Поэты не рождаютя случайно,
Они летят на землю с высоты,
Их жизнь окружена богатой тайной,
Хотя они открыты и просты.
Глаза таких божественных посланцев
Всегда печальны и верны мечте,
И в хаосе проблем их души вечно светят тем
Мирам, что заблудились в темноте...
Из мрачной глубины веков
Ты поднималась исполином,
Твой Петербург громил врагов
Великой доблестью полков
В век золотой Екатерины...
Вот так, вот так
Живут Америка с Европой,
Вот так, вот так,
ну, а у нас все через /пауза/...
и т.д.
Да, местами наивно, временами пафосно банально и бездарно. Да, псевдо-остро-социально, да конъюнктурно-эпатажно. Да, кому-то нужно и кем-то заказано - как творчество, так и нелепое убийство.
Да. Да. И еще раз - да.
Но вот он, этот свежий ледяной ветер свободы, треплющий впервые распущенные (без школьных бантиков) волосы, холодящий уши с проколотыми (о счастье! наконец-то 16, получен паспорт и мама разрешила вдеть сережки!) дырочками, ласково нашептывающий о чудесах, ждущих за поворотом... А вдруг я все-таки вырасту не уродиной и меня когда-нибудь поцелуют?
И верилось, верилось...
Верилось, что все будет так же. И Перестройка, дети которой- мы, и так вкусно перекатывающаяся на языке свобода слова, когда можно сказать "Сталин был козел" и сладостно улыбнуться от изреченной "крамолы". И будут всегда живы вечно здоровые и молодые родители и бабушки-дедушки. Будут и дискотеки, и разливной квас из бочки, и длинные весенние огурцы и запах корюшки вперемешку с трясущимися от страха перед экзаменом поджилками, и дико дефицитные жвачки "Дональд", и мальчики- ну когда же наконец-то они будут? У всех в классе уже есть секс, а я даже не целованная...
И как потом сладостно и светло рыдалось на Богословском кладбище, потому что было чудо, но оно не умерло, а превратилось в легенду. И как дрожала первая сигарета в руке - ой, как здорово! Цой тоже курил. Раз я обожаю его, пишу стихи и учусь трем с половиной аккордам на гитаре, хожу во всем черном и только и мечтаю, чтобы уехали родители и можно было расстаться с ненавистными косами и подстричься "под панка", мне тоже необходимо, прямо-таки жизненно важно курить...
А дальше...
Что же будет дальше?
Бабушку Маргариту задавит машина. Насмерть.
Потом закончится школа, начнется ненавистный и совершенно непонятный пединститут. А после сессии придет Он, которому на тебя наплевать. А потом пятеро ублюдков на заброшенном полустанке зажмут рот, пшикнут в морду баллончиком и сделают то, о чем так сладко мечталось "с любимым мальчиком". которому наплевать, и ты станешь харкаться в их рожи кровью и плеваться первыми выбитыми зубами, пока на это хватает сил. А потом, еще немного позже, твое детство вывернется наизнанку, рассыплется грохочущими осколками, пойдет на панель и паперть, подставив белоснежную кожу под десятки грязных рук.
А еще через пару лет не стает Майка, убьют Листьева и Бэллу Куркову - первых (или последних?) ласточек этого восторженно-взбаломошного времени.
А потом - ветер дороги, трасса и железнодорожный горизонт, перечеркнутый шпалами, чужие города и лица.
А еще через какое-то время - действительно первая (и последняя) любовь, в клочья разорвавшая ошметки сердца, вместо которого тебе вставят каменный протез.
Но это будет потом.
А сейчас родители - ура!- уехали на дачу и не заставляют ложиться спать. И в телевизоре поет Игорь Тальков, а слова его песни записываются цветными фломастерами в "секретную" девчоночью тетрадочку....