Ездил не помня мест
вдоль петербургских вод.
Черный канальный крест.
Дряхлый морской завод.
Воздух глаза мне ел
из зачумленных труб.
Бронзовый, каменел
шепот железных губ.
Истолочь каблуков,
грязь, поцелуй подошв.
А горожан найдешь в
горбиках клобуков.
***
Трепал над городом рванину,
рвал битый лед и сучья нес,
рычал над мерзлою равниной –
резвился ветер, сытый пес.
Трусил слякотным Петербургом,
скакал Исакию на грудь,
и переростком – полудурком
все в губы норовил лизнуть.
А человек клубился в толпах,
лепился к свету, стыл в хвостах,
где на витринах будто в колбах
газком веселым булькал страх.
То рождество у них, то святки,
то гололед, то недород,
и на Сенной свои манатки
полгорода распродает.
И я, с карманом полным злата,
хожу, скупая за гроши,
игрушки, пуговки, заплаты –
обиды детские души.
***
На Лиговке дома огромны и темны,
как утюги чугунные в кладовке.
Трамвай крадется скупщицей к воровке,
и выступают тени из стены
узорами решеток медной ковки.
Я этот город, страшный каланчей,
тысячекратно поджигал и мучил.
Губил его зверьми и саранчой,
колпак ему палаческий хлобучил,
пока ему до дури не наскучил.
Назад, в Египет бедных пирамид,
к котлам котлет, изжоги и разврата,
к той нищете, которая мне свята.
Под наготу твоих кариатид
впусти меня, мне жизнь великовата.
***
Петербург под голодной луной
суетился и гас,
камергерское имя
с ливреи спеша отодрать.
В черной стуже Невы
полоскался чугунный пегас,
и тонула за Лахтою
тяжкая конная рать.
Пред гранитным царем,
обихоженным зеленью птиц,
пред китайской улыбкою
паралитических Будд,
зад империи тощей
валил меня некогда ниц,
как кизяк и муслин
на погонщика валит верблюд.
Я бежал,
я в рабы записался иным небесам.
Был обласкан купцами,
в Египте им чистил коней.
С ними пил и мочился,
молился и ел только сам.
Ненавидел их жен,
и грешил с ними редко во сне.
Петербург умирая
расцветку менял как макрель,
был то бур и багрян,
то серебрян и златолилов.
Чужеземным лакеем
в санях дожидался апрель,
но уехал я в марте
разгадывать тучных коров.
А теперь я как ворон
к порогу чужого жилья,
прилетел попрошайкой
свой проданный дом воровать,
словно фраер в толпе
дорогого и злого жулья,
как над Лахтою нищей
с кобылы смеющийся тать.
***
Я по лестнице черной
подняться не смог.
Срамом статуй своих оглушил меня сад.
Мрамор треснувший бил по губам,
белорук,
а упавшего конь растоптал,
медноног,
укусил размозженный копытами гад.
Август львиной гримасой отхаркивал смог,
штукатурным астматиком кашлял фасад,
и тоска утащила на улицу мук.
Я приехал тебя оскорбить,
Петербург,
но боялся взглянуть на тебя,
Ленинград,
и по лестнице черной
подняться не смог.
***
Среди ночи проснулся один.
Шторм.
Стекол оконных дрожь.
Ход истлевающих льдин
на похороны похож.
Зреет утро труда.
Жизнь труд.
Талая, цвета кофе вода
у снежных запруд.
Линии на руке
зачеркнуты.
Будущего не увидать.
Лед идет по реке.
Холод.
Хочется все отдать.
Городу горожан бедных,
выкрестов царских кровей.
О, всадников медных
Нинвей.
(с)
mark_r
