Календарь.
Сегодня проснулся поздно, во рту было на редкость гадко, запасов пресной воды обнаружено не было.
Перешегивал через мокрую траву к Реке с котелком, думая о кофе и обнаружил,что не обладаю сведениями о хронологии - я не знал, какой это День В Лесу. Попил кофия, попытался свести в последовательность события, которые перепутались, посмещались, закрутились Мебиусом.
Потом в землю на холмике поодаль палатки было закопано сосновое бревно, на нем - зарубки по числу дней. Каждое утро я буду делать на нем такую зарубку топором. Это будет называться Календарь

так растут календари:

вот в этом ведре они поедут на рынок

ромашка

Потом подумалось о многоцветии возле дома Мельника, и, как был - в грязных трекингах и мокрой одежде - до позднего завтрака крутился вокруг Цветника Дочки Мельника. Потом из теплицы появилась и оная, как всегда извинилась за рабочую одежду и отсутствие косметики и повела плавный монолог о цветоводстве. Так я узнал, что Лилия в каплях росы зовется на самом деле Лилейником, про пасынкование Голубой Ромашки и прочие особенности буколических будней. Ходить праздным курортником и нежным горожанином смотреть, как она работает не моглось, я разделся до плавок и попросился поработать. Доверили вывозить бурьян тачкой и перекапывать грядку под будущие плантации укропа.

Шестой.
Туман. Лилия. Ромашка.

Всю предутреннюю пору провел за оцифовыванием тумана. Неспешной поступью облазил окресности с Олимпусом в руке, что-то рифмовал в блокнотик, осязал и впитывал эту влагу, промокал ее штанинами джинсов и совершенно вымочил и измазал ботинки.

Пятый.
Смутные сны. Былое. Созревание.

Она наклонилась, открывая дверцу маршрутки, блузка ушла вверх, брючки остались внизу, посередке выпало быть трусикам. Дивные цвета - белые в черных яблоках, тревожащие своим неожиданням желанием показаться на свет, неразумный птенец, высунувшийся из гнезда, - они пробуждали и не липкий огонь внизу и не пушистую платонику вверху, а вдохновение поэта и прозаика, ударяющее как воздушная яма и сладкой ягодой отдающееся на губах, с которых в свою очередь срываются эпитеты и метафоры и неразборчивый шепот.
От этого сна я проснулся, и поджал ноги и укутался в одеяла, и подумал о неизбежном при отшельном сне мужчины, и вспомнил к слову свою первую женщину. По правде говоря, первой в дефлоративном смысле была пошлая почти тетка старше меня на девять лет, ей 26, мне - 17, которая говорила фразами из женских, да простят меня мои женщины, романов.
Мы шли по вечернему городу, она прямо-таки счастливо улыбалась, я понимал, что она хочет со мной трахаться. Нет, не так, - я понимал, что она хочет трахаться. При чем тут с кем)
я трахаю
ты трахаешь
он, она трахает но сначала ей хотелось проиграть все сцены из книг, про Сад Любви и другие зефирности. И мы теряли времы, и я безнадежно не попадал домой, я расчетливо соглашался на родительские страшные переживания и пости неспособность на гнев, а она играла в знакомство.
Сейчас я бы узнал запах сразу и все было бы еще молниеноснее, но сейчас мне не интересны расчетливо глупые и недалекие книжицы. Жестоко, но с ней я учился находить пусть не угол, но хотя бы точку входа, после мне уже не нужна была в этом помощь. Ласки, слова до и слова после, клитороискание и правильный тембр голоса - все прийдет позже, с Первой я научился правильно вставлять. Через грязь, блуд, чужую и чуждую мне вагину я стал мужчиной:/

Объяснения. Цена перекура. Маргаритки и лобковое цирюльничество.

Сегодня утром в тайнике обнаружилась флешка - значит, Гонец опубликовал первую запись. Вместо нее он забрал мою, на которой - второй и третий дни и кое-какие файлы - с работой завязано, но это и не работа, отдаю должное друзьям, добиваю в своем шушенском старые проекты, немного для сайта и немало - для бумажной газеты.
До этого я совершил рассветную прогулку по влажным травам, через скользкую поваленую осину - кратчайший путь через Многоозерье - первые пять километров и по переплетенной высокими травами совершенно пунктирной в смысле проходимости тропинке - еще пять километров.
Здесь, возле Реки, на Насыпи, куда даже дотянули, судя по всему, не так давно, асфальт, есть Большой Камень. Правильно приложенная сила позволяет приподнять его с одной стороны, как люк на петлях. Там, в ямке, среди всякого лесного сора, лежит банка из-под кофе, в которой тщательно герметично упрятана флэшка. Сюда рано утром маршрутка привозит дачников, из нее выбирается сонный Гонец и меняет флэшку. Таков наш уговор - он помогает мне держать связь с Большой Землей - пока мне захочется ее держать, а я помог кое-в-чем ему. Долг и Платеж, проза. Интересно, что он говорит водиле маршрутки? Человек, приезжающий на край дачного поселка сходить на пару минут в кусты!
- Для водилы важно то, что он получит за эти пару минут, пока курит, поджидая меня, - веско сказал Гонец. - Большинство немногого попросили бы за перекур в богатом озоном и птичьими звуками месте, а многие и доплатили бы.

По пути к насыпи я прохожу мимо дома Мельника. Никакой он, понятно, не мельник, но живет особняком, рядом - Река, похож на грека - древнего, мыслителя, и имеет взрослую незамужнюю Дочку. Чем не Мельник?
Его дом был последним человеческим жилищем, в котором я был, и сидел на стуле, и мыл руки не в Реке, и говорил не сам с собой.
Была Троица, на его крепостных воротах были прицеплены дубовые ветви, в комнатах стояли букеты желтых лилий, только распускающихся голубых ромашек и бордовых - крупных, как с легкой улыбкой похвалила их Дочка Мельника - маргариток.
- Уже отцветаются, - сказала она и так глянула на меня, из-под бровей и с улыбкой, что сердце стукнуло невпопад. Брови у нее были аккуратно выщипаны - для кого в такой глуши? Ассоциативно подумалось про волосы на лобке - а как у нее, интересно, там, но вспомнил про свое отшельничество и попытался бороться.
Она смотрела на свои цветы как на детей-отличников, надежду родителей, добро и тепло, от рассыпаной по полу свежекошеной травы поднимался плотный весенний дух, я игрался земляничным трилистником и ненатужно писал сонет в блокнот на пружинке.
Счастье.

Сам того не желая и не ожидая, я рассказал Мельнику о смысле и цели всей этой затеи. Он спросил, я ответил.
- Вы ведь не турист, Черри, - хитро улыбнулся он.
Про Черри - отдельная беседа Сократа и Платона. Что за имя, как полностью, некрестильное ведь, ах - псевдоним. Спасибо Мельнику, не смеялся, не удивился. Черри так Черри.
- И что, всегда в газете Черри подписывались? Местные газеты, что-то я не помню... Только личное, понятно, понятно.
Потом я увидел его книжные полки и все понял сразу. Мы долго говорили об ошибочности созерцательности, о служении и цели. Гонец пошел смотреть теплицы с мельниковой Дочкой, а я ревновал и тоже хотел смотреть теплицы, и с Мельником мне было интересно спорить, как ни с кем другим, и нужно было нанести на карту его знания о местности, которая вечером должна стать моей, и спешить поставить палатку и запастись дровами.
А потом Мельник сказал - а оставайся у меня на ночь, и взгляд Дочки тоже сказал - а оставайся у меня на ночь, и я задавил соблазн и испугался - не заметил ли искушения Гонец.
Засыпая, я пытался сопоставить ощущение в груди с похожими - тогда мне было семнадцать, а глаза ее были большими и влажными.

Возвращение к стилусу. О чистоте кастрюль. Чайная церемония.

Заварил чай и сел записывать сегодняшний текст.
Три заметных изменения в ходе этих процессов:
Котелок зеркален - когда я надраивал его речным песком, это было алхимическим превращением сажи, копоти, черноты - в блеск, сталь, серебро, подобного кайфа в цивилизации, на кухне я не обнаруживал, кверхуногая матрешка тарелок в мойке меня никогда не смущала, на то она и мойка, чтобы в ней была грязная посуда, а вот чумазый котелок на зеленой траве - совсем уж уродливо, понял я в первое утро.
Второе - откровенная вбанепассатижность ноутбука на циновке из сухой осоки. ( плел сам, сейчас занялся второй - есть потребность да и просто понравилось).
Другие мои инструменты - топор, саперка, нож, веревки, факелы - смотрят на бук снисходительно: что ты будешь делать, если пойдет дождь, если сядет батарея, если хозяин споткнется? В первую очередь он схватится за тебя - ненужную обузу, електронную коробочку, от которой нет толку в десятке километров от ближайшего силового провода и паре десятков - от телефонного.
Поэтому ноутбук упрятан в тайник, а пишется все это во влажный блокнотик карандашом - шариковая ручка скользит без следов, как по вощеной бумаге.
Это изменения векторные, от чумазой кухни - к зеркальному котелку хозяйственного пилигрима, от цифровой цацки - к карандашу и бумаге - Первой Любви Писателя).
Изменение третье - Чай, вектор направлен туда же - в глубину вкуса, многотравье сбора и неожиданность состава: к черному среднелистовому собственно чаю добавились луговые травы, названий большинства из них не знаю, добрую половину навряд употребляют даже в приворотных зельях, а пара откровенно ядовиты на вкус и запах. Чай, однако, величав - в Том Мире я такого не пивал.

Бесплодная ночь. Размыления о Траве. Носки и Алмазы.

Ночь под обильно звездным небом прошла. Мимо. Предполагалось вздыхать красотам небес и не спать до утра, но усталость и многоазотье-кислородье уложили меня, как послушного хорошего мальчика, только предрассветный холод заставил натянуть на себя больше одеял. Шесть тепла - нелетне. А от первой ночи я, признаться, ждал. Чего-то. Звезды - все-таки звезды, лоно природы - пусть природы, но - лоно, проспать на нем, на лоне, мертвым младенческим сном, свободным от вздохов о покинутой родине, о женщинах, которых знал и знать хотел, без всякого мучительно больно о бесцельно прожитых - удивленное троеточие.
Засыпал под колыбельнейший шум дождя, а проснулся среди запахов, срамящих любое парфюмерное семейство - напоенные травы стояли в пару, поднимающемся от земли, запах мутил голову, ТРАВА ! - конопля перетянула на себя это емкое, сложное, метафизическое имя, узурпировала его, принадлежащее старому доброму роду, правящему в полях-лугах еще при пастухе Авеле ( или пастух - Каин? не помню ), но истиная Трава - та, которая пахнет сейчас вокруг дурманным чаем и обещает новый, но тайно знаный с самого детства вкус и аромат.
Я стянул носки - свежие - настоятельно рекомендую оказавшимся в моем положении путникам надевать на ночь чистые,- теплее, гигиеничнее, да и спать под миллиардами, в вышине сияющими, в носках потных и грязных - так можно только юродивым и уродам. В число первых попасть невозможно, в плотно сдвинутые ряды вторых - запросто, попробуй потом их покинь.
Босиком По Росе - как дефлорация горожанина. Нежные ступни исколоты, в казавшихся нежными стеблях обнаружена армирующая проволока.
Пора проверить, как заработает система публикации, построенная на Гонце и флешке в банке из-под кофе.

Первый блин с пивом. Имена дождя. Прощание с декольте.


Первую строчку я придумывал, сочинял, писательствовал весь сегодняшний день, как весь прошедший месяц планировал, вымечтывал, придумывал этот ... проэкт, скажем так.
Ну вот. Пальцы - в земле, рукавом рубашки, турецкой или китайской, с шотландским рисунком - промакнул влагу с травы у входа в палатку. У лаза) в палатку. Кажется, пива слишком, как я только не уронил наружу, в дождь, влагу, струи ноутбук.
Выключаю, на смену буку приходит маленький блокнотик с надписью КиївСтар Дж.Ес.Ем. наискосок через каждую страницу, поэтому все, что написано на нечетных, перечеркнуто рекламой сотового оператора. Могли ли они мечтать о покрытиии в такой глуши, куда я забрался? Дурацкий блокнотик, огрызок карандаша. А ведь я, как Мэй Касахара, заготовил десять остро отточеных карандашей и солидный толстый блокнот - пусть не Война и Мир, но Каренина влезет. Теперь это все - где-то в недрах рюкзака, тщательно упрятанное от дождя.
О дожде. Как, интересно, называется то, обо что упитый пивом я неловко вымочен? Упавшие метеоры называются метеоритами, выпавший снег называется снегом, сугробами, а как называется дождь, когда он выпадает на траву, на благодарную землю, которая его впитывает тут же? На асфальте это - лужи, а тут это - мокрая трава, но трава - трава, а как называются осадки, которые на нее выпали? Философский период не проходит, пиво или буколики? Белое Оболонь, которое рекомендуют сначала налити в высокий бокал, потім перемішати залишок в пляшці та лолити в бокал. Никогда не видел, чтобы кто-то так делал. Вот и я просто пью егоиз литрового пластикового бутыля, безо всяких эстетствований, а по палатке стучит дождь. Это называется, по осадковой классификации, барабанит. Почему - не знаю, не похоже это на барабан, а похоже на дождь, который стучит по палатке.
Кажется, таки случилось. Вчера я в последний раз на неопределеннейший, как хотелось бы, срок, спал с Цивилизацией. спал на кровати, прикасался к женщине сквозь белье и без, она поняла неладное, но приписала это особой страстности и жажде запретного. Запретное мы получили, соль все еще на губах, раздраженных волосками на лобке и вокруг. Она не поняла, что это было прощание - известное парам от Сотворения. Ты меня на рассвете разбудишь - невольно и ненарочно процитировалось у меня, она лежала спиной, я прикасался к бедру, к округлостям, к воспаленному и половому, это были уже не эрекционные мысли. Я лежал Эвклидом и пытался представить формулу, которая это описывала бы. Сфера? Тогда там наверняка радиус в квадрате. Замерить радиус полусферы ягодицы? Чем. Циркулем? Тут нужны лекала, шаблоны. Прощайте, шаблоны. Прощайте, прикосновения сквозь белье, потом под, потом 69, потом что-то изысканное, камасутринское, потом слова любви, потом - сзади и грубо, сон. Прощайте, теперь мне не с кем, я один, однее Робинсона. Прощайте, офисы, друзья в пиджаках и понтовых галстуках, которые подарили вам жены в датный день между шампанским и сексом. Прощайте, теперь у меня нет мобилы, я не смогу поговорить о ремонте машин - у меня две ноги и бейсбольная бита вместо трости путника. Прощайте, девочки- секретарши, отсюда совершенно не видать ваших ножек, как вы не станьте; теплеет, время Глубокого Декольрирования, но отсюда мне туда не заглянуть, даже если вы согнетесь в гуттаперчевого мальчика.
Гонец, перед тем, как уйти, спросил, правда ли я задумал это надолго. Спросил в сотый раз. Я отшутился.
-Я задумал это навсегда.
Я задумал это навсегда, но не знаю, когда это навсегда кончится.