много в жизни будет зла...
Деньгами вы не дорожите и копить их не умеете - богатым никогда не
будете... Говорить дальше?
- Говори, говори! Все, что знаешь, говори!
- Дальше вышло, что жизнь ваша будет невеселая. Никого вы сердцем не
полюбите, потому что сердце у вас холодное, ленивое, а тем, которые вас
будут любить, вы много горя принесете. Никогда вы не женитесь, так
холостым и умрете. Радостей вам в жизни больших не будет, но будет много
скуки и тяготы... Настанет такое время, что руки сами на себя наложить
захотите... Такое у вас дело одно выйдет... Но только не посмеете, так
снесете... Сильную нужду будете терпеть, однако под конец жизни судьба
ваша переменится через смерть какого-то близкого вам человека и совсем для
вас неожиданно. Только все это будет еще через много лет, а вот в этом
году... Я не знаю, уж когда именно, - карты говорят, что очень скоро...
Может быть, даже и в этом месяце...
- Что же случится в этом году? - спросил я, когда она опять
остановилась.
- Да уж боюсь даже говорить дальше. Падает вам большая любовь со
стороны какой-то трефовой дамы. Вот только не могу догадаться, замужняя
она иди девушка, а знаю, что с темными волосами...
Я невольно бросил быстрый взгляд на голову Олеси.
- Что вы смотрите? - покраснела вдруг она, почувствовав мой взгляд с
пониманием, свойственным некоторым женщинам. - Ну да, вроде моих, -
продолжала она, машинально поправляя волосы и еще больше краснея.
- Так ты говоришь - большая трефовая любовь? - шутил я.
- Не смейтесь, не надо смеяться, - серьезно, почти строго, заметила
Олеся. - Я вам все только правду говорю.
- Ну хорошо, не буду, не буду. Что же дальше?
- Дальше... Ох! Нехорошо выходит этой трефовой даме, хуже смерти. Позор
она через вас большой примет, такой, что во всю жизнь забыть нельзя,
печаль долгая ей выходит... А вам в ее планете ничего дурного не выходит.
- Послушай, Олеся, а не могли ли тебя карты обмануть? Зачем же я буду
трефовой даме столько неприятностей делать? Человек я тихий, скромный, а
ты столько страхов про меня наговорила.
- Ну, уж этого я не знаю. Да и вышло-то так, что не вы это сделаете, -
не нарочно, значит, а только через вас вся эта беда стрясется... Вот когда
мои слова сбудутся, вы меня тогда вспомните.
- И все это тебе карты сказали, Олеся?
Она ответила не сразу, уклончиво и как будто бы неохотна:
- И карты... Да я и без них узнаю много, вот хоть бы по лицу. Если,
например, который человек должен скоро нехорошей смертью умереть, я это
сейчас у него на лице прочитаю, даже говорить мне с ним не нужно.
- Что же ты видишь у него в лице?
- Да я и сама не знаю. Страшно мне вдруг сделается, точно он неживой
передо мной стоит. Вот хоть у бабушки спросите, она вам скажет, что я
правду говорю. Трофим, мельник, в позапрошлом году у себя на млине
удавился, а я его только за два дня перед тем видела и тогда же сказала
бабушке: "Вот посмотри, бабуся, что Трофим на днях дурной смертью умрет".
Так оно и вышло. А на прошлые святки зашел к нам конокрад Яшка, просил
бабушку погадать. Бабушка разложила на него карты, стала ворожить. А он
шутя спрашивает: "Ты мне скажи, бабка, какой я смертью умру?" А сам
смеется. Я как поглядела на него, так и пошевельнуться не могу: вижу,
сидит Яков, а лицо у него мертвое, зеленое... Глаза закрыты, а губы
черные... Потом, через неделю, слышим, что поймали мужики Якова, когда он
лошадей хотел свести... Всю ночь его били... Злой у нас народ здесь,
безжалостный... В пятки гвозди ему заколотили, перебили кольями все ребра;
а к утру из него и дух вон.
- Отчего же ты ему не сказала, что его беда ждет?
- А зачем говорить? - возразила Олеся. - Что у судьбы положено, разве
от этого убежишь? Только бы понапрасну человек свои последние дни
тревожился... Да мне и самой гадко, что я так вижу, сама себе я противна
делаюсь... Только что ж? Это ведь у меня от судьбы. Бабка моя, когда
помоложе была, тоже смерть узнавала, и моя мать тоже, и бабкина мать - это
не от нас... это в нашей крови так.
Она перестала прясть и сидела, низко опустив голову, тихо положив руки
вдоль колен. В ее неподвижно остановившихся глазах с расширившимися
зрачками отразился какой-то темный ужас, какая-то невольная покорность
таинственным силам и сверхъестественным знаниям, осенявшим ее душу.



5

В это время старуха разостлала на столе чистое полотенце с вышитыми
концами и поставила на него дымящийся горшок.
- Иди ужинать, Олеся, - позвала она внучку и после минутного колебания
прибавила, обращаясь ко мне, - может быть, и вы, господин, с нами
откушаете? Милости просим... Только неважные у нас кушанья-то, супов не
варим, а просто крупничок полевой...
Нельзя сказать, чтобы ее приглашение отзывалось особенной
настойчивостью, и я уже было хотел отказаться от него, но Олеся, в свою
очередь, попросила меня с такой милой простотой и с такой ласковой
улыбкой, что я поневоле согласился. Она сама налила мне полную тарелку
крупника - похлебки из гречневой крупы с салом, луком, картофелем и
курицей - чрезвычайно вкусного и питательного кушанья. Садясь за стол, ни
бабушка, ни внучка не перекрестились. За ужином я не переставал наблюдать
за обеими женщинами, потому что, по моему глубокому убеждению, которое я и
до сих пор сохраняю, нигде человек не высказывается так ясно, как во время
еды. Старуха глотала крупник с торопливой жадностью, громко чавкая и
запихивая в рот огромные куски хлеба, так что под ее дряблыми щеками
вздувались и двигались большие гули. У Олеси даже в манере есть была
какая-то врожденная порядочность.
Спустя час после ужина я простился с хозяйками избушки на курьих
ножках.
- Хотите, я вас провожу немножко? - предложила Олеся.
- Какие такие проводы еще выдумала! - сердито прошамкала старуха. - Не
сидится тебе на месте, стрекоза...
Но Олеся уже накинула на голову красный кашемировый платок и вдруг,
подбежав к бабушке, обняла ее и звонко поцеловала.
- Бабушка! Милая, дорогая, золотая... я только на минуточку, сейчас и
назад.
- Ну ладно, уж ладно, верченая, - слабо отбивалась от нее старуха. -
Вы, господин, не обессудьте: совсем дурочка она у меня.
Пройдя узкую тропинку, мы вышли на лесную дорогу, черную от грязи, всю
истоптанную следами копыт и изборожденную колеями, полными воды, в которой
отражался пожар вечерней зари. Мы шли обочиной дороги, сплошь покрытой
бурыми прошлогодними листьями, еще не высохшими после снега. Кое-где
сквозь их мертвую желтизну подымали свои лиловые головки крупные
колокольчики "сна" - первого цветка Полесья.
- Послушай, Олеся, - начал я, - мне очень хочется спросить тебя кое о
чем, да я боюсь, что ты рассердишься... Скажи мне, правду ли говорят, что
твоя бабка... как бы это выразиться?..
- Колдунья? - спокойно помогла мне Олеся.
- Нет... Не колдунья... - замялся я. - Ну да, если хочешь - колдунья...
Конечно, ведь мало ли что болтают... Почему ей просто-напросто не знать
каких-нибудь трав, средств, заговоров?.. Впрочем, если тебе это неприятно,
ты можешь не отвечать.
- Нет, отчего же, - отозвалась она просто, - что ж тут неприятного? Да,
она, правда, колдунья. Но только теперь она стала стара и уж не может
делать того, что делала раньше.
- Что же она умела делать? - полюбопытствовал я.
- Разное. Лечить умела, от зубов пользовала, руду заговаривала,
отчитывала, если кого бешеная собака укусит или змея, клады указывала...
да всего и не перечислишь.
- Знаешь что, Олеся?.. Ты меня извини, а я ведь этому всему не верю.
Ну, будь со мною откровенна, я тебя никому не выдам: ведь все это - одно
притворство, чтобы только людей морочить?
Она равнодушно пожала плечами.
- Думайте, как хотите. Конечно, бабу деревенскую обморочить ничего не
стоит, но вас бы я не стала обманывать.
- Значит, ты твердо веришь колдовству?
- Да как же мне не верить? Ведь у нас в роду чары... Я и сама многое
умею.
- Олеся, голубушка... Если бы ты знала, как мне это интересно...
Неужели ты мне ничего не покажешь?
- Отчего же, покажу, если хотите, - с готовностью согласилась Олеся. -
Сейчас желаете?
- Да, если можно, сейчас.
- А бояться не будете?
- Ну вот глупости. Ночью, может быть, боялся бы, а теперь еще светло.
- Хорошо. Дайте мне руку.
Я повиновался. Олеся быстро засучила рукав моего пальто и расстегнула
запонку у манжетки, потом достала из своего кармана небольшой, вершка в
три, финский ножик и вынула его из кожаного чехла.
- Что ты хочешь делать? - спросил я, чувствуя, как во мне шевельнулось
подленькое опасение.
- А вот сейчас... Ведь вы же сказали, что не будете бояться!
Вдруг рука ее сделала едва заметное легкое движение, и я ощутил в
мякоти руки, немного выше того места, где щупают пульс, раздражающее
прикосновение острого лезвия. Кровь тотчас же выступила во всю ширину
пореза, полилась по руке и частыми каплями закапала на землю. Я едва
удержался от того, чтобы не крикнуть, но, кажется, побледнел.
- Не бойтесь, живы останетесь, - усмехнулась Олеся.
Она крепко обхватила рукой мою руку повыше раны и, низко склонившись к
ней лицом, стала быстро шептать что-то, обдавая мою кожу горячим
прерывистым дыханием. Когда же Олеся выпрямилась и разжала свои пальцы, то
на пораненном месте осталась только красная царапина.
- Ну что? Довольно с вас? - с лукавой улыбкой спросила она, пряча свой
ножик. - Хотите еще?
- Конечно, хочу. Только, если бы можно было, не так уж страшно и без
кровопролития, пожалуйста.
- Что бы вам такое показать? - задумалась она. - Ну хоть разве это вот:
идите впереди меня по дороге... Только, смотрите, не оборачивайтесь назад.
- А это не будет страшно? - спросил я, стараясь беспечной улыбкой
прикрыть боязливое ожидание неприятного сюрприза.
- Нет, нет... Пустяки... Идите.
Я пошел вперед, очень заинтересованный опытом, чувствуя за своей спиной
напряженный взгляд Олеси. Но, пройдя около двадцати шагов, я вдруг
споткнулся на совсем ровном месте и упал ничком.
- Идите, идите! - закричала Олеся. - Не оборачивайтесь! Это ничего, до
свадьбы заживет... Держитесь крепче за землю, когда будете падать.
Я пошел дальше. Еще десять шагов, и я вторично растянулся во весь рост.
Олеся громко захохотала и захлопала в ладоши.
- Ну что? Довольны? - крикнула она, сверкая своими белыми зубами. -
Верите теперь? Ничего, ничего!.. Полетели не вверх, а вниз.
- Как ты это сделала? - с удивлением спросил я, отряхиваясь от
приставших к моей одежде веточек и сухих травинок. - Это не секрет?
- Вовсе не секрет. Я вам с удовольствием расскажу. Только боюсь, что,
пожалуй, вы не поймете... Не сумею я объяснить...
Я действительно не совсем понял ее. Но, если не ошибаюсь, этот
своеобразный фокус состоит в том, что она, идя за мною следом шаг за
шагом, нога в ногу, и неотступно глядя на меня, в то же время старается
подражать каждому, самому малейшему моем движению, так сказать,
отожествляет себя со мною. Пройдя таким образом несколько шагов, она
начинает мысленно воображать на некотором расстоянии впереди меня веревку,
протянутую поперек дороги на аршин от земли. В ту минуту, когда я должен
прикоснуться ногой к этой воображаемой веревке, Олеся вдруг делает
падающее движение, и тогда, по ее словам, самый крепкий человек должен
непременно упасть... Только много времени спустя я вспомнил сбивчивое
объяснение Олеси, когда читал отчет доктора Шарко об опытах, произведенных
им над двумя пациентками Сальпетриера, профессиональными колдуньями,
страдавшими истерией. И я был очень удивлен, узнав, что французские
колдуньи из простонародья прибегали в подобных случаях совершенно к той же
сноровке, какую пускала в ход хорошенькая полесская ведьма.
- О! Я еще много чего умею, - самоуверенно заявила Олеся. - Например, я
могу нагнать на вас страх.
- Что это значит?
- Сделаю так, что вам страшно станет. Сидите вы, например, у себя в
комнате вечером, и вдруг на вас найдет ни с того ни с сего такой страх,
что вы задрожите и оглянуться не посмеете. Только для этого мне нужно
знать, где вы живете, и раньше видеть вашу комнату.
- Ну, уж это совсем просто, - усомнился я. - Подойдешь к окну,
постучишь, крикнешь что-нибудь.
- О нет, нет... Я буду в лесу в это время, никуда из хаты не выйду...
Но я буду сидеть и все думать, что вот я иду по улице, вхожу в ваш дом,
отворяю двери, вхожу в вашу комнату... Вы сидите где-нибудь... ну хоть у
стола... я подкрадываюсь к вам сзади тихонько... вы меня не слышите... я
хватаю вас за плечо руками и начинаю давить... все крепче, крепче,
крепче... а сама гляжу на вас... вот так - смотрите...
Ее тонкие брови вдруг сдвинулись, глаза в упор остановились на мне с
грозным и притягивающим выражением, зрачки увеличились и посинели. Мне
тотчас же вспомнилась виденная мною в Москве, в Третьяковской галерее,
голова Медузы - работа уж не помню какого художника. Под этим пристальным,
странным взглядом меня охватил холодный ужас сверхъестественного.
- Ну полно, полно, Олеся... будет, - сказал я с деланным смехом. - Мне
гораздо больше нравится, когда ты улыбаешься, - тогда у тебя такое милое,
детское лицо.
Мы пошли дальше. Мне вдруг вспомнилась выразительность и даже для
простой девушки изысканность фраз в разговоре Олеси, и я сказал:
- Знаешь, что меня удивляет в тебе, Олеся? Вот ты выросла в лесу,
никого не видавши... Читать ты, конечно, тоже много не могла...
- Да я вовсе не умею и читать-то.
- Ну, тем более... А между тем ты так хорошо говоришь, не хуже
настоящей барышни. Скажи мне, откуда у тебя это? Понимаешь, о чем я
спрашиваю?
- Да, понимаю. Это все от бабушки... Вы не глядите, что она такая с
виду. У! Какая она умная! Вот, может быть, она и при вас разговорится,
когда побольше привыкнет... Она все знает, ну просто все на свете, про что
ни спросишь. Правда, постарела она теперь.
- Значит, она много видела на своем веку? Откуда она родом? Где она
раньше жила?
Кажется, эти вопросы не понравились Олесе. Она ответила не сразу,
уклончиво и неохотно:
- Не знаю... Да она об этом и не любит говорить. Если же когда и скажет
что, то всегда просит забыть и не вспоминать больше... Ну, однако, мне
пора, - заторопилась Олеся, - бабушка будет сердиться. До свиданья...
Простите, имени вашего не знаю.
Я назвался.
- Иван Тимофеевич? Ну, вот и отлично. Так до свиданья, Иван Тимофеевич!
Не брезгуйте нашей хатой, заходите.
На прощанье я протянул ей руку, и ее маленькая крепкая рука ответила
мне сильным, дружеским пожатием.



6

С этого дня я стал частым гостем в избушке на курьих ножках. Каждый
раз, когда я приходил, Олеся встречала меня с своим привычным сдержанным
достоинством. Но всегда, по первому невольному движению, которое она
делала, увидев меня, я замечал, что она радуется моему приходу. Старуха
по-прежнему не переставала бурчать что-то себе под нос, но явного
недоброжелательства не выражала благодаря невидимому для меня, но
несомненному заступничеству внучки; также немалое влияние в благотворном
для меня смысле оказывали приносимые мною кое-когда подарки: то теплый
платок, то банка варенья, то бутылка вишневой наливки. У нас с Олесей,
точно по безмолвному обоюдному уговору, вошло в обыкновение, что она меня
провожала до Ириновского шляха, когда я уходил домой. И всегда у нас в это
время завязывался такой живой, интересный разговор, что мы оба старались
поневоле продлить дорогу, идя как можно тише безмолвными лесными опушками.
Дойдя до Ириновского шляха, я ее провожал обратно с полверсты, и все-таки,
прежде чем проститься, мы еще долго разговаривали, стоя под пахучим
навесом сосновых ветвей.
Не одна красота Олеси меня в ней очаровывала, но также и ее цельная,
самобытная, свободная натура, ее ум, одновременно ясный и окутанный
непоколебимым наследственным суеверием, детски невинный, но и не лишенный
лукавого кокетства красивой женщины. Она не уставала меня расспрашивать
подробно обо всем, что занимало и волновало ее первобытное, яркое
воображение: о странах и народах, об явлениях природы, об устройстве земли
и вселенной, об ученых людях, о больших городах... Многое ей казалось
удивительным, сказочным, неправдоподобным. Но я с самого начала нашего
знакомства взял с нею такой серьезный, искренний и простой тон, что она
охотно принимала на бесконтрольную веру все мои рассказы. Иногда,
затрудняясь объяснить ей что-нибудь, слишком, по моему мнению, непонятное
для ее полудикарской головы (а иной раз и самому мне не совсем ясное), я
возражал на ее жадные вопросы: "Видишь ли... Я не сумею тебе этого
рассказать... Ты не поймешь меня".
Тогда она принималась меня умолять:
- Нет, пожалуйста, пожалуйста, я постараюсь... Вы хоть как-нибудь
скажите... хоть и непонятно...
Она принуждала меня пускаться в чудовищные сравнения, в самые дерзкие
примеры, и если я затруднялся подыскать выражение, она сама помогала мне
целым дождем нетерпеливых вопросов, вроде тех, которые мы предлагаем
заике, мучительно застрявшему на одном слове. И действительно, в конце
концов ее гибкий, подвижный ум и свежее воображение торжествовали над моим
педагогическим бессилием. Я поневоле убеждался, что для своей среды, для
своего воспитания (или, вернее сказать, отсутствия его) она обладала
изумительными способностями.
Однажды я вскользь упомянул что-то про Петербург. Олеся тотчас же
заинтересовалась:
- Что такое Петербург? Местечко?
- Нет, это не местечко; это самый большой русский город.
- Самый большой? Самый, самый, что ни на есть? И больше его нету? -
наивно пристала она ко мне.
- Ну да... Там все главное начальство живет... господа большие... Дома
там все каменные, деревянных нет.
- Уж, конечно, гораздо больше нашей Степани? - уверенно спросила Олеся.
- О да... немножко побольше... так, раз в пятьсот. Там такие есть дома,
в которых в каждом народу живет вдвое больше, чем во всей Степани.
- Ах, боже мой! Какие же это дома? - почти в испуге спросила Олеся.
Мне пришлось, по обыкновению, прибе

Я особо смысла не понял...Обьясните,плиз...




На кладбище, над свежей глиняной насыпью стоит новый крест
из дуба, крепкий, тяжелый, гладкий.
Апрель, дни серые; памятники кладбища, просторного,
уездного, еще далеко видны сквозь голые деревья, и холодный
ветер звенит и звенит фарфоровым венком у подножия креста.
В самый же крест вделан довольно большой, выпуклый
фарфоровый медальон, а в медальоне - фотографический портрет
гимназистки с радостными, поразительно живыми глазами.
Это Оля Мещерская.

Девочкой она ничем не выделялась в толпе коричневых
гимназических платьиц: что можно было сказать о ней, кроме
того, что она из числа хорошеньких, богатых и счастливых
девочек, что она способна, но шаловлива и очень беспечна к тем
наставлениям, которые ей делает классная дама? Затем она стала
расцветать, развиваться не по дням, а по часам. В четырнадцать
лет у нее, при тонкой талии и стройных ножках, уже хорошо
обрисовывались груди и все те формы, очарование которых еще
никогда не выразило человеческое слово; в пятнадцать она слыла
уже красавицей. Как тщательно причесывались некоторые ее
подруги, как чистоплотны были, как следили за своими
сдержанными движениями! А она ничего не боялась - ни
чернильных пятен на пальцах, ни раскрасневшегося лица, ни
растрепанных волос, ни заголившегося при падении на бегу
колена. Без всяких ее забот и усилий и как-то незаметно пришло
к ней все то, что так отличало ее в последние два года из всей
гимназии,- изящество, нарядность, ловкость, ясный блеск
глаз... Никто не танцевал так на балах, как Оля Мещерская,
никто не бегал так на коньках, как она, ни за кем на балах не
ухаживали столько, сколько за ней, и почему-то никого не любили
так младшие классы, как ее. Незаметно стала она девушкой, и
незаметно упрочилась ее гимназическая слава, и уже пошли толки,
что она ветрена, не может жить без поклонников, что в нее
безумно влюблен гимназист Шеншин, что будто бы и она его любит,
но так изменчива в обращении с ним, что он покушался на
самоубийство.

Последнюю свою зиму Оля Мещерская совсем сошла с ума от
веселья, как говорили в гимназии. Зима была снежная, солнечная,
морозная, рано опускалось солнце за высокий ельник снежного
гимназического сада, неизменно погожее, лучистое, обещающее и
на завтра мороз и солнце, гулянье на Соборной улице, каток в
городском саду, розовый вечер, музыку и эту во все стороны
скользящую на катке толпу, в которой Оля Мещерская казалась
самой беззаботной, самой счастливой. И вот однажды, на большой
перемене, когда она вихрем носилась по сборному залу от
гонявшихся за ней и блаженно визжавших первоклассниц, ее
неожиданно позвали к начальнице. Она с разбегу остановилась,
сделала только один глубокий вздох, быстрым и уже привычным
женским движением оправила волосы, дернула уголки передника к
плечам и, сияя глазами, побежала наверх. Начальница, моложавая,
но седая, спокойно сидела с вязаньем в руках за письменным
столом, под царским портретом.
- Здравствуйте, mademoiselle Мещерская,- сказала она
по-французски, не поднимая глаз от вязанья.- Я, к сожалению,
уже не первый раз принуждена призывать вас сюда, чтобы
говорить с вами относительно вашего поведения.
- Я слушаю, madame,- ответила Мещерская, подходя к
столу, глядя на нее ясно и живо, но без всякого выражения на
лице, и присела так легко и грациозно, как только она одна
умела.
- Слушать вы меня будете плохо, я, к сожалению, убедилась
в этом,- сказала начальница и, потянув нитку и завертев на
лакированном полу клубок, на который с любопытством посмотрела
Мещерская, подняла глаза.- Я не буду повторяться, не буду
говорить пространно,- сказала она.
Мещерской очень нравился этот необыкновенно чистый и
большой кабинет, так хорошо дышавший в морозные дни теплом
блестящей голландки и свежестью ландышей на письменном столе.
Она посмотрела на молодого царя, во весь рост написанного среди
какой-то блистательной залы, на ровный пробор в молочных,
аккуратно гофрированных волосах начальницы и выжидательно
молчала.
- Вы уже не девочка,- многозначительно сказала
начальница, втайне начиная раздражаться.
- Да, madame,- просто, почти весело ответила Мещерская.
- Но и не женщина,- еще многозначительнее сказала
начальница, и ее матовое лицо слегка заалело.- Прежде всего,-
что это за прическа? Это женская прическа!
- Я не виновата, madame, что у меня хорошие волосы,-
ответила Мещерская и чуть тронула обеими руками свою красиво
убранную голову.
- Ах, вот как, вы не виноваты! - сказала начальница.-
Вы не виноваты в прическе, не виноваты в этих дорогих гребнях,
не виноваты, что разоряете своих родителей на туфельки в
двадцать рублей! Но, повторяю вам, вы совершенно упускаете из
виду, что вы пока только гимназистка...
И тут Мещерская, не теряя простоты и спокойствия, вдруг
вежливо перебила ее:
- Простите, madame, вы ошибаетесь: я женщина. И виноват в
этом - знаете кто? Друг и сосед папы, а ваш брат Алексей
Михайлович Малютин. Это случилось прошлым летом в деревне...

А через месяц после этого разговора казачий офицер,
некрасивый и плебейского вида, не имевший ровно ничего общего с
тем кругом, к которому принадлежала Оля Мещерская, застрелил ее
на платформе вокзала, среди большой толпы народа, только что
прибывшей с поездом. И невероятное, ошеломившее начальницу
признание Оли Мещерской совершенно подтвердилось: офицер заявил
судебному следователю, что Мещерская завлекла его, была с ним
близка, поклялась быть его женой, а на вокзале, в день
убийства, провожая его в Новочеркасск, вдруг сказала ему, что
она и не думала никогда любить его, что все эти разговоры о
браке - одно ее издевательство над ним, и дала ему прочесть ту
страничку дневника, где говорилось о Малютине.
- Я пробежал эти строки и тут же, на платформе, где она
гуляла, поджидая, пока я кончу читать, выстрелил в нее,-
сказал офицер.- Дневник этот, вот он, взгляните, что было
написано в нем десятого июля прошлого года. В дневнике было
написано следующее: "Сейчас второй час ночи. Я крепко заснула,
но тотчас же проснулась... Нынче я стала женщиной! Папа, мама и
Толя, все уехали в город, я осталась одна. Я была так
счастлива, что одна! Я утром гуляла в саду, в поле, была в
лесу, мне казалось, что я одна во всем мире, и я думала, так
хорошо, как никогда в жизни. Я и обедала одна, потом целый час
играла, под музыку у меня было такое чувство, что я буду жить
без конца и буду так счастлива, как никто. Потом заснула у папы
в кабинете, а в четыре часа меня разбудила Катя, сказала, что
приехал Алексей Михайлович. Я ему очень обрадовалась, мне было
так приятно принять его и занимать. Он приехал на паре своих
вяток, очень красивых, и они все время стояли у крыльца, он
остался, потому что был дождь, и ему хотелось, чтобы к вечеру
просохло. Он жалел, что не застал папу, был очень оживлен и
держал себя со мной кавалером, много шутил, что он давно
влюблен в меня. Когда мы гуляли перед чаем по саду, была опять
прелестная погода, солнце блестело через весь мокрый сад, хотя
стало совсем холодно, и он вел меня под руку и говорил, что он
Фауст с Маргаритой. Ему пятьдесят шесть лет, но он еще очень
красив и всегда хорошо одет - мне не понравилось только, что
он приехал в крылатке,- пахнет английским одеколоном, и глаза
совсем молодые, черные, а борода изящно разделена на две
длинные части и совершенно серебряная. За чаем мы сидели на
стеклянной веранде, я почувствовала себя как будто нездоровой и
прилегла на тахту, а он курил, потом пересел ко мне, стал опять
говорить какие-то любезности, потом рассматривать и целовать
мою руку. Я закрыла лицо шелковым платком, и он несколько раз
поцеловал меня в губы через платок... Я не понимаю, как это
могло случиться, я сошла с ума, я никогда не думала, что я
такая! Теперь мне один выход... Я чувствую к нему такое
отвращение, что не могу пережить этого!.."

Город за эти апрельские дни стал чист, сух, камни его
побелели, и по ним легко и приятно идти. Каждое воскресенье,
после обедни, по Соборной улице, ведущей к выезду из города,
направляется маленькая женщина в трауре, в черных лайковых
перчатках, с зонтиком из черного дерева. Она переходит по шоссе
грязную площадь, где много закопченных кузниц и свежо дует
полевой воздух; дальше, между мужским монастырем и острогом,
белеет облачный склон неба и сереет весеннее поле, а потом,
когда проберешься среди луж под стеной монастыря и повернешь
налево, увидишь как бы большой низкий сад, обнесенный белой
оградой, над воротами которой написано Успение божией матери.
Маленькая женщина мелко крестится и привычно идет по главной
аллее. Дойдя до скамьи против дубового креста, она сидит на
ветру и на весеннем холоде час, два, пока совсем не зазябнут ее
ноги в легких ботинках и рука в узкой лайке. Слушая весенних
птиц, сладко поющих и в холод, слушая звон ветра в фарфоровом
венке, она думает иногда, что отдала бы полжизни, лишь бы не
было перед ее глазами этого мертвого венка. Этот венок, этот
бугор, дубовый крест! Возможно ли, что под ним та, чьи глаза
так бессмертно сияют из этого выпуклого фарфорового медальона
на кресте, и как совместить с этим чистым взглядом то ужасное,
что соединено теперь с именем Оли Мещерской? - Но в глубине
души маленькая женщина счастлива, как все преданные
какой-нибудь страстной мечте люди.
Женщина эта - классная дама Оли Мещерской, немолодая
девушка, давно живущая какой-нибудь выдумкой, заменяющей ей
действительную жизнь. Сперва такой выдумкой был ее брат, бедный
и ничем не замечательный прапорщик,- она соединила всю свою
душу с ним, с его будущностью, которая почему-то представлялась
ей блестящей. Когда его убили под Мукденом, она убеждала себя,
что она - идейная труженица. Смерть Оли Мещерской пленила ее
новой мечтой. Теперь Оля Мещерская - предмет ее неотступных
дум и чувств. Она ходит на ее могилу каждый праздник, по часам
не спускает глаз с дубового креста, вспоминает бледное личико
Оли Мещерской в гробу, среди цветов - и то, что однажды
подслушала: однажды, на большой перемене, гуляя по
гимназическому саду, Оля Мещерская быстро, быстро говорила
своей любимой подруге, полной, высокой Субботиной:
- Я в одной папиной книге,- у него много старинных
смешных книг,- прочла, какая красота должна быть у женщины...
Там, понимаешь, столько насказано, что всего не упомнишь: ну,
конечно, черные, кипящие смолой глаза,- ей-богу, так и
написано: кипящие смолой!-черные, как ночь, ресницы, нежно
играющий румянец, тонкий стан, длиннее обыкновенного руки,-
понимаешь, длиннее обыкновенного!- маленькая ножка, в меру
большая грудь, правильно округленная икра, колена цвета
раковины, покатые плечи,- я многое почти наизусть выучила, так
все это верно! - но главное, знаешь ли что? - Легкое дыхание!
А ведь оно у меня есть,- ты послушай, как я вздыхаю,- ведь
правда, есть?

Теперь это легкое дыхание снова рассеялось в мире, в этом
облачном небе, в этом холодном весеннем ветре.

1916

В колонках играет - А.Маршал - Волчёнок

Слава Совецкому Союзу!!!Требую Воссоединения стран СНГ!!!

Мой настоящий дневник у меня украли...Пришлось создать новый...