* * *
Македония, например, официально
освободилась от турецкого ига только в 1913 г., а столкновения с турками
продолжались и позднее. «Служишь, бывало, — рассказывал мне один старый
священник, — на престоле лежат: Евангелие, крест, браунинг. Только запоют «Иже
херувимы тайно образующе...», стоишь с воздетыми руками и вдруг видишь: в окне
физиономия в феске. Мало ли, что ему надо? На всякий случай хватаешь браунинг,
выпалишь несколько раз в окно, а потом опять — «всякое ныне житейское отложим
попечение...»
* * *
Некоторые мои знакомые пасторы перед Пасхой несколько дней не курят.
* * *
Армянин, например, приезжая куда-нибудь на Запад, первым делом открывает
телефонный справочник, находит фамилию, оканчивающуюся на -ян, и через пару
часов у него в номере уже толпа родственников.
* * *

* * *
«Вот
вы критикуете монахов. А знаете, чем монах отличается от всех вас, здесь
стоящих? Он хотя бы один раз — но хотел быть лучше. А вы?» Это, конечно,
полемический, риторический прием, который не всегда может быть применен, но
действительно: монах — это тот, кто однажды хотел стать не таким, как вся
биологически существующая масса, а сосредоточить все свои силы на одной важной
цели — достижении одного высшего состояния.
Высшая монашеская ценность — невозмутимый покой, но монах никогда не утвердится
в ней, пока не скажет: «В мире только двое — я и Бог». Монашество — это школа
созидания собственной личности. Монах уходит от мира, чтобы в тишине, в
уединении созидать самого себя. Уединение человеку необходимо.
* * *
удел монашества всегда трагичен тем, что
человек, уходящий от мира, не остается в уединении долго. Мир идет к нему в
поисках той тишины и глубины, которую тот нашел для себя. Таким образом,
монашество становится уже социальным служением.
* * *

* * *
Был такой замечательный иерарх — архиепископ Филарет Рижский. Как-то раз он
сказал: «А я правило вообще не читаю». Я, иподьякон, услышав это, чуть в обморок
не упал: как же так, такой хороший архиерей и вдруг — правило не читает! А он
продолжал: «Я прихожу в свою домовую церковь и сижу в кресле перед алтарем, пока
не почувствую, что готов служить обедню». Сколько он так сидит — он мне не
рассказывал, и что он при этом делает — тоже, — я уже и вникать перестал:
получил — и успокоился. Но, во всяком случае, это внутреннее состояние — уже не
необходимость, а желание, и даже жажда молитвы, — как раз то, с чем
священник должен подходить к литургии.
* * *

* * *
Путь восхождения к Богу — это самоограничение и молитва. Чем проще молитва, тем
она действеннее. Поэтому и древние церковные писатели, и наши русские духовные
наставники твердят о высоком значении краткой так называемой Иисусовой молитвы:
«Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного». Эта молитва создает
тот внутренний духовный мир, который является выражением пути человека к Богу и
привлекает в ответ божественную силу.
* * *

«Господи! Не знаю, чего мне просить у Тебя. Ты один ведаешь, что мне потребно. Ты любишь меня паче, нежели я умею любить Тебя. Отче, даждь рабу Твоему, чего я сам и просить не умею. Не дерзаю просить ни креста, ни утешения, только предстою пред Тобою. Сердце мое отверсто, ты зриши нужды, которых я не зрю. Зри, и сотвори со мною по милости Твоей, порази и исцели, низложи и подыми меня. Благоговею и безмолвствую пред святою Твоею волею и непостижимыми для меня Твоими судьбами. Приношу себя в жертву Тебе, предаюсь Тебе. Нет у меня желания кроме желания исполнить волю Твою. Научи меня молиться и Сам во мне молись. Аминь».