Явь... Сон...
Ты да Он...
Уйди прочь,
Приди в ночь.
Свет - мрак,
Друг - враг.
Котел сварил,
Колобок слепил.
Колобок - это ты,
Жизнь, не дарит цветы!
Давай руку,
Вновь встречай разлуку!
Море снов,
Тут режим таков!
Губы - лед,
Волюшка - мед.
Клетка - засов.
Ни минут.
Ни часов.
Смерть за грех.
Гроб - скорлупа ореха.
Жизнь - туман,
Лесть и обман.
Иду в никуда,
Туда, где беда.
Глаз - маломер,
Язык - беспредел,
Голос - дорога.
Оглянись у порога,
Запомни их лица,
С них воды не напиться.
Жажда вновь?
Пей слезы да кровь!
Брови в дугу?
Ходи на войну.
Труд да холод,
Серп плюс молот,
Боль да беда...
Опять не туда!

МУРКА (классическая)

В сборнике я привожу в качестве основного поздний "классический" вариант "Мурки", как мне его исполнили его на одной из ростовских "зон" (ИТУ-14, Новочеркасск), позже не однажды уточнённый и отредактированный, с вариантами и пояснениями.

Светит в небе месяц, тихо спит малина ,
А в малине собрался совет:
Это уркаганы, злые хулиганы,
Собирали срочный комитет .

Речь держала баба, звали её Мурка,
Хитрая и ловкая была
(Даже злые урки все боялись Мурки -
Воровскую жизнь она вела):

Мол, пошли провалы, начались облавы,
Много стало наших попадать;
Как узнать скорее, кто же стал шалавой ,
Чтобы за измену покарать?

Как чего узнаем, как чего услышим,
Как чего пронюхаем о нём -
В тёмном переулке пёрышком попишем
Или дуру вынем и шмальнём !

Раз пошли на дело , выпить захотелось,
Мы зашли в шикарный ресторан .
Там сидела Мура с агентом из МУРа,
А из кобуры торчал наган .

Мы решили смыться и не шухериться ,
Но позорной Мурке отомстить:
В тёмном переулке, где гуляют урки,
Мы решили Мурку завалить .

"Здравствуй, моя Мурка, здравствуй, дорогая,
Здравствуй, моя Мурка, и прощай!
Ты зашухерила всю нашу малину -
И теперь, шалава, отвечай !

Мурка, в чём же дело, что ты не имела?
Разве я тебя не одевал?
Кольца и браслеты, юбки и жакеты
Разве я тебе не добывал ?

Раньше ты носила туфли из Торгсина,
Лаковые туфли на "большой",
А теперь ты носишь рваные калоши,
Рваные калоши на "босой" !

Здравствуй, моя Мурка, здравствуй, дорогая,
Здравствуй, моя Мурка, и прощай!
Ты зашухерила всю нашу малину -
И теперь маслину получай!"

Чёрный ворон грачет , моё сердце плачет,
Моё сердце плачет и грустит:
В тёмном переулке, где гуляют урки,
Мурка окровавлена лежит.

Вот лежишь ты, Мурка, в кожаной тужурке,
В голубые смотришь облака;
Что ж тебя заставило снюхаться с лягавыми
И пойти работать в губчека?

МАША

Кто слыхал в Одессе банду из Амурки ?
В этой банде были урки, шулера...
Часто занимались тёмными делами
И всегда сидели в Губчека.

С Машей повстречался раз я на малине -
Девушка сияла красотой -
То была бандитка первого разряда
И звала на дело нас с собой.

Ты ходила с нами и была своею,
Часто оставались мы с тобой вдвоём,
Часто мы сидели вместе на малине -
Полночью ли летней, зимним вечерком...
Я в тебя влюбился, ты же всё виляла,
А порой, бывало, к чёрту посылала.

И один раз наша собралась малина:
Стали часто шмары залетать.
Ты зашухерила всю нашу малину,
Стала агентуру посещать!

И один раз в баре собралась малина ,
Урки забавлялися вином.
Ты зашухерила, привела легавых,
И они нас продали потом!

И с тех пор не стала больше Маша с нами,
Отдалась красавцу своему.
Позабыв малину, вместе с легашами
Брала нас на мушку и в Чеку!
Там, на переулке, в кожаной тужурке,
Восемь ран у парня на груди -
Был убит лягавыми за побег с кичмана,
А теперь мы мстить тебе пришли!

Здравствуй, моя Маша,
Здравствуй, моя Маша,
Здравствуй, а быть может, и прощай.
Ты зашухерила всю нашу малину,
А теперь маслину получай!

Разве тебе плохо, Маша, было с нами?
Или не хватало форсу-барахла?
Что ж тебя заставило связаться с легашами
И пойти работать в Губчека?

Дни сменяли ночи с пьяными кошмарами,
Осыпались яблоки в саду.
Ты меня забыла в тёмное то утро,
Отчего и сам я не пойму.

Разве было мало вечеров и пьянок,
Страстных поцелуев и любви
Под аккорд усталых, радостных гулянок
И под пьянство наше до третьей зари?

И в глухую полночь бегали до Маши,
Прикрывая трепетную дрожь.
Уходила Маша с пьяными ворами,
Приходила Маша пьяная домой.

Пусть же будет амба, пусть зашухерила,
Пусть же вся малина пропадёт,
Но живая Маша от одесской банды
И от нашей пули не уйдёт!

В тёмный тихий вечер, там же, на Амурке,
Грянули два выстрела подряд:
Там убита Маша, что зашухерила, -
Урки отомстили за ребят.

Через день в Одессе пронеслось молвою:
Машу мы убили за ребят.
Пронеслися быстро чёрны воронята -
Легаши нас брали всех подряд.

ЛЮБКА

Тихо ночью тёмной, только ветер воет,
Там, в глухом подвале, собран был совет:
Злые уркаганы, эти хулиганы
Собирались ночью в тёмный кабинет.

Речь держала юбка, её звали Любка,
Гордая и смелая была.
Даже наши урки все её боялись -
Любка воровскую жизнь вела.
Помнишь ли малину, шухерную жилу?
Любка уркаганов продала.

Здравствуй, моя Любка, Ты моя голубка,
Здравствуй, моя Любка, и прощай!
Ты зашухарила всю нашу малину,
А теперь маслину получай.

Разве тебе плохо, Любка, было с нами?
Разве не хватало барахла?
Или не носила лаковые туфли,
Шёлковые платья и атлас?

Как-то шли на дело, выпить захотелось,
И зашли в фартовый ресторан.
Там она сидела с агентом из МУРа,
У неё под лифом был наган.

Здравствуй, моя Любка, Ты моя голубка,
Здравствуй, моя Любка, и прощай!
Ты зашухарила всю нашу малину,
А теперь маслину получай.

МУРКА (московский вариант)

Вот тот самый вариант, когда Любка-Маша впервые была названа Муркой. Совершенно определённо можно сказать, что в 30-е годы в песне долгое время сосуществовали наравне все три имени. Но в конце концов Мурка всё-таки выдавила все остальные. Вообще имя "Мура" почему-то было чрезвычайно популярно в уличной и уголовной среде, а также в блатных песнях (причём с оттенком нежности). См., например, песни "Мурочка Боброва", "Волны Охотского моря шумят" в этом сборнике.

Тишина ночная, Спит везде живое.
На малину собрался совет.
Это хулиганы, Злые уркаганы,
Выбирали новый комитет.

Речь держала баба, Звали её Муркой,
Хитрая и ловкая была;
Даже злые урки, И те боялись Мурки:
Воровскую жизнь она вела.

Цели намечала, Планы составляла,
Как московским уркам промышлять.
Нравилися Мурке Все делишки эти,
Нравилося Мурке воровать.

Но однажды ночью Мурка из малины
Спрыгнула без шухера одна.
К лягашам проклятым Мурка прибежала,
Воровские планы передала:

"Ой, сыны Советов, Братья-комиссары,
Не хочу с урканами я жить!
Надоели эти Разные малины,
Я хочу секреты вам открыть".

Шли мы раз на дело, Выпить захотелось,
Мы вошли в хороший ресторан.
Там она сидела С агентом из МУРа,
У него под клифом был наган.

Мы решили смыться, Чтоб не завалиться,
А за это Мурке отомстить.
Одному из урок В тёмном переулке
Дали приказание - убить!

Как-то в переулке Увидал я Мурку,
Увидал я Мурку вдалеке.
Быстро подбегаю, За руку хватаю,
Говорю: "Пройдём наедине.

Вот что ты, зараза, Убирайся сразу,
Убирайся сразу поскорей.
И забудь дорогу К нашему порогу,
К нашему шалману блатарей!

Помнишь, моя Мурка, Помнишь ли, голубка,
Как сама ходила воровать?
А теперь устала И лягавой стала,
Потихоньку начала сплавлять !

Ты носила кольца, Шёлковые платья,
Фетровые боты "на большой",
А теперь ты носишь Рваные калоши,
Но зато гуляешь с лягашом!"

Шёл я на малину, Встретилися урки,
Вот один из урок говорит:
"Мы её убили - В кожаной тужурке
Там, за переулочком, лежит".

Здравствуй, моя Мурка, Здравствуй, дорогая,
Дорогая, здравствуй и прощай!
Ты зашухерила Всю нашу малину,
А теперь маслину получай!

Или тебе плохо Было между нами?
Или не хватало барахла?
Что тебя заставило Связаться с лягашами
И пойти работать в Губчека?

Вот теперь лежишь ты С закрытыми глазами,
Лягаши все плачут над тобой.
Ты уже не встанешь, Шухер не поднимешь,
Крышкою закрыта гробовой.

Хоронили Мурку Очень многолюдно:
Впереди лягавые все шли.
Красный гроб с цветами Тихими шагами
Лягаши процессией несли.

Тишина ночная, Только плач оркестра
Тишину ночную нарушал.
Красный гроб с цветами В могилу опускался
И навеки Мурку забирал .

На Кунцевском поле Шухер был не страшен,
Но лягавый знал, когда прийти.
Сонных нас забрали, В "чёрный" посадили,
И на "чёрном" всех нас увезли.

"Чёрный ворон" скачет, Сердце словно плачет,
А в углу угрюмый мент сидит.
Улицы мелькают, Фонари сверкают -
Что нас ожидает впереди?

На допросе в МУРе Очень мент старался
Всем он нам по делу навязать.
Я и Сашка Куцый "Дикан" получили,
Остальные "драйки" и по пять.

МУРКА (подцензурная)

Как-то было дело, Выпить захотелось -
Я зашёл в шикарный ресторан.
Вижу, возле бара Там танцует пара -
Мурка и какой-то юный франт.

Я к ней подбегаю, За руку хватаю :
"Мне с тобою надо говорить!"
А она смеётся, Только к парню жмётся:
"Не о чем, - сказала, - говорить!"

"Мурка, в чём же дело, Что ты не имела,
Разве я тебя не одевал?
Кольца и браслеты, Шляпки и жакеты
Разве я тебе не покупал?

Здравствуй, моя Мурка, Здравствуй, дорогая,
Здравствуй, моя Мурка, И прощай!
Ты меня любила, А теперь забыла -
И за это пулю получай!"

СУРКА ("Еврейская Мурка")

Замечательная пародия на классическую "Мурку", созданная весёлыми одесситами.

Раз пошли на дело я и Рабинович,
Рабинович выпить захотел;
Отчего ж не выпить бедному еврею,
Если у него нет срочных дел?

Для того, чтоб выпить и покушать цимус ,
Мы зашли в задрипанный буфет;
Там сидела Сурка , у неё под юбкам
Дробом был заряжен пистолет .

Чтоб не завалиться, мы решили смыться,
Но за это Сурке отомстить:
В тёмном переулке возле синагоги
Мы решили Сурку застрелить.

Мы позвали Мойшу (Мойша - уголовник),
Мойша свою пушку зарядил.
В тёмном переулке возле синагоги
Мойша речь такую заводил:

"Здравствуй, моя Сурка, здравствуй, дорогая,
Здравствуй, моя Сурка, и прощай!
Ты зашухарила Арона с Соломоном -
И теперь маслину получай!"

Рабинович вынул дуру с кривым дулом,
Стал её на Сурку наводить;
Один глаз прищурил, а другой зажмурил,
Носом на курок он стал давить.

Рабинович стрельнул, малость промахнулся,
И попал немножечко в меня.
Я лежу в больнице, а зяма Рабинович
С Суркой пьёт уже четыре дня!

Песня, скорее всего, относится к концу 20-х - началу 30-х годов, когда в воздухе витал призрак надвигавшейся войны и в обществе нагнеталась истерия шпиономании. Полицейский налёт на советское торгпредство в Лондоне, разрыв дипломатических отношений с Англией, убийство полпреда Воейкова в Варшаве, постоянные сообщения советской прессы о диверсиях и террористических актах сеяли среди населения панику. В стране проводились бесчисленные военные манёвры и массовая подготовка населения на случай боевых действий. На этом фоне постоянно повторялись призывы к бдительности, требования разоблачать шпионов и бандитов. Своеобразно откликнулся на события и уголовный мир. В то время "уркаганы" считались "социально близкими" Советской власти, и поэтому "советская малина" клялась оправдать это высокое доверие. Хотя не упустила момента показать, что "легавые" были и остаются "неблагодарной сволочью".

Стою я на майдане ,
Держуся за карман,
Как вдруг ко мне подходит
Незнакомый мне гражда'н

И говорит мне тихо:
"Позвольте вас спросить,
Где б можно было лихо
Эту ночку прокутить?

Чтоб были с нами девочки,
Чтоб было там вино,
А сколько будет стоить -
Мне это всё равно".

А я ему ответил:
"Не дале как вчера
Последнюю малину
Завалили мусора".

Он мне сказал:
"В Марселе Такие кабаки,
Такие там бордели,
Такие коньяки!

Там девочки танцуют голые,
А дамы - в соболях,
Халдеи носят вина,
А воры носят фрак".

И с этими словами
Таинственный граждан
Отмычкой отмыкает
Шикарный чемодан.

Он предлагал мне деньги
И жемчуга стакан,
Чтоб я ему разведал
Жиркомбината план.

Советская малина
Собрала свой совет,
Советская малина
Врагу сказала - "Нет!"

Мы взяли того фраера,
Забрали чемодан,
Забрали деньги-франки
И жемчуга стакан.

Потом мы его сдали
Войскам НКВД,
С тех пор его по тюрьмам
Я не встречал нигде.

Нас всех благодарили,
Жал руку прокурор,
Потом нас посадили
Под усиленный надзор.

С тех пор имею, братцы,
Одну я в жизни цель:
Ах, как бы мне добраться
В ту самую Марсель!

Где девочки танцуют голые,
А дамы в соболях,
Халдеи носят вина,
А воры носят фрак...

Одна из самых известных лагерных песен. Датировать её можно достаточно точно - 1947 - начало 1948 гг. Речь в песне идёт о знаменитом Указе "четыре шестых" - 4 июня 1947 года. Точнее, Указов Верховного Совета СССР в этот день вышло два - "Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества" и "Об усилении охраны личной собственности граждан". Первый предусматривал наказание от пяти до двадцати пяти лет лишения свободы, второй - от четырёх до двадцати лет. Это явилось страшным ударом для уголовного мира. До этого воры получали незначительные (если не сказать - смешные) сроки наказания. За кражу полагалось максимум два года лишения свободы. Правда, на разных этапах советской истории власть иногда ужесточала для острастки меры воздействия на блатных (в начале 30-х им давали и "десятку" по 35-й статье, а в конце 30-х многих "авторитетов" даже расстреливали вместе с "политиками"), но всё же продолжала называть их "социально близкими". Однако в тяжёлые послевоенные годы под натиском разгула преступности пришлось ужесточить меры по борьбе с ней. Поскольку Указом ПВС СССР от 26 мая 1947 года была отменена смертная казнь, сделать это можно было лишь увеличением сроков наказания. "Контрики" и раньше получали свои "законные" "десятки" и "четвертаки", то же касалось и "бытовиков": для них существовал указ "семь восьмых" от 7 августа 1932 года, предусматривавший срок от 10 лет до расстрела (после отмены смертной казни расстрел заменялся 25 годами). А вот уркаганам такие срока огромные были в диковинку и приводили многих в ужас. Отсюда и родилась песня про этап на Север, горькая и заунывная, надрывающая "ранимую жиганскую душу".

_________________________________________________________
Этап на Север, срока огромные ,
Кого ни спросишь - у всех Указ...
Взгляни, взгляни в глаза мои суровые,
Взгляни, быть может, в последний раз.

А завтра утром по пересылке я
Уйду этапом на Воркуту,
И под конвоем, своей работой тяжкою,
Быть может, смерть свою найду.

И вот доставят тебе записочку,
Её напишет товарищ мой:
"Не плачь, не плачь, подруга моя милая,
Я не вернусь уже домой".

А ты стоять будешь у подоконника ,
Платком батистовым слезу утрёшь;
Не плачь, не плачь, любимая, хорошая,
Ты друга жизни ещё найдёшь.

А дети малые, судьбой оплаканы,
Пойдут дорогой искать меня;
Не страшны им срока огромные,
Не страшны им и лагеря.

Друзья накроют мой труп бушлатиком,
На холм высокий меня снесут,
И похоронят душу мою жиганскую,
А сами тихо запоют.

Этап на Север, срока огромные,
Кого ни спросишь, у всех Указ...
Взгляни, взгляни же в глаза мои суровые,
Взгляни, быть может, в последний раз.

Расскажу историю одного удачного побега, которым прославил родное Прибайкалье Николай Степанович Мамруков. Все Мамруковы родом из остяцких князей, прирожденные таежники, сильные, выносливые, как гураны - забайкальские козлы. Отец Николая Степан Мамруков сопровождал делегацию председателя Дальневосточной республики, пожелавшей установить дипломатические отношения с Китаем. Делегация пересекла пустыни внутренней Монголии на танках английского производства. Степан Мамруков прославился тем, что научил охрану пить спирт, на котором работали танки. За сие открытие его из Пекина вернули в родной Балаганск. Там он производил на свет сыновей и пил самогон собственной варки, а гнал он его в тайге. Сам был нелюдим, но дети, наоборот, удались общительными - славили род постоянными и свирепыми драками и к армейскому призыву имели солидный стаж КПЗ во всех ближайших пунктах от Черемхово на запад и восток. В Балаганске мамруковскую троицу знали и ценили и никто с ними в конфликты не вступал. Бабенки легкого и легчайшего поведения гирляндами висли на их могучих плечах, ища защиты и покровительства.

Пришвартовался однажды к балаганской пристани пароход „Карл Маркс", где был ресторан с водкой и хорошей закусью. Там появился Коля. В Балаганске все знали, как и буфетчицы „Маркса", что Мамрук очередей не терпит. Он просто подходит к прилавку, берет нужное и платит положняк. Очередь ждет, буфетчицы, мигая глазками, и дрожа бедрами, стремятся обслужить Мамрука, чтобы получить похвалу-приглашение. Но тут, надо же такому произойти, вскакивает хлыщ и решительно отстраняет Мамрука от буфета: мол, встань в очередь, мальчик. Мы, говорит, все одинаковые, нахальничать не надо, встань в очередь! Как это стерпеть? Без разговоров схватил Мамрук за ноги правдолюбца и высыпал его из импортного трико со второй палубы, где был буфет, в Ангару. Вот смеху-то было, когда недотепа вылезал из воды в одной майке!

Через неделю Мамрука арестовали, ибо опозорил он (об этом говорили шепотом) не кого-нибудь, а одного из секретарей Иркутского обкома КПСС. Каких только статей ему не пришили - и хулиганских и политических, а после недолгого разбирательства в областном суде влепили четвертак. Вот так.

В зону он попал самую никудышную - ту, что на станции Мерзлотная. С блатягами не сдружился, жил, как говорится, анахоретом, этаким лагерным отшельником. Его, уважая, побаивались, ибо еще в Иркутской Екатерининской тюрьме навел шорох в камере: справился с паханом. Поставив на колени, Мамрук так помял ему позвоночник, что сделал горбатым навечно. Рассказывали, что во время драки даже клопы, испу гавшись, не вылезали из щелей. Расправился и с дружками пахана, которые решили скопом заступиться за своего вождя. Дубаки-коридорные смотрели эту драку, как продолжение фильма „Приключения Тарзана", не ожидая, что один человек осилит столько озверевшей шпаны. Он осилил.

Так вот, весной 1949 года Мамрук решил: бежать! Весна выдалась ранняя, и к середине мая снег лежал только в распадках. Мамрук втихаря сделал заточки, ссучил варом нитки, вложил в бересту и засмолил от промокания спички, то же самое сделал с крупицами соли. Березовым дегтем просмолил сапоги и пропитал пятки, натерся нутряным салом, втирал его долго в каждую часть тела, подтянул все пуговицы и крючки, достал брезентовую фуфайку, раздобыл накомарник, зэкам не полагающийся. Нашел в зоне бывшего театрального гримера и потребовал: „Кровь из носу, сделай мне парик и научи морду изменять, нос подтягивать, а ушами шевелить и так все балаганские могут".

В былые времена Мамруковы жили зимой извозом, доставляя грузы на Север - к золотым приискам, в Якутию. Их охотничьи угодья занимали территорию, сравнимую с Чехией и Словакией вместе взятыми. Знали, где и как зимовье ставить и как из тайги выходить, ежели заплутаешься ненароком. Мамрук знал, что если прямиком до ближайшей на горизонте вершины дойдет, то попадет в бассейн Лены, а там ищи-свищи его.

Сердце подсказывало: если весной не уйдет в бега, то в дальнейшем не решится никогда - резвость потеряет и отяжелеет от такой мертвой жизни. Ни один конвоир его не догонит, а вот овчарки настигнут. Натасканы сволочи за глотку хватать - придется надеть на себя колючий ошейник, животы им пороть и хребты ломать. От четырех овчарок не открутиться, а с двумя справится. Накануне побега засыпал Мамрук, вспоминая свою бабушку, которая деда спасла от бродячего медведя-шизика, ибо настоящие мишки в пору кедрования на людей не нападают. Медведь набросился на Деда, он же, изловчившись, всунул в разинутую пасть Руку по локоть. А бабушка не испугалась и топориком со всего маху полбашки медведю снесла. Долго потом пришлось лечить пожеванную руку, мыть бадан-корнем, ставить смоляные лепешки. Рука ожила, до конца дней дед бабусю ею обнимал. Помнил Мамрук эту руку, похожую на смолье-корье и представлял, каково ей было в глотке медведя...

День наступил ясный, развод был удачный, зэков погнали на дальнюю деляну проводить подчистку, штабелевать разделанные хлысты. Шел Мамрук легко, прощаясь с лагерем, и дыша полной грудью. Буряты-ламы учат: сделай глубокий вдох, придержи его несколько секунд, а затем - полный выдох. Сей прием нервы успокаивает, мысли свежит. При этом головой надо в одну сторону повертеть двадцать раз и в другую столько же, чтобы в мозг нормально кровь поступала.

Портянки накручены упруго, вода не дойдет до пяток. Мамрук незаметно застегнул ошейник, сделанный из протектора со вставленными иголками, и прикрыл его легким кашне, уши закрыл шапкой. Прикинул:
собак две - злющий Артур кидается в шею, второй пес, Брат - берет ноги.

Тайга была чистая, без сильного бурелома. Он пойдет сразу рывком, вот там примерно, если не положат очередью, он накроет псов. Из конвоя вдогонку пойдут эти парни, они - западники, тайги не знают, и он уйдет. Только бы добежать до первого распадка и запутать след, пусть думают, что он подался в Илимскую долину, там и поставят дозоры.

Отряд оцепили и предупредили, как всегда: „Выход за эту черту, стреляем без предупреждения". Бугор расставил зэков, несколько блатных стали варить чифирь в консервных банках и шутить на тему, стоит ли добавлять клок прожженной фуфайки для крепости. Охрана тоже развела костер и стала курить, привязав собак. В роду Мамруковых пили охотно и много, но никто никогда не курил. Дымящих и сосущих табак не любили. Подошли ребята и предложили Мамруку глотнуть чифирька. Он отказался: „Чуть позже глотну, а сейчас принесу сухостоя к костру, смотрите - вот так жаркая жердина". И, как острогу в сонную рыбу, метнул Мамрук жердь в крайнего охранника, у другого выхватил автомат, вывернув руку так, что от дикой боли тот закрутился волчком и упал. Автомат упал в костер, а Мамрук по-медвежьи, прижимаясь к земле, пошел по косогору вверх. Не успел он войти в ритм бега, как Артур вонзил челюсти в прорезиненную ткань, сдавил ее и прижал голову почти к земле. Но в то же миг в его брюхо вонзилась рессорная студебеккерская заточка и потекли собачьи кишки по фуфайке: жалобно заскулил Артур, и от запаха крови из брюшного разрыва, ударившего в ноздри. Брат не рассчитал прыжка в ноги и попал на грудь. Резко и легко поймав его хвост, беглец переломил позвоночник, обездвижив задние ноги. Собаки остались скулить на месте, хватая друг друга за шерсть и растянутые внутренности. Охоанники 6ежали, сколько их было - неизвестно, очередь почему-то шла невпопад, стороной.

О том, что ушел от погони, ему стало ясно на вторые или третьи сутки, когда зачесались собачьи царапины и он услышал рокот летевшего вдалеке самолета. „Пошел на Усть-Кут", - подумал Мамрук. Спад горячки начался с мыслей: вот поймают живьем или мертвым, разодранным собаками, привезут и бросят у лагерной столовой. И будут сами же зэки потешаться: „Дурак: не верил, что от ментов не уйдешь, никто не уходил". Кто-нибудь возразит: „Неправда, уходили". И завяжется глупый разговор-базар „уходили - не уходили". От этих дум Мамруку хотелось, чтобы мысли были с ним, а тело куда-нибудь запропастилось, исчезло напрочь. Оно ему мешало. Он даже бросил ошейник, но потом почему-то вернулся, нашел его и от этого вдруг стало радостно: „Ушел, все же ушел!!!"

Зона неделю не работала, потом собрали завхозов и сказали: „Мамрука взяли живьем, сейчас он при смерти, порванный собаками подыхает в лагерной больнице на Вихоревке. От нас, известно, запомните, не уйдешь!"

На ловца и зверь бежит. Около Илимска ребятишки рыбаки и в самом деле обнаружили утопленника. Вызвали для опознания и офицера из зоны, и тот, кривя душой, или спасая начальственную честь, заявил: „Это зэк Мамруков Николай Степанович... опасный преступник". В эти же дни освободили и братьев, неожиданно подвергшихся приводу в КПЗ. Они поняли: из-за Николая. Освобождая, мент сказал: „Мамрук из лагеря бежал, был пойман и порван начисто собаками". Братья, выйдя из каталажки, посетили родителей, пригласили Дружков и сделали отходную-отпевную по давнему обычаю сибиряков, а когда изрядно перепились, стали петь "Бродяга Байкал переехал...", „Далеко в стране Иркутской", „Ох, ты горе, мое горе, злая мачеха Сибирь" и Другие песни тайги. Дружки не ушли дальше крыльца, их, обблеванных, аккуратно облизали, отмыв шершавыми языками, балаганские псы-бродяги. Не пропадать же хмельному добру. Это, при размышлении и толковании примет, посчитали за хорошее предзнаменование и, опохмелившись самогончиком, закусили огурчиками.

Мамрук через месяц пути вышел в долину Лены. Тут и кедры были другие, однобокие, как облезлые при линьке петухи, но разнотравье бурно клокотало в жарковом оперенье. Спал Мамрук по-боярски - в кедровых и сосновых лапах. Разжигал костер и, когда он прогорал, убирал и тушил дымящиеся головешки и на прогретую землю в пух-золу клал душистые охапки веток - получался здоровый, теплый ночлег с подогревом. От вшей и подобной зэковской нечисти он отделался по давнему обычаю бурят-путешественников к святым ме стам Тибета. Нашел хороший, крепкий муравейник и сам, прогуливаясь голышом по опушке, всю одежду туда засунул. Мураши начисто ее дезинфицировали от паразитов. Пищи хватало - попадались прошлогодняя брусника и клюква, кедровая падалка, часто пил терпкий брусничный чай. Из кедровых орехов он умудрился делать молоко, давя и размешивая их в ключевой воде. Из иголок Мамрук понаделал крючков, и рыба шла на личинки короедов и даже шерстяные обрывки. Хлеба хотелось до смерти и рыбу он ел с растертой берестой, так питались в древности русские первопроходцы Сибири. Попадалось много черемши - сладкогорькие коренья ее бодрили и сбивали пот. Что удручало, так это одежда; как он ее ни латал - она трепалась и распол-залась. Сукно неизвестно от чего гнило, сапоги от мокроты рассыпались и держались, как говорится, на соплях. Он их и берестой вареной обкладывать пробовал, наступал осторожно, но кожа разбухала. В таком виде Мамрук пробился, вышел на селение.

Советская шпиономания довела людей, забывших не только свою национальность, но и вообще кто они и где живут, до того, что селения стали безмолвными и безымянными. Все объявления и верстовые столбы поубирали. Не ведаешь, где въезд, а где выезд. То же самое сделали и с мостами - не поймешь, через какую они реку. Но надо сказать, что все, кто учился у историка Терентия Тонких, помимо истории Сибири знали ее географию и по вкусу могли бичуринский хлеб отличить от бийского. Ведал о ней и Мамрук. Набредя на селение, он ночью, продув себя вениками полыни для ликвидации „чужого" запаха, что так чувствуют собаки, прошел к большому зданию - дореволюционному правлению какого-то товарищества. Это оказался сельсовет, совмещенный с дирекцией совхоза. Но какой сельсовет и какая дирекция, было неведомо.

„Черт с ними, с названиями, надо приодеться, хоть в собачьи шкуры. Только как?" - подумал Мамрук. Люди так обнищали, девушки и женщины трусы проволокой прикручивали, ноги мешками обворачивали, а груди крест-накрест старыми тряпками перетягивали. Белье сушили под присмотром во дворе, отвязывая для страховки собак. Только на третью ночь Мамрук за приметил висевшие на кольях широченные байковые рейтузы. Он уже разбирался в домах - этот, рейтузный, принадлежал директору совхоза. Сидя в кустах, по обрывкам речи он узнал, что в совхозе живут сибиряки и спецпереселенцы. Комендант ходит в военной форме, да и все остальные мужики „под Микояна" - в гимнастерках. Никогда не воровал Мамрук, а тут пришлось утырить рейтузы. Что с этой парой делать, он не знал.

Голод он утолял овсянкой. Коллективизация научила его бабушку и он вспомнил и по ее опыту выбирал непереработанный желудком лошади овес из конского помета, промывая его. Помет приходилось тоже воровать и искать на пастбищах, наблюдая за полетами воробьев. Пришлось также придушить парочку бродячих шавок, ему доверившихся. Мамрук видно в рубашке родился: ни разу не натыкался на людей, проживая на чердаке таежного амбара в стороне от села. Выяснил, что недалеко расположен большой поселок Качуг. Он мечтал верхом Лены пройти и достичь ее истоков, а там Байкалом спуститься до Онгурена - бурятского селения. По-бурятски он говорил и надеялся пристроиться к людям и попасти там скот. Буряты крепкий народ - своих и чужих властям не выдают. А там видно будет. Как все же раздобыть одежду? Случай с рейтузами прошел незаметно, жена директора побоялась огласки, Как ни разглядывал, ни мял рейтузы Мамрук, но применения им не находил. Не будешь же в них разгуливать по тайге. Позор даже перед зверьем! Однажды ночью пробираясь селом, он приметил в дупель пьяного, который брел в неизвестном направлении. Им оказался начальник спецкомендатуры. Мамрук подошел к коменданту, взял его под мышки. Пьяный мент лез целоваться, обниматься. Была ни была, Мамрук завлек его кусты, осмотрел: одежда - гимнастерка, брюки, сапоги нательное белье - что надо. Но заметят, подниму шум, начнут прочесывать лес. Что делать? Пьяного мента-забулдыгу он привязал его же ремнем к дереву и сбегал за рейтузами, по пути прихватив кострового уголька. Раздел коменданта, не особо церемонясь, мен не сопротивлялся, считая, что его раздевает в постели жена. И напялил на него вальтом рейтузы - внизу вместо штанов, вверху вместо гимнастерки, затянул крепко резинки, а лицо и рейтузы разрисовал под черт и оголенную даму, конечно, второпях- впопыхах. Живи мурло, и радуйся!

Добыча была солидная - деньги, ножевой набор спички, швейцарские часы, два ремня, нательное белье. Под утро, уничтожив улики, Мамрук перемахнул на другой берег Лены и пошел вверх по течению к Байкальскому хребту.

Не надо обладать большой фантазией, чтобы пред, ставить события наступившего дня. Захмелевшего коменданта обнаружили не рабочие, а один шустрый бычок. Он от неожиданности, аж подпрыгнул, все стадо встрепенулось и окружило коменданта. Поднялся горе-выпивоха и не соображая, босиком пошел по направлению к дому. Спецпереселенцы литовцы и немцы, эстонцы и персы, бывшие кулаки и подкулачники так зашлись в интернациональном смехе, что досмеивались дома, катаясь, кто по полу, кто на кровати. Комендантша оторопела при виде своего в облике черта-русалки. Муж, даже опохмелившись, ничего сказать не мог вразумительного. Вскоре пришла толстушка-директорша и строго потребовала вернуть ее, ею прописанные рейтузы - дорогой подарок мужа в честь пятидесятилетия. Поселок смеялся, а мент на несколько дней лишился речи, и сник, став тихим, покладистым комендантишкой. Это всех успокоило и слух, судя по всему, не дошел до высших инстанций. Шла молва, что директор по пьянке избивает подругу жизни и товарища по партии за разбазаривание подарков, но жена на это не обижалась, а даже гордилась, считая это проявлением ревности, что есть тоже любовь. Комендант от выпивок не отказался, только стал пригублять в одиночку дома, прося жену предварительно крепко-накрепко привязывать его за талию к потолочному качальному крюку.

Уже два месяца продолжались бега Мамрука, парик он сжег, бороду подправил ножницами, оказавшимися в ножевом наборе коменданта. Разогрев горячими камнями в брошенной лодке воду, Мамрук набросал туда баданьих кореньев, сам омылся и покрасил всю ворованную одежду, которая стала серо-коричневой. Из голенищ зэковских сапог сшил калоши-накидки на комендантские сапоги, чтобы их подольше сберечь. Донимали частенько начавшиеся июльские дожди и нехватка хлеба. Хлеб мучил, стоило только о нем подумать, снился его запах, вид, горбушки маячили, как золотые купола иркутских храмов. Мамрук боялся, что сорвется, нападет на человека, ограбит. В Качуге зашел на понтонный мост изображая рыбака, разговорился с пацанами, попросил как бы невзначай купить ему хлеба и соли. Пацаны тотчас же принесли. Он отдал им всю пойманную рыбу, ушел в тайгу и стал есть кусочками хлеб, смакуя, растирая его по языку.

Он почувствовал, что к нему нет настороженности, что его принимают за геолога и тут подвалило настоящее счастье: подошел мужик и попросил помочь погрузить при наличии свободного времени баржу. Грузили мукой, салом, сахаром для слюдяных приисков Мамы. Ему заплатили, не спросив ни фамилию, ни имя. Спал он прямо на баржах. Но вдруг утром на рассвете что-то кольнуло в бок: надо рвать когти. Мамрук встал и сказал не то себе, не то спавшим вповалку грузчикам, что его ждут дома, и исчез. Решил продолжить поход к бурятам или пробираться в Иркутск. Кругом шел покос - на островах, берегах, в падях. С едой все было в норме - была мука, которую он перемешал с американским лярдом - свиным салом, была соль, хорошо шел предрассветный клев рыбы, только стала очень донимать мошка и комарье. В Качуге к нему привязался шаловливый щенок, который прямо на глазах, питаясь рыбой, превращался в пса. Много ли надо собаке - погладь, покорми, перенеси через студеный ручей и друг на всю жизнь, только вольную. За деревней Бирюлькой, в тайге Мамрук обнаружил зимовье: он стал думать и решил, что лучше перебраться в Иркутск и там раствориться.

В один из дней к зимовью подошла молодая женщина с косой, пес залаял, но не злобно. Он вышел и почему-то испуганно громко сказал: „Что вам здесь надо?" „Ничего не надо, - ответила она отрешенно. - Мне тут председатель отвел место для покоса, совсем, подлец, изжить хочет.и Они сели рядом на поваленную лесину, словно давно были знакомы. „Вы, верно, старатель и голодны",, - сказала она, подумав. От сердца отлегло. "Старатель, старатель, - радуясь душой, произнесподумал Мамрук. - Как это ему раньше не пришло в голову стать старателем?"

Женщина рассказала, что муж погиб, живет с сыном в колхозе. Председатель ходу не дает, хочет, чтоб стала его любовницей, а она не может лечь под эту падаль, предателя, виновника смерти многих односельчан. На трудодни ничего не получает, живут хозяйством - огородом и коровой с телком. Вот председатель и выделил покос на самых дальних заимках - здесь ей опасно страшно, хоть вешайся. Женщину звали Инной. В том же разговоре нашла на Мамрука несносная, всепоглощающая жалость. Всех стало жалко, даже скулящих при смерти Артура и Брата, секретаря обкома, которого опозорил перед всеми. Этого он в себе не терпел. И сказал Мамрук нарочито грубо незнакомой приятной бабенке: „Мамзель, сено я вам здесь поставлю, но только пришлите своего короеда и пусть он стережет вход в долину, не хочу видеть лишних людей. Он может держать язык за зубами?" „Он весь в отца - замок, я ручаюсь", - сказала Инна. Мамрук стал тут же примерять к рукам и росту размаху литовку.

Никогда он не ел такого вкусного хлеба и не пил такого парного молока. Он ушел в покос, который вернул его к бытию, к жизни, а Инну к спокойном) общению с председателем. Копны получились словно игрушки, сено пахучее, не моченное дождями. Собрав их, сметал три хороших зарода.

Короед Кеша не подвел и заранее оповестил о подходе гостя. Приехавший председатель опешил - он не ожидал такой прыти от Инки. - Вот за это я тебя люблю, Инка-картинка, выполнила норму. По две палочки получишь в день. Один зарод в колхоз оформим, другой купим у тебя в обмен на дрова, третий твой, кровный. Что стоишь хмурая, радуйся. Завтра прошу в правление на расписку.

Влюбилась Инка в Мамрука, который вдруг пустился в хвастовство, рассказал как искупал прошлым летом секретаря обкома, как из зоны уходил, как рейтузы напяливал на коменданта МВД. И порешили - он будет жить здесь в зимовье до снега, затем она его перевезет к себе в копне сена. Зимой она съездит к родственнику в Иркутск, он работает на мясокомбинате гуртовщиком - гоняет из Монголии сарлыков, человек бывалый, ушлый, что-нибудь придумает. Она же Николаю принесет ружье, порох, дробь. Так все и вышло, как загадали,. кого надо подмазали, достали документы, непойманный Мамрук перебрался в Иркутск. Ходил в Монголию затем они с Инной обвенчались и он вырвал ее из колхоза вместе с сыном. Открылся братьям в кой и пятидесятых, уже семейным, с детьми, квартирой и достатком. Все Мамруковы приехали в Иркутск - закатили выпивон-гулянье. По старым обычаям перегонщиков скота начали с „Байкала", что на Большой удице, и закончили в „Сибири", что на Дворянской. Мать устала и только один ресторан посетила, с Инной уехала домой, а отец с сыновьями до конца был и пил, твердо на ногах стоял и поднимал тост за Сибирскую республику Краснощекова. Подавая в очередной раз жареные пельмени, официант шепнул Николаю: „Выйди на минутку". Мамрук вышел и мэтр подносов и бокалов, известнейший Фрол, протянул ему руку и сказал: „Мамрук, вспомни Мерзлотную, мы верили в тебя и знали, что ты ушел, ушел. Секретарь-то по пристани голяком бегал. Каково?!" И они обнялись и расцеловались, что среди зэков бывает очень редко...

* * *

Побеги вообще дело жуткое, но особенно страшны побеги малолеток. Стрелять в них без приказа нельзя. Вылетают они словно саранча, как лемминги безоглядно бегут - вся младая генная злость уходит на разрушение - разбой, ограбления, изнасилования. Ужас и страх охватывает население от движущихся как-то бочком, в испуге беглецов, этой серятины, похожей на мошку, на крыс, на разрастающуюся плесень, на все пожирающий рак. Никого и ничто не щадят малолетки:

ни женщин, ни стариков, бьют все, что движется и колышется и, наглотавшись этила, валяются, слепнут в блеске последнего солнца жизни, в страхе юного угасания, с криком раздавленных падают, как подкошеные, без стрельбы. Жутки побеги из спецзон для малолетних - спецПТУ. От заведений не остается ничего, даже стены крошатся, все гибнет, включая преподавателей, воспитателей, невзначай попавшихся на их пути. Идет-бредет кипишь малолеток.

Есть много нелепых, по-черному романтических легенд, рассказываемых любителями почесать языки. Одна из них о том, что зэки, ударившись в бега, берут с собой упитанного дурачка-бычка и потом натощак им закусывают. Групповой побег - считайте, побег раскрытый, ибо, как подметил Норберт Винер - человеческое общество подобно волчьей стае, оно глупее, чем отдельный человек. Каннибализмом занимаются уже свихнувшиеся, чокнутые люди, а такие в бега не уходят. Тайга не допускает подобного глумления над моралью.

Беглецы гибнут от усталости, болезней, отравлений, развалившейся одежды и людского отчуждения. Раньше в деревянной сибирской архитектуре предусматривалась такая деталь - в домашней пристройке делалось оконце с широким подоконником и туда на каждую ночь ставили крынку с молоком, клали кусок хлеба и сала, а то и дорогой сахар с солью. Протянет беглец с улицы руку, возьмет незаметно крынку, опорожнит, и поставит, про! ведя пальцем по горлышку, чтобы слизнуть сметану и идет дальше. Хозяева утром радуются - богоугодное дело сотворили. Вот и шли хорошо и сытно, потому что сибиряки были щедры на подаяние, а ночью беглецы сами находили на подоконьях краюхи хлеба и молоко в туесах: обыватели по принятому обычаю нарочно выставляют то и другое на уличную сторону изб, в особенности в крайних домах селений, для прохожих, как пишет Александр Черкасов о прошлых днях Сибири (А. А. Черкасов. „Из записок сибирского охотника". Иркутск. Восточно-Сибирское книжное издательство, 1987. С. 396). Ныне другие времена и нравы - социалистические, советские. Ушел зэк из зоны Плишкино к девушке, с которой переписывался, виделся с ней на свиданье. Убежал от тоски и любви к ней, жившей недалеко, в Худяково. Она не принимает, испугалась, иди, говорит, назад, разыщут. И такую закатила истерику человеку, жившему одной любовью к ней! Он выбежал из барака, не помня как очутился в лесу с ее косынкой в кулаке. Бродил, ходил, сколько дней неизвестно, и повесился на ее косынке. Прочная оказалась косынка, менты не нашли, а труп обнаружили следующим летом - изъеденный зверьем, исклеванный птицей. И не стали люди в этих местах больше бруснику собирать, так как она по поверью кровью погибших наполняется.

Ягнёнок с бодуна затеял опохмелку.
Но вот непёр: набил с кентами стрелку, А возле пивняка
позорный рыскал Волк.
Ягнёнку хочет он порвать на попе целку,
Но, по понятиям желая всунуть ствол, Берёт на понт: "Овца, куда ты роги мочишь?
Помоишь кругаль мой, судьбу-злодейку дрочишь!
За борзость такову
Очко на тряпки я тебе порву!"

"Не в падлу честному бродяге,
Но я скажу по-братски, без базла,
Что свой шмурдяк глушу я из горла,
К тому ж из личняковой фляги,
И не фиг на меня крошить батон".
- "Так я ещё и бесогон!
Животное!
ты загрубил по-конски!
Алё-малё, городовой японский,
- Мне помнится,
ещё в запрошлый год Ты здесь грозился поиметь мой рот". "Да я откинулся из зоны в понедельник", - Ягнёнок гонит.
- "Значит, твой братан".

"По жизни я голимый сирота".
"Короче! кореш твой или подельник. Семейник, зёма твой или шиха
- Вы все позорной масти
И пайку кровную готовы рвать из пасти,
-Но я вам выверну наружу кендюха!"
"Да я не при делах..."
- "Нишкни, не надо трёпа!
Мне стрёмно косяки считать твои, урла!
Ты виноват уж тем, что у тебя есть жопа!"
Сказал - и отодрал Ягнёнка,
как козла.

Прошмандовка Стрекоза
Прокуражила все лето;
Зусман долбит, грошей нету -
Стала крыть ее шиза.

Быстро время миновало;
А бывало, что давала
И на лавке, и в кустах,
И за бабки, и за так.

Алитет уходит в горы -
Наша соска приплыла:
Все, кому она дала,
На хер шлют. Любовь прошла
И завяли помидоры!

Стрекозе грозит хана,
К Муравью ползет она:
"Не оставь меня, кум милый!
Я же блядь, а не громила,
Так что, мать твою ети,
Подогрей и приюти!"

"Раз тебя приперли вилы,
Где ж ты летом понт давила?"
Дуру гонит Муравей.
"Так ведь мы же, мусор, бляди!
Наше дело пей-гуляй,
Только дырки подставляй
Сверху, спереди и сзади".

"А, так ты..." - "Я для души
И тебе бы подмахнула".
"Подмахнула? ну, загнула:
Вот кайло - иди маши!"

Без конвоя выломлюсь на трассе,
В непонятке маякнет бульвар;
Ночь нишкнет, как жулик на атасе,
И звезда с звездою трет базар.

В небесах - сплошной отпад и глюки!
В сисю закемарила земля...
Что ж мне в таску эти джуки-пуки?
Жду ль чего, как сучка кобеля?

Хуль мне здесь ловить - звиздюлю,
что ли?
Хуля мне жалеть, набычив рог?
Я хотел бы втихаря на воле
Отрубиться, блин, без задних ног!

Но не в деревянном макинтоше...
Просто массой придавить кровать,
Чтоб не дул сквозняк, не грызли воши,
И не в кипиш жабры раздувать;

Чтобы всю дорогу в бессознанке
Мне про Мурку пели бы кенты,
Чтобы дуб шумел, а не поганки...
Просто дайте дуба- и кранты.

Урыли честного жигана
И форшманули пацана,
Маслина в пузо из нагана,
Макитра набок - и хана!
Не вынесла душа напряга,
Гналых базаров и понтов.
Конкретно кипишнул бродяга,
Попёр, как трактор... и готов!
Готов!.. не войте по баракам,
Нишкните и заткните пасть;
Теперь хоть боком встань, хоть раком, - Легла ему дурная масть!
Не вы ли, гниды, беса гнали,
И по приколу, на дурняк
Всей вашей шоблою толкали
На уркагана порожняк?


Куражьтесь, лыбьтесь, как параша, -
Не снёс наездов честный вор!
Пропал козырный парень Саша,
Усох босяк, как мухомор!
Мокрушник не забздел, короста,
Как это свойственно лохам:
Он был по жизни отморозком
И зря волыной не махал.
А хуль ему?.. дешёвый фраер,
Залётный, как его кенты,
Он лихо колотил понты,
Лукал за фартом в нашем крае.
Он парафинил всё подряд,
Хлебалом щёлкая поганым;
Грозился посшибать рога нам,
Не догонял тупым калганом,
Куда он ветки тянет, гад!

Но есть ещё, козлы, правилка воровская,
За всё, как с гадов, спросят с вас.
Там башли и отмазы не канают,
Там вашу вшивость выкупят на раз!
Вы не отмашетесь ни боталом, ни пушкой;
Воры порвут вас по кускам,
И вы своей поганой красной юшкой
Ответите за Саню-босяка!

Я тусанула вам малёвку;
Хуль тут еще соображать?
Теперь вы можете воровку
За делать нехер облажать.
Но вы, мою судьбу-кантовку
Не парафиня, не говня -
Не офоршмачите меня.

Сперва метлу я привязала;
Поверьте, я бы, как транда,
Не раскололась никогда,
Когда бы я в натуре знала,
Что редко, хоть в неделю раз,
На хазе буду мацать вас.

...На кой вы шлындали до нас,
Как зэк с поносом на парашу?
Да я в гробу видала вас,
А заодно и маму вашу!
Когда-нибудь себе я скрашу
Проблему жизни половой,
И, выползая из навоза,
Найду по сердцу шмаровоза
И стану классной плечевой!

Я с вас тащился; может, от прихода
Ещё я оклемался не вконец;
Но я не прокачу под мурковода;
Короче, не бздюме - любви звиздец.

Я с вас тащился без понтов кабацких,
То под вальтами был, то в мандраже;
Я с вас тащился без балды, по-братски,
Как хрен кто с вас потащится уже

Не вой, красючка, не лабай
Зверьковых песен мне, шалава;
Напомнил мне твой гнусный лай
Тайгу и будни лесосплава.

Атас! войдот поганый твой
Мне башню клинит до кошмара
-"Колючка", зона и конвой,
Голимая, как бубен, шмара...

С тобою мне не западло,
Пока сидишь, как мыша, тихо;
Но лишь раззявишь ты хайло -
И я гоню за ту чувиху.

Не вой, красючка, не лабай
Зверьковых песен мне, шалава;
Напомнил мне твой гнусный лай
Тайгу и будни лесосплава.

Мой дядя, честный вор в законе, Когда зависнул на креста,
Он оборзел, как бык в загоне,
Хоть с виду был уже глиста.
Его прикол - другим наука;
Но стремно - век я буду сука!
Сидеть с "доходом" день и ночь -
Ни выпей, ни поссы, ни вздрочь, Какой же, блин, дешевый зехер
Мне с бабаём играть в жмурка,
Ему смандячив кисляка,
Колеса гнать за делать нехер, Вздыхать и бормотать под нос:
"Когда ж ты кони шаркнешь, пес!"

Так думал за баранкой "мерса"
По жизни крученый босяк.
В натуре, масть поперла бесу:
Ему доверили общак.
Кенты "Одесского кичмана"!
С героем моего романа,
Чтоб дело было на мази,
Прошу обнюхаться вблизи:
Онегин, кореш мой хороший,
Родился в Питере, барбос,
Где, може, вы шпиляли в стос
Или сшибали с лохов гроши.
Гуляли в Питере и мы.
Но чем он лучше Колымы?

Пахан его, хоть не шалявый,
Но часто, змей, толкал фуфло.
Он гужевался кучеряво
И загадил все барахло.
Но Женьке обломилась пайка:
Его смотрела воровайка,
Потом он бегал с крадуном
И стал фартовым пацаном.
Щипач "Француз", голимый урка,
Учил смышленого мальца
В толпе насунуть гаманца,
Помыть с верхов, раскоцать дурку,
Мог в нюх втереть, чтоб не нудил,
И по блядям его водил.

Когда ж по малолетству братке
В башку ударила моча
И повело кота на блядки -
Послал он на хер ширмача.
Он словно выломился с "чалки":
Обскуб "под ёжика" мочалку,
Вковался в лепень центровой -
И стал в тусовках в жопу свой.
Он гарно спикал или шпрехал,
На танцах-шманцах был герой
И трезвым различал порой
"Иди ты!.." и Эдиту Пьеху.
Народ прикинул: чем он плох?
Онегин, в принципе, не лох.

Мы все бомбили помаленьку;
На сердце руку положа,
Нас удивишь делами Женьки,
Как голой жопою - ежа.
Онегин был пацан толковый,
По мненью братства воровского,
Шпанюк идейный, не блядво:
Умел он, в случае чего,
Изобразить умняк на роже,
Штемпам, которых до фига,
Лапшу повесить на рога, -
Но фильтровал базары все же;
И так любил загнуть матком,
Что шмары ссали кипятком.

По фене знал он боле-мене;
Но забожусь на жопу я,
Он ботать мог по старой фене
Среди нэпманского ворья,
Припомнить Васю Бриллианта,
Вора огромного таланта,
И пел, хотя не нюхал нар,
Весь воровской репертуар.
Блюсти суровые законы,
Которыми живет блатняк,
Ему казалось не в мазняк,
Зато он мел пургу про зоны,
Этапы и родной ГУЛАГ -
Где был совсем не при делах.

...Первобытный человек применял искусство и к своей собственной персоне. Существуют племена, которые не носят одежды, но никогда еще не приходилось встречать племен, которые бы не украшали свое тело; если вообще и имеются представители человечества, которые живут в одиночку, изолированно и не стараются себя украсить, то, несомненно, таких людей можно найти разве лишь в среде каких-нибудь злодеев или людей, во всем отчаявшихся.

В обычной жизни, как в прежние времена, так и теперь, человек постоянно старается нравится другим или, по крайней мере, любуется самим собой. Человек по природе своей не располагает такими вспомогательными ресурсами, какими обладают звери, птицы и пресмыкающиеся, у которых в течении периода любви вырастают украшающие их перья или появляется яркая окраска. Ему недостаточно ярких взоров, обаятельных улыбок, чувства своей силы и здоровья: ему необходимы еще особые прически и внешние украшения.

Действительно, первобытные люди нисколько не меньше заботятся об украшении своей персоны, чем самые отъявленные фаты цивилизованного общества; нередко им случается проводить целые часы при создании своей сложной прически, и они гораздо сильнее увлекаются модой в выборе перьев, булавок, стекляшек и материй для украшения своего тела, чем охотой и войной. С каким наивным благоговением поворачивается во все стороны дикарь, чтобы показать все то великолепие красок, ярких и кричащих, которыми он изукрасил свои члены!

Жирная земля, различные сорта глины, охры, а в тропических областях, особенно в Южной Америке, красящие плоды, например, генипа и руку, являются между объектами торговли одними из наиболее ценных. Украшения и узоры на теле различаются не только сообразно с материалами, доставляемыми различными странами, но также и сообразно с формой прически и цветом лица; сами художники, опытные в кокетстве, умеют согласовать ту или другую окраску и производимый ею эффект со всеми этими условиями.

Ко внешним средствам, служащим для того, чтобы делать себя более красивыми или, в других случаях, более страшными, первобытные люди присоединяли и до сих пор присоединяют во многих странах производство на теле неизгладимых отметин, делание рубцов и надрезов, удаление частей тела, татуировку и раскрашивание тела. Желание нравиться или устрашать было не единственной причиной производимых страданий и иногда даже мук, претерпеваемых человеком при подобных операциях.

Большинство племен и любой представитель каждого из них старались также отметить чем-либо свою индивидуальность, указать свое происхождение, похвалиться своими славными деяниями, удовлетворить своему тщеславию и утвердить свою славу на веки в памяти людей. У культурного человека наших дней имеется его паспорт и его документы, человек прежних времен выставлял все свои титулы пред лицом всех на своем собственном теле. Очень часто в подобных случаях отличия, к которым стремился человек, вели к уменьшению красоты, к обезображиванию его.

Подобно тому как цивилизованный человек иногда бахвалится своими пороками и преступлениями, так и дикарь хвастается своими руками, на которых не хватает пальцев, челюстями с выбитыми зубами, губами, которые растянуты кольцами, или рубцами на своем лбу. Иногда и другие причины побуждают человека обезображивать себя: носящие траур жертвуют добровольно частью своего тела в честь друга или родственника, отошедшего в вечность, либо с той целью, чтобы последовать за ним хотя бы одною частью своего "я", либо для того, чтобы сделать себе благосклонным дух усопшего, витающий над его очагом.

Bce эти многочисленные причины ведут к одной и той же цели. Так, амулеты, предназначенные для того, чтобы защищать обладателей их от колдовства, являются в то же время и драгоценными украшениями: например, коралловое колье элегантной красавицы дает ей не только верную защиту от злых духов, но и выгодно оттеняет белизну ее шеи и красоту ее плеча. Татуировка, в своей первобытной форме очень грубая, сделалась затем одним из наиболее утонченных искусств; она развивалась, однако, лишь в странах, население которых может, прогрессируя в области умственного развития и техники, обходиться без одежды.

Эскимосы татуировочного искусства являются, однако, произведения, выполняемый в несколько ином стиле обитателями Полинезийских архипелагов и японцами Является вопрос, почему татуировка достигла особого совершенства на этих океанических островах, обладающих небольшими размерами и лишенных, вследствие того, густого населения, в среде которого могла бы возникнуть настоящая школа этого искусства? Не трудно заметить, однако, что район прежнего распространения татуировки ограничивался исключительно тропическими областями Полинезии, где плодовые деревья, многочисленные съедобные растения и обилие рыбы доставляют богатое пропитание человеку, и где художнику-татуировщику, следовательно; можно было производить свою кропотливую работу целыми долгими днями: среди прекрасной и обильной плодами земными природы, дававшей человеку силу, красоту и ловкость, у него было также и много досуга, художник-татуировщик, равно как и его пациент, не были принуждены усиленно работать для поддержания своего существования, они могли не особенно заботиться о завтрашнем дне, и татуировка могла продолжаться в течении долгих дней. Эта продолжительная и болезненная операция угрожала иногда жизни во многих странах, особенно в Океании, нельзя было сделаться полноправным мужчиной или женщиной иначе, как этой ценою: ничья нечистая рука, т. е., рука не татуированная, не могла подавать пищу при трапезе, никто, оставаясь в своем первоначальном естественном виде, не мог заслужить уважения. Татуировка сделалась для человека символом свободы. И действительно, маорисы и обитатели Маркизских островов, покрытые великолепной татуировкой, представляют прекрасное зрелище гордой наготы: все тело изукрашено у них на своем красном фоне синими полосами, красиво изогнутыми и расположенными сообразно с рельефом туловища; в одних местах эти полосы усиливают, в других ослабляют контуры, придавая благородную грацию и удивительную красоту телу, - человек получает как бы совершенно новую и особую анатомию, которая поражает неподготовленный глаз. У японцев, которые, без сомнения, пришли с островов Океании, татуировка, видоизменившаяся сообразно с общим характером национальной живописи, получила совершенно другое направление, чем у полинезийцев: она совершенно лишена симметрии, гармонирующей с формами тела, или, правильнее, она подчиняет себе геометрически план строения человеческого тела и выдвигает вперед целостность рисунка; нататуированные изображения японцев поражают неожиданностью сюжетов-то свободно извиваются драконы, то просвечивают сквозь цветущие ветви деревьев птицы или женские лица. Татуировка, почти исчезнувшая в нашем современном обществе или, по крайней мере, тщательно скрываемая под платьем, была прежде настоящим одеянием соответствовала верованиям человека и подчинялась влиянию моды лишь от поколения к поколению. Само собою разумеется, что она должна была потерять все свое значение в человеческом обществе с того времени, как установился обычай пользоваться одеждой, легко меняемою, сообразно с колебаниями температуры, сообразно с занятиями, с капризами и наклонностями данного лица. Узоры, нататуированные на теле, делались для того, чтобы быть видимыми, вызывать удивление, любовь или страх; вполне естественно, что не стоило более подвергать себя страданию и опасности для выполнения на или изображений, которые все равно должны были оставаться скрытыми под одеждой. Потому, роковым образом, татуировку должны были оставить еще с доисторических времен племена, которые переняли привычку кутаться в меха, в плащи, платье и обувь. Она могла удержаться лишь как пережиток старины и сохранилась, действительно, только в качестве нататуированных знаков, удостоверяющих принадлежность к касте или к обществу, если члены его не желают, чтобы все знали о их соглашении между собою, или в качестве паспорта, по которому могут узнать далеко живущие друзья, или, наконец, в качестве символического изображения какого-либо объекта, данного под влиянием гнева или любви; таким образом, татуировка сохранилась, наприм., до наших дней у босняков католической веры и у пилигримов из Лорегто 1), быть может, потому, что у них в состав татуировки входит всегда изображение креста 2). Происхождение этого обычая, однако, гораздо древнее христианской веры и связано с культом природы; татуируются никак не позже весеннего солнцестояния и лишь по достижении половой зрелости. Татуировка теперь потеряла свой прежний характер искусства, уважаемого всеми, сделалась тайным, даже иногда презираемым занятием, - естественно, что она при этом ухудшилась и мало-помалу приняла первичные зачаточные формы. Теперь она уже не то, что в былые дни, - она не является историей расы и олицетворением ее идеалов 3). Если кто-нибудь из носящих татуировку членов общества совершал деяния, противные чести, то ее уничтожали, ставя на ней метку измены. Одежда, которая заменила собою украшения, нататуированные на коже, в значительной степени служила тем же самым целям: она также должна была украшать человека, удовлетворять его личное тщеславие и вызывать общее удивление. Большинство моралистов, однако, следуя предрассудкам современности и перенося их на прошедшее, видят главною причиною появления всевозможных одеяний, которые носит человек, чувство стыда 4); они принимают легенду Библии, по которой первая чета людей жила в раю в полной наготе и оделась в листья тотчас после грехопадения, когда попробовала плода от древа познания добра и зла 5)......1) Еапсо TFerri, "Notes manuscrites". 2) Giro Truhelka, "Les Restes illyriens en Bosnie". - 3) Watke. Ansrand, 1873, Jso 4. - 4) Schurtz. "Grundziige einer Philosophie der Tracht", pp. 9 -10. - 5) Книга Бытия. Ill, 2, 7.


Большая Российская энциклопедия-1906г.

Татуирование

обычай введения в кожу механическим способом, путем выкалывания или выцарапывания острым орудием: иглой, костью или стержнем, известных веществ, как уголь, сажа или тушь, чтобы получить таким образом неизгладимые рисунки. Обычай этот, так же, как и раскрашивание тела, существовал и еще существует у многих, как цивилизованных, так и диких народов. У последних Т., связанное с жестокой болью, производится часто с наступлением половой зрелости и, как напр. на о. Нукуро считается столь необходимым условием для вступления в брак, что детей, рожденных от нетатуированных матерей, беспощадно убивают. У некоторых народов Т. связано с религиозными понятиями, у других различные рисунки служат знаками отличия власти или выполнения военных подвигов. Народы с темной кожей, как негры, меланезийцы и австралийцы употребляют Т. шрамами, которое рельефное, нежели краски, выступает на их коже. В Южном Океане: новозеландцы, американцы и африканцы татуируются геометрическими фигурами и арабесками; японцы и малайцы фигурами. В настоящее время, благодаря влиянию миссионеров Т. выходит из употребления в Южном Океане, за то в Индокитае, Лаосе и др. еще процветает. В Японии Т. с недавних пор запрещено. По свидетельству Геродота, Страбона и Плиния Т. было распространено в Европе между фракийцами, дакийцами, сарматами. Затем Т. практиковалось у ассириан и у евреев, хотя у последних и было запрещено. У египтян Т. употреблялось как заклинание против известных болезней. В наше время Т. вошло в моду в виде спорта у золотой молодежи во Франции и в Англии.

См. Wuttke, "Die Entstehung der Schrift" (Лейпц., 1872); La-cassagne, "Les Tatouages" (Пар., 1881); loest, "Tattowieren, Narbenzeichnen und Korperbemalen" (Берл., 1887); Robley, "Moko; Maori tattooing" (Лонд., 1896). 1893); "Berattelse om Nordamerikas Foren-ta Stater 1784 af frih. S. G. Hermelms" (1894).


Большой Советский Энциклопедический словарь1921год.

Приводить полный текст аннотации в данном издании не имеет смысла, так как он полностью калькирован с предыдущего раздела, за исключением последнего абзаца, который дословно гласит, что "татуирование в начале века является увлечением разлагающейся буржуазии и деклассированных элементов"...no comments-редакция.

Примечательно что во всех изданиях Большой Советской энциклопедии слово "татуировка" отсутствует, по известным нам причинам (демонизация практики государством тотальтарного типа).

Энциклопедия "Британика" 1997год.

Татуировка

Перманентное маркирование или дизайн нанесенный на тело через введение пигмента в кожу.

Иногда этот термин также свободно применяется к методу шрамирования. Практика татуирования осуществлялась в большинстве частей света, хотя этот способ достаточно редок среди населения с самым темным цветом кожи и отсутствует в большинстве областей Китая (по крайней мере в недавних столетиях). Татуированные дизайны, по представлениям различных народов, обеспечивают волшебную защиту против болезни или неудачи, или служат идентификации разряд, статус, или членство в группе. Художественное оформление - возможно наиболее общий повод для татуирования.

Если некоторые знаки на коже "Ледяного человека", мумифицированное человеческий тело, датирующееся приблизительно 3300 до н. э., являются татуировками, то они представляют самое раннее известное свидетельство практики. Татуировки также были найдены на Египетских и нубийских мумиях, датирующихся приблизительно 2000 до н. э.. Их использование упомянуто античными авторами относительно Фракийцев, Греков, Галлов, древних Германцев, и древних Англичан; Католики татуировали преступников и рабов. После появление Христианства, татуирование запрещалось в Европе, но сохранилось в Ближнем Востоке и в других частях мира. На американских континентах, много индейских племен обычно татуировали или тело или лицо, или эти части тела вместе.

Обычная техника была простым выкалыванием, но некоторые племена Калифорнии, племена Арктики и Субарктики, большинство Эскимосов, и некоторые народы восточной Сибири, использовали "процарапывание", сделанного через прошивание иглой с нитью покрытой пигментом (обычно сажа) в кожном покрове. В Полинезии, Микронезии, и частях Малайзии, пигмент был вкалываем в кожу специальным оборудованием , через технику, подобной миниатюрному вбиванию. В дизайнах мокко, тип маорийского татуирования из Новой Зеландии, мелкие цветные углубления в сложных криволинейных проектах были произведены на лице, через удары миниатюрной костью, пропарывая кожу. В Японии, набором игл на деревянной ручке воплощали в татуировке очень сложные многокрасочные проекты, в многих случаях, охватывающие большую часть тела. Бирманское татуирование делалось медным подобием ручки, с пунктом разреза и весом на верхнем конце. Иногда пигмент втирался в ножевые порезы, например, в Тунисе и среди Айнов Японии и Игбо [Ибо] Нигерии, или кожа была проколота шипами, индейцы Пима Аризоны и Сенойи Малайзии.

Татуирование был повторно обнаружено Европейцами, когда их исследования привели их в контакт с Американскими индейцами и Жителями Полинезии. Само слово "Татуировка" было производным в Английском и других Европейских языках с наречий Острова Tаити, где это слово было сначала зафиксировано Джеймсом Куком, в экспедиции 1769года. Татуированные индейцы и жители Полинезии, а также более поздние татуированные за границей европейцы, привлекли огромный интерес на выставках, ярмарках, цирках в Европе и Соединенных Штатах в 18-ом и 19-ого столетии. Стимулированные Полинезийскими и Японскими примерами, татуировочные студии, где специализированные "профессора" делали проекты на Европейских и Американских моряках, появлялись в портовых городах во всем мире. Первое электрическое орудие татуирования было патентовано в Соединенных Штатах в 1891. Соединенные Штаты стал центром влияния в дизайнах татуировки, особенно с распространением листовых образцов Американских татуировщиков. Навигационные, военные, патриотические, романтичные, и религиозные мотивы теперь подобны в стиле и примерах во всем мире; характерные национальные стили ранних годов 20-ого столетия вообще исчезали в современном обществе. В 19-ом столетии, освобожденные Американские преступники и Британские армейские дезертиры были идентифицированы татуировками, заключенные Сибирских тюрем и Нацистских концентрационных лагерей были тоже маркированы. В 20 столетии, многие члены уличных банд и участники банд мотоциклистов часто идентифицируют себя татуированием. В течение последнего 19-ого столетия, татуирование имело короткую моду среди обоих полов в Английском высшем свете. Интерес к татуированию снизился в многих не западных культурах, но Eвропейское, Американское, и Японское татуирование подверглось возобновлению интереса в 1990-х.

Татуирование мужчин и женщин стало фешенебельным, наряду с возрождением внимания за уходом тела. Хотя имеются религиозные возражения к этой практике (" Вы не должны делать никакие надрезы на вашей плоти в память о мертвых или татуировать себя любыми знаками " [Leviticus 19:28]). Риски здоровья при татуировании включают аллергическую реакцию на пигменты и, когда татуировки применяются при меньше чем антисанитарных условиях, вирусные заболевания типа гепатита B и СПИД. Методы удаления татуировки включают дермабразию, пересадку кожи, пластическую операционную хирургию, и лазерную операционную хирургию. Все такие методы могут оставлять шрамы.

Почему, люди не хотят понять то кто они на самом деле и для чего они живут!? Для чего они прячутся под различные маски? Зачем им это надо? Не проще ли быть самим сабой!!! Это будет проще для всех включая самого себя!

В конце, концов
Среди концов,
Ты наконец.
Найдешь Конец!!!

Действительно все так и есть! Ну не кто не желает стать, тем кто он является на самом деле!!! И как то следует встречный воопрос, а зачем нужны эти все душевные изменнения???? Странно это все! Да и весь этот мир и все что в нем не лучше. А что можно сделать? Только стать частью этого мира!

"И кто вас разберет?"

Вы непонятное темное существо, не поддающееся классификации. Может, всетаки, определитесь когда-нибудь?


Пройти тест "Что вы за темное существо?"

"Взгляд ястреба..."

Человеку честолюбивому, решительому и храброму, ястребу нужна власть. Преследуя свои цели, ястребы преобретают кучу противников, но и многово достигают.
Мы чаще восхищаемся ими чем любим. Они требуют немедленного подчинения, безответной преданности, массы восхищения.НО с другой стороны, они работают больше, чем другие и заслуживают такого отношения.
Они стремятся к идеалу, бескомпромисны. На критику со стороны реагируют плохо.
Но единственная битва, которую они проигрывают - это битва с самим с собой.


Пройти тест "Эй, ты каких полетов птица?"

Этот дневник МОЙ!