Это фото родом из лучшего утра в моей жизни.
За 11 часов до того, как оно было сделано, мы отправились к Ксюше с бутылкой рома, дабы тихонечко побуянить полночи, а потом мирно уснуть в лучах еле живого еще рассвета. Но вышло так, что мы проговорили до шести утра, а в шесть пятнадцать вышли из дома. Потому что нам страсть как захотелось на залив.
Ром я доканывала в трамвае с таким, наверное, видом, что никому и в голову не пришло упрекнуть меня в распитии спиртных напитков в не предназначенных для этого местах, когда все приличные люди едут работать на завод. Электричка уходила в 7. Мы рухнули на лавки в абсолютно пустом вагоне и проспали полчаса. Потом козьими тропками добрели до залива – я знаю великолепный дикий пляж… Там, как всегда, было пусто.
Я скакала по камням, как издыхающая лань, и кричала: «Доброе утро, небо!». Потом падала от бессилия, вскакивала снова, бежала, курила, и мир вокруг стал прозрачным и наивным хрустальным шаром – до того он был мне понятен и близок…
Жаль, что есть вещи, которые могут случиться только один раз в жизни.

Вы отмечаетесь в комментах, а я пишу зарисовку на тему того, какой
могла бы быть наша встреча. Право выбрать случайной она будет или
запланированной, с общением или без, я оставляю за собой.
И одно малюсенькое условие: вы размещаете подобный моб у себя в дневе.

И куда мне, зачем ты и что я – пустые слова,
Что остались осколками нашей прожитой весны.
Я бы отдал пол жизни, чтоб только тебя целовать,
Я бы отдал и целую – чтобы тебя сохранить.

И зачем я, и где ты, и больно, и хочется гнуть
Потолочные балки, чтоб треснул налаженный быт,
Чтобы грохот упавшего дома разъел тишину –
Может, в груде развалин не так смертоносно любить.

И куда мы, и кто я, и где я, болит голова,
Расползаются строчки с листа и тихонько шуршат.
Я бы отдал пол жизни, чтоб только тебя целовать,
Я бы отдал и целую – чтобы уже не дышать.

Бог милосерден –
он вылечит болью боль…
Врач увеличит безжалостно силу тока,
я позабуду на время о нас с тобой
в жутких конвульсиях
(пытка электрошоком)…

(с)

Однажды утром ты поймешь – вселенная мала.
Ты выльешь в раковину чай и выйдешь на балкон,
Закуришь длинный тонкий «вог», подумаешь о том…
…что если в жизни ты любил, то только зеркала.

Лето пришло, красим ногти, снимаем колготки,
Курим у форточки, дождь иногда моросит.
Господи правый, пошли мне, пожалуйста, водки,
Ну и чего-то соленого, чтоб закусить.

Только не слезы – пресытились, перебесились.
Вру. Извини меня, Боже, ведь все же болит
Где-то у левой груди. Боже, вышли мне силы,
Чтобы барометр чувства скрутить на нули!

Вышли мне смеха кусочек, чего тебе стоит,
Или хотя бы два слова – «отстань, уходи».
Я же послушный: смирился и начал бы строить
Маленький склепик… но где-то у левой груди.

Ноги устали, замерзли, промокли,
Лица наелись приморских ветров.
Если б ты знал, до чего одиноким
Можно быть утром субботы в метро.
Если б ты знал, до чего неуместным
Можно быть в собственном прожитом дне.
Уши сегодня наслушались песен,
Горло кричало о чем-то во сне.
Если б ты знал, что ненужными стеклами
Могут быть двести блестящих карат.
Стены изучены, двери захлопнули,
Сердце устало из тела орать.
Руки опущены, души изранены,
Льдом принимает пустая кровать.
Если б ты знал, как в неистовой памяти
Можешь надолго и прочно застрять…

Целлулоидные лица, смертью мы переболели
Нам не делали прививок в третьем классе средних школ
Мы живем куда-то мимо. Разлетелись параллели
Нас засыпало по пояс снега белым порошком
Ожидая нападений, мы сидим в своих могилах
Каждый час проходит танком – безоглядней, тяжелей
Наши выжжены глазницы, нам суставы перебило
Нас никто не хочет видеть даже в памяти своей
Мы изломанные кости, мы печальные уроды
Истекая ядом трупным, изнываем от потерь
Здесь не видно человека, если кто-то здесь и бродит –
Это разве что безумец или ненасытный зверь
Мы не слушаем пророков, мы не просим и не стонем
Не касаемся руками ничего, что нас свежей
В глубине души мы знаем – только этого мы стоим
Мы, печальные уроды из сгоревших миражей

В колонках играет - grendel - new flesh
Настроение сейчас - ушел курить на ночь

По ночам ее комната очень похожа на льдину - сводит руки от холода, вянут цветы на обоях. Через шторные складки течет обессиленный иней, разливаясь по доскам паркета ветвистой рекою. И тихонько гудит неостывший модем под столами, а минутная стрелка рисует дугу приглушенно. По ночам ее тело гуляет другими мирами, одеяльно-подушечной сказкой из пуха и шелка. И тяжелые тени не будут пугать нерешенным, и не будут ей память терзать безразличием дня. В погребально–постельной сюите ее распашонка переломанной стрункой сорвется кошмары гонять. И во сне она станет ужасно красивой и мудрой, мексиканское небо отчаянно будет синеть.
Утром будет печально и горько, но это же утром! А пока она спит. И тихонько смеется во сне.

Выдыхать его из легких, зачеркнуть его стихами,
Вырывать его с корнями, не получится - рубить.
В голове прозрачный иней и неистовая память,
На лице двумя гробами - две печальные губы.

Забывать его. Ну и что. Уже ничего не дорого.

В колонках играет - grendel - b.a.a.l
Жил я и внезапно потерял
То, что называют словом «нервы».
Я бы все куда-нибудь послал,
Только все меня послало первым.

Как-то даже и сказать больше нечего.
А, вот еще что. Смотрю вокруг и натурально фигею. Я, в сущности, и раньше регулярно занимался тем же самым, но чем дальше в лес – тем интенсивнее оно получается. Ходят люди за ручки, о любви кричат на каждом углу, бьются головой о дверные косяки после каждой ссоры, мирятся, чуть ли не кровью скрепляют союз – а потом расстаются, недельку для порядка пишут заупокойные статусы в контакте, недельку еще таинственно молчат, а на пятнадцатый день глядишь – они уже нашли себе новую вечную любовь, о которой радостно сообщают всем подряд и нимало не смущаются тем, что еще две недели назад вечную любовь звали совсем другим именем.
Хотя, наверное, я просто завидую, потому что не умею так быстро забывать.