Мы шли какими-то странными глухими пустырями. – Долго еще? – Да нет. Вон за той огромной конструкцией, смахивающей на Эйфелеву башню. Потерпи еще немного.
Огромная перевернутая конусообразная бочка на высоких ножках, а под ней горка деревянных опилок. Заброшенные цеха. Шатающаяся деревянная дверь. Покосившиеся, полусгнившие деревянные хибарки. И запах, противный запах, проникающий под корку мозга. Запах железа.
-- А химичка сказала, что железо не пахнет. – Дура ваша химичка. Вот пожалте, пахнет, еще как.
Вытоптанные дорожки, насквозь проросшие какой-то странной травой – высокой с бубенчиками. И трава эта тоже железная. И трубы, трубы, везде трубы и вдоль дороги трубы.
-- Сколько времени? – По солнцу два, по часам без пяти девять. Ну вот и пришли.
Точно такой же заброшенный цех. Железный, в котором летом жарко, а зимой холодно. – Вот он, мой родимый. Как я по тебе скучал. Нет, представь, не было бы котельной во всех близлежащих домах, выключилось отопление и горячая вода.
Мы зашли в цех. Внутри были огромные котлы неимоверных размеров. В них можно сварить коров десять. Вода бурлила, пенилась, шлепала губами внутри. Он сел на перевернутый ящик, пошарил под ним рукой и выудил бутылку с буро-зелено-коричневой жидкостью, отхлебнул из нее, хрюкнул, занюхал патлами. – На, держи, вкусно. – А что это? – Хрен его знает.. Вот, напарник угостил. Я взяла эту жидкость, сделала глоток. Глотку мне обожгло так, что слезы проступили, я закашлялась. – Убойная вещь. Напарник говорит, что из нашенской травы делал. А как не говорит. Вернее говорит, если рецепт узнаешь, тут же блевать начнешь. Вот я и не спрашиваю, хотя вещь убойная. Два, три глотка и все, сшибает так, что мозги в трубочку завертываются. – Мне хватило и одного глотка. Перед глазами все поплыло, и я медленно сползла по железной стене цеха.
-- Эй, эй, ты че? – очнулась я оттого, что Кузьма бил меня по щекам и брызгал на меня водой.
-- Фу, хватит, урод. – Я уж было думал все, конец тебе. – А где все? – Кто все? – Ну, твои. – Да слоняются по цехам. Скоро придут, вот уже начало одиннадцатого. – Как?. – Так. – Е-мое. – Не веришь? Выгляни наружу. – Да, действительно, Кузьма. Я пойду, выйду, не боись, со мной все в порядке. – Э, погодь.
Я его не слушала. – Что?! А, хрень. Все в багровом тумане, ну ниче, прорвемся. Черт. Ерунда какая-то. Я прошла пару шагов. Посмотрела наверх. Щерилась выбитым зубом полная кроваво-красная луна. Мелькали звезды разноцветными лампочками, от цеха к цеху развешены прозрачные, серебристые веревочки.
-- Не, ну прикинь. Нашли ее тут.—А не п…шь? – Не…собаки порвали. Я как увидел, чуть не обосрался. Кровищи з…сь… И этот на коленях и хлебает. – Во бля. – Ну и че? – Ну и ниче.
Опять сторожа байки травят. Ничего нового я не услышала. Ну-ну. Сторожа уходили. Надо бы и мне возвращаться. Кузьма уже, наверное, с ума сошел. Вернулась я. А там Кузьма вместе с Николаичем, его напарником, водяру глушат. Я подхожу, толкаю его – слышь, ты, хватит тебе. Еще работать нужно. – На хрена работать? – Я иду спать. – Ну иди, иди.
Я ушла в другой конец котельной, там стояла кровать. На кровати сидел парень и пил пиво. – Будешь? – Буду – он протянул мне бутылку. – Давай, вали с кровати, я спать хочу. – Могу подвинуться.
Я легла на кровать, он сел рядом. – Хочешь, я тебя покачаю? – Мг… -- Баю, баюшки, баю.
Меня разбирал смех. Я встала, прошу прощения, села на кровать. – Слышь, пиво у тебя еще есть? – Как же. – Дай еще бутылку. – Держи. Так мы уговорили вдвоем не меньше ящика, который стоял под кроватью. – Я на секунду. – Хорошо.
Я вышла, иду, вдруг речка откуда-то взялась, черт его знает. Кузьма про такое говорил. Я в кусты. Вдруг глядь, а там у речки красная лошадь и парень стоит, пивом лошадь поит. Что за бред? Возвращаюсь я. – На хрена лошадь пивом поил? – никого нет. – Что за фигня? Пустые бутылки есть, а парня нету. Жалко. Не е… тут что-то не то. И цех не тот. – Кузьма, эй, Кузьма! Ты где?
Что такое? Опа, Кузьма валяется. Я его ногами так попинала. Не, ни хрена. Валяется себе. Села рядом с ним. Глаза у него открыты. Стеклянные у него глаза и вверх смотрят. Жуть. – Слышь, Кузьма, ты это перестань. Господи, что тут разлито. Ну и свинья же ты в луже валяться. Фу, ну и запах. Я провела рукой по полу, подняла к глазам. Томатный сок, что ли? – лизнула. Меня чуть не вывернуло. Николаич. – Николаич, что с ним? Николаич шипит, возится. Тряпочкой кровь собирает и выжимает в бутыль. Что-то шепчет, приговаривает. – Знатна кровушка у братца твоего. Литра три точно будет. Знатна кровушка для знатной настоечки. – Что за хрень?
Бред это все. Оно ж ненастоящее. Мне стало смешно. – И Кузьма не настоящий. Я зашлась смехом, переходящим в истерический вопль.-- Что такое? Проснись. Тебе приснился кошмар. – А? – Что?
Парень сидит на кровати. – На, выпей пива, легче станет. – Спасибо. – Кошмар? – Да, я уснула. – Угу. – Такая хрень снится, сейчас выйду, тошнит меня что-то. – Иди, иди. Я вышла. Тошнило меня неимоверно. Пошла я к речке. Речка не речка, грязный ручеек, который в два шага перейти можно. Умылась. Иду обратно. – Кузьма, Кузьма. – Вышел он.
Вышел, так вышел. Выйду и я. – Кузьма, Кузьма.
Тишина, только луна ущербная скалится. Увидела я Кузьму в ручейке, рожей лежит вниз. – Свинья, ну свинья. Так нажраться. Я толкнула его. Он перевернулся на спину. Глаза бессмысленно уставлены вверх. Везде воняет железом. Кузьма тоже воняет железом. Я стащила с Кузьмы его дутую куртку. Ему больше не понадобится. Вот я смотрю на Кузьму и думаю: "А ведь он красивый". Как это я раньше не замечала? Натянула его куртку. Подул ветер. Заржал конь. По ржанию слышно, что красный. Я хотела вернуться в цех. Спать хотелось ужасно. Что за хрень? Нет цеха. Проскакал парень на красной лошади. Красивая лошадка, от нее не пахнет железом. Ко мне подплыло черное полотенце. Улыбнулось, помахало рукой и забрало куртку. Потом поднялось, все выше и выше, к самой луне. Потом луна стала раскачиваться, как на качелях, потом сорвалась, ударилась и налилась багровым подтеком. Меня затошнило. Я села трубы, проросшие железной травой. Только сейчас я заметила, что рука у меня от ладони до локтя рассечена, но боль я не чувствую. За мной тянулся кровавый след. Рядом слышался лай. Что там Кузьма рассказывал про местных собак? Что-то про то, что одичали, люди иногда пропадают, что хлеб не жрут. Они коричневые, но их никто не видел, их все слышали. Лай все ближе и ближе. Взяли след. Тут подскочила красная лошадь, на которой сидел парень со страшными красными глазами. Он схватил за руку и посадил сзади на коня. Собак становилось все больше и больше. Потом я отключилась.
-- Во бля, шо честно? – Да, ее нашли утром. – А Кузьма? – Одни говорят, что с вечера Кузьма исчез, другие, будто утром, после того, как это самое … ружьишко взял и в лес пошел. Больше его не видели.
Какие они дурные. Вот она я, тут, никто меня не разрывал. Вот я смеюсь листьями дерева. В речушке плещется черное полотенце. Иногда я катаюсь на красной лошади, а иногда смотрю парню с красными глазами в его красные глаза и не могу отвести взгляд. Может потому, что я его очень люблю.
