Одиноко бродила средь белых полей,|
Ступая по мокрому снегу.|
Сгорая при взгляде прискорбном людей,|
Дружила с холодною вьюгой.|
Летала безумною ведьмой во тьме,|
Горела в кострищах пожаров|
И думала, - думала я о тебе|
До боли сжимая подарок...|
____________________________
печально...такова я... Может я и не умею писать стихов, зато.. а неважно:)

Несколько дней прошло стех пор как я ступила на эту проженну бесконечными битвами землю. Здесь пахло затхлостью, болью, ненавистью и смертью. Дурманящий запах крови вскружил мне голову и я тут же ринулась в бой. Тогда я не выбирала врага, противник сам выбрал меня, а мне было все равно с кем драться и каков будет результат битвы. Тогда, забыв себя, дралась как сумашедшая, не обращая внимание на слова коментотора, нанося вразнобой удары и ставя наугад блоки. В том бою я нашла свою первую смерть, но тогда же я утащила за собой и противника. Была НИЧЬЯ...
Несколько часов я провила в забытье... Мое тело регенерировалось...
Когда я очнулась, на моем теле не осталось ни единого следа от боя, как будто его не было. Я ни с кем не дралась, никого не убивала, и никто не убивал меня. Покрайне мере мне так казалось. Но меня тут же разуверовали в этой мысли... Да была битва, и я дейтвительно была убита. но как мне сказали на этой земле можно умирать и возрождаться сотни, тысячи раз, но отсюда нельзя уйти. Мой уход будет означать мою Смерть. Я никогда не думала, что мне где-то прийдется задержаться надолго.
На засвою недолгую жизнь здесь я успеле найти друзей... и O_din(a), по словам которого я стала его любовью... Мне начинает здесь нравиться)))

ЧУЖИЕ ТЕНИ
Владимир плохо спал в эту ночь. Где-то в глубине себя он смутно
ощущал ту нереальную, но почти осязаемую пелену, что отделяет сон от яви.
Пелена была буро-черной, прерывалась местами, то уступая место желанным,
уводящим в другую, смелую жизнь картинам сна, то обращаясь в удушливую
волну страха, от которой вздрагивали веки и непроизвольно сжимались мышцы.
Он просыпался, словно от толчка, с бешено стучащим сердцем, в тревоге и
совершенно трезвым, без остатков сновидений, которые были единственным
спасением от страха перед завтрашним днем, перед столом начальника,
похожего на богомола, перед грудой сваленных листков с непросчитанными
уравнениями и перед необходимостью снова лгать и изворачиваться, чтобы
оттянуть наказание - очередной выговор и непрочувствованные увещевания все
того же богомола, который, потирая маленькие ручки, фальшиво сострадал
глазами и просил "перестать быть ребенком, а взяться за дело и не
закрывать глаза на правду".
Сейчас Владимир лежал с закрытыми глазами. Но он не спал, а просто
"лежал с закрытыми глазами", от чего становилось еще хуже. Во мраке, за
закрытыми ставнями век светились выхваченные памятью образы вчерашних
дней, и среди странных уличных фигур, щербатого мрамора переходов,
сложенных рук, безвольно отброшенных карандашных огрызков, вещей и людей,
которым он был или будет что-то должен, плыло чье-то до боли знакомое
лицо, не однажды виденное Владимиром в бесконечной череде одинаковых и
одиноких дней, но при том так и не узнанное им среди таких же знакомых и
чужих лиц, наперебой твердивших теперь беззвучными ртами: "Ты можешь
делать дело, Владимир, поэтому должен делать то, что можешь делать". От
этой иезуитской игры слов Владимиру стало совсем плохо, и он проснулся
"окончательно и бесповоротно, на всю оставшуюся ночь". Полежав немного, он
открыл глаза и уставился в дальний угол необставленной комнаты, туда, где
было единственное светлое пятно. Этот угол днем казался особенно пустым, и
именно сюда он хотел повесить так и не начатую картину.
По стене в углу бегали смутные тени. Они протягивали руки, словно
умоляя о чем-то, покорно качались, сталкивались друг с другом, шептались,
прятались, в самодовольстве власти покровительственно помахивали ладонью,
окропляли святой водой, благословляли, крутили фиги. Вокруг светлого пятна
был полный мрак, но Владимир, долго всматриваясь в границу света с
чернотой, заметил, что и здесь, по краям светлого пятна, зарождается
странная, вычурная пляска бликов, пятен и полос. На стенах комнаты стали
появляться тени каких-то странных, неожиданных очертаний. Порой они
напоминали живых существ, монотонно выполняющих осмысленную работу.
Некоторые стали обретать другие цвета: светло-серый и черный сменились
фиолетовым, зеленым, красным. Цвета полнились, становились насыщеннее,
глубже. Владимир подумал, что совсем съехал, если боится теней от
деревьев, которые стоят себе спокойно за окном.
Мысль, что пробежала, оформившись в слова, обожгла его: "На улице
совершенно НЕТ ветра!" Не успел он до конца осознать, что ветра
действительно НЕТ, как тени мгновенно угасли и съежились, сократились до
размеров обычного светлого пятна и замерли черными и очень прямыми
ветками. Владимир решительно встал с кровати, подошел к окну и резко
отбросил занавеску. По деревьям, которые стояли перед домом, ударил порыв
ветра. Они резко закачались, ветви начали налезать друг на дружку, порыв
воздуха ударил в окно.
Еще подходя к окну, Владимир обратил внимание, что деревья, видимые
сквозь неплотную ткань занавесок, стоят совершенно неподвижно, как и
положено в такую тихую погоду. Теперь же они гнулись от ветра. Бросилось в
глаза и то, что они качаются не одинаково, а будто кто-то дует на них с
разных сторон.
"Чертовня какая-то", - Владимир отбросил занавеси, совершенно открыв
окно. Он прошел в кухню, заварил чай, сел и стал думать о только что
виденном. Мысли, одна невероятнее другой, приходили ему в голову. Допив
чай, он вслух произнес: "Домовых в крупноблочных домах не бывает: они не
выносят шума соседей". На этом он решил лечь спать.
Утро, как всегда, не принесло облегчения, но, опаздывая на работу, он
успел подклеить к магнитофонной пленке, защищавшей форточку от мух,
маленькие кусочки липкой ленты.
На работе Владимир всеми мыслями был дома, вспоминая странное ночное
происшествие, поэтому дважды неверно вычислял погрешность и дважды видел
лицо богомола в непосредственной близости.
Придя домой, он очень медленно и нешироко раскрыл дверь, чтобы не
вызвать сквозняк. Когда он прошел на кухню, к стеклу под форточкой
прилипло только четыре кусочка липучки. Значит, ветра не было и нет! И за
такое короткое время он бы полностью не спал! Владимир непроизвольно
зевнул: "Я ведь тоже всю ночь не спал", - подумал он.
Диван, служивший ложем любви, страха, мечтаний, был аккуратно
застелен. Владимир посмотрел на диван с новым для себя чувством домовитого
хозяина и сам удивился такой перемене. Он никогда не застилал утром диван
и не читал по вечерам скандальных статеек. Он считал себя слишком большим
оптимистом, чтобы думать о прошлом.
Прежде чем лечь спать, он привычно окинул взглядом пустую комнату и
ту немногую мебель, что в ней стояла. На складном столе без дела лежал
свежий, но уже потрепанный номер "Огонька", принесенный ему вчера нудной
соседской старухой.
"Скандалистка и журналоядное", - была его последняя оформленная
словами мысль, он скользнул под одеяло, накрылся с головой и
удовлетворенно хмыкнул от того, как удачно сочетаются слова "журнал" и
"яд".
Спал он глубоко, спокойно, без сновидений. Проснувшись, почувствовал
спокойствие в теле и такую же спокойную решимость в голове. Приход ночи
его больше не страшил. Он решил не спать, а смотреть на тени. Весь остаток
дня Владимир часто выходил на балкон взглянуть на деревья, "пощупать"
ветер. Его не на шутку заинтересовала необычная игра, которая происходила
то ли в его воображении, то ли наяву.
Надо не спать, решил он, ведь если появятся тени и все эти странные
фигуры, а ветра не будет, значит, это черт знает что.
Однако к вечеру поднялся легкий ветерок, и это крайне опечалило
Владимира. Он не знал, куда себя деть, поскольку, будучи человеком
настроения, уже настроился, а выходило так, что в игру не поиграешь. Его
настроение еще больше ухудшилось оттого, что все знакомые на этот вечер
куда-то ушли, уехали, были заняты или заболели.
Владимир хмуро сидел на диване, пока в комнате не стало совсем темно.
"Голый дурак сидит в темноте... - начал он сочинять стих. - Почитать, что
ли, "Огонек"..." - слова, недооформившись, проскочили в голове, и тут же в
углу на стене промелькнул странный розовый отблеск. Будто кто-то мазнул
розовой флюоресцентной краской и тут же стер. Владимира прошиб озноб. Он
ошалело вперился в стену, боясь что-нибудь там увидеть. Но стена, его
живая стена, словно умерла. Она снова была обычной поверхностью, матово
белеющей в кромешной темноте.
"Но ведь на слово "огонек" она прореагировала", - думал он. Владимир
несколько раз повторил слово, но стена оставалась мертвой. Он лихорадочно
метался по квартире, курил и думал про себя, думал вслух, пытался быть
логичным, но стена оставалась без ответа. Будучи неприученным к
длительному напряжению, он часто сбивался, постепенно мысли теряли
законченность формы, превращаясь в обрывки фраз, в тонкие нити нервных
импульсов, которые были невозвратимы, сакраментально просты и сводились
всякий раз к мелькающему ряду предметов, голов, машин, людей, среди
которых тут и там по необъяснимой, изуверской прихоти сознания всплывало
лицо начальника отдела.
В один из таких моментов Владимир, метавшийся по освещенной кухне,
заскочил в комнату и с порога увидел на стене огромное существо.
Собственно, это были два существа, одно из которых в абсолютном молчании
пожирало другое, быстро работая огромными челюстями и перебирая маленькими
лапами, молитвенно складывая их, словно прося продлить удовольствие.
"Богомол", - сказал про себя Владимир, который очнулся от первого
потрясения лишь через несколько секунд. Существо мгновенно превратилось в
тени обычных веток, раскачивающихся с ветром. Владимир застыл.
Первобытный ужас, который сначала овладел им, вскоре сменился жаждой
новой "картинки", как он назвал свои видения. Он снова сел думать, теперь
уже включив свет. Предстояло решить одну непростую задачу: как вынудить
тени не прерывать свои хитросплетения, которые явно носили осмысленный
характер, оба раза зависели от его собственных мыслей и оба раза, когда
Владимир начинал осознавать, что именно он видит, исчезали. Изображение на
стене могло быть и светлым, в этом он успел убедиться, когда вспомнил про
журнал "Огонек". Но при чем здесь журнал? Какое отношение он имеет к
розовому отблеску на стене?
"Дурак дурацкое и говорит, - ответил сам себе Владимир. - Тень
реагирует не на название журнала, а на самое первое значение слова
"огонек". Точнее, не на слово вообще, а на самый первый, не оформленный в
слова импульс сознания. Вывод: думая о чем-либо, нельзя отвлекаться на
мысленное проговаривание про себя или вслух. Дай мыслям растечься по
древу, а точнее - по стене".
Вдохновленный простотой разгадки, он тотчас с треском хлопнул по
выключателю и, ни о чем более не думая, залез с ногами на диван, "чтоб
было удобнее ни о чем не думать".
Тени первое время будто ждали чего-то, а потом, словно уверовав в
свою безопасность, задвигались, забегали. Они становились все отчетливее,
картины памяти наполнялись цветом. Временами изумленному Владимиру
казалось, что он различает даже голоса, кричащий шепот мелькающих фигур,
вещей, цветов, внешне не связанных друг с другом, но явно и неразрывно
принадлежащих и подчиняющихся чьей-то прихоти. Этот водоворот все
ускорялся, затягивая его куда-то, сознание Владимира стало затуманиваться,
желтая боль сковала затылок и виски, он отключился на минуту, и настало
утро.
Он не опоздал на работу, где ни разу не ошибся в расчетах, шутил с
женщинами и выходил на перекур не так часто. Богомол не складывал ручки и
не просил быть серьезным. Работа не тяготила Владимира, как раньше: он
знал, что работает на себя. День был колдовски удачным.
С работы домой он летел, с нервическим удовольствием отмечая, что
мозг цепко фиксирует детали, проводит их в память без оформления мыслей в
слова. Это было то, что нужно. Нужно ему и его теням. То, что они были
живыми, сомнения больше не вызывало, и поэтому Владимир хотел запомнить
все до мелочей, чтобы показать потом теням эти картины памяти.
В троллейбусе толкала всех рыжая тетка, но он не стал ругаться. Он
лишь таинственно улыбнулся, глядя ей в глаза и думая о том, что ждет на
стене его и его тени.
Утром, уже на пороге, уходя на работу, Владимир подумал о том, что
тени можно научить читать не только картины памяти, мысли, но и знаки,
символы. Если они в состоянии создавать видимость ветра, то уж читать
наверняка сумеют. Он перепачкался в пыли, но вытащил из чулана старую
детскую книжку про цветы. В ней было много цветных картинок, он это хорошо
помнил. Раскрыв книжку наугад, он увидел то, что нужно: на развороте под
цветными фото стояли подписи - "гвоздика" и "жасмин". "Попробуем начать с
цветочной азбуки", - говорил он себе, раскладывая книгу на столе.
Придя домой, он ощутил сладостное чувство перемены. Нетерпение
сменилось уверенностью. Владимир все делал неспешно, стараясь растянуть
каждое свое действие, ощутить всю значимость каждой мысли, продумать весь
ход событий.
Он спокойно дождался темноты и погасил свет. Вскоре на белом пятне
стены забегали тени. Он словно в кино прокручивал свой день. Время от
времени посреди серых изображений улицы или троллейбусной остановки
вспыхивало отчетливое изображение поочередно то гвоздики, то жасмина.
"Цветок", - сказал Владимир и тут же вспомнил, что этого говорить нельзя.
Он с отчаянием подумал, что тени сейчас исчезнут и придется начинать все
заново. Но ничего не произошло. Точнее, произошло - и гвоздика, и жасмин
слились на стене в один фантастический цветок. Владимир решил попробовать.
"Гвоздика!" - крикнул он хриплым от волнения голосом. На стене появилась
гвоздика. "Жасмин". В темноте комнаты вспыхнул жасмин. "Один - гвоздика,
два - жасмин..." Цветы, сначала гвоздика, потом жасмин, вспыхнули особенно
ярко, зато другие тени и отблески исчезли полностью. "Три - цветы!" - в
надежде выпалил Владимир. Появились гвоздика и жасмин. "Один - гвоздика
плюс два - жасмин будет три - цветы". Стена, уже абсолютно без теней,
воспроизвела все по порядку. Обрадованный Владимир несколько раз менял
последовательность, пока не научил стену зажигаться так, чтобы количество
слов соответствовало количеству картинок. Для "закрепления" урока он
проводил эти же действия в уме, молча. Стена с тенями понимала и теперь не
боялась его слов совершенно. В третьем часу ночи он перешел к элементарной
арифметике.
Тени, а теперь Владимир называл их картинками, "учились" легко и
быстро. Это и не случайно, ведь то, что они не могли понять из словесного
языка, они черпали напрямик из его памяти, которая содержала массу нужного
и ненужного в повседневной жизни. Владимир, который работал программистом,
был человеком с огромным запасом непрофессиональных сведений. Он увлекался
живописью и музыкой, кино и литературой, знал немного географию и
лингвистику. Теперь он отдавал теням все эти знания, чувствуя, как
мало-помалу те становятся все более "образованными". Программирование
помогало ему строить в уме сложные совокупности понятий, и под конец этой
знаменательной ночи он уже чувствовал, что можно начинать объяснение таких
понятий, как Зло, Добро, Любовь, Ненависть.
Однако с этим справиться было труднее, чем научить выведению
производной. Владимир долго думал, как же объяснить теням, что такое
Красота. Ничего красивого в этом опостылевшем ему мире он не находил, в
голову не приходило ровным счетом ничего. Вдруг какая-то волна пробежала
через его сознание, он выкрикнул в детской запальчивости: "Это как утро и
одновременно Венера!" Тени на мгновение остановились, а потом понимающе
зашевелились, сложившись в некий непонятный, но завораживающе гармоничный
рисунок. Исчезнув, он невольно вызвал мимолетное щемящее чувство чего-то
знакомого.
К утру снова разболелась голова, и счастливый Владимир, напоследок
научив тени понятию Вежливость, пожелал им спокойной ночи и сам лег спать.
То утро было великолепным. Он уже умел общаться с тенями! И они его
понимали. Пусть не совершенно, пусть они говорили, как немые, но это уже
достижение. В любом случае он был рад, что с ним произошло что-то такое,
что не происходило ни с кем. Значит, он этого достоин.
На работе удивлялись тому, как изменился Владимир. Из бесшабашного
остроумного бездельника он превратился в исполнительного работника. Многие
из тех, кто был его друзьями, наталкивались теперь поминутно на сухое,
официальное лицо и столь же сухой, жесткий взгляд. Владимир же чувствовал
себя прекрасно. Он с ликованием думал о тенях, о своих удачах, о своих
диалогах с ними. Впереди замаячили пугающе розовые дали.
Вечер за вечером, ночь за ночью он, открывая свое сознание и память,
учил тени. Ночь за ночью их разговоры становились все более существенными.
Ночь за ночью тени все легче выбирали правильные слова в ответ на картины
памяти и, наоборот, изображали весь понятийный спектр абстрактных слов,
формул, звуков музыки, стихотворений.
Одной ночью Владимир особенно устал и лег спать раньше обычного. Тени
отрицательно помахали ладошками, будто говоря, что не будут сегодня
"слизывать" память Владимира, пока тот спит. Это случилось не в первый
раз. Тени стали доверять речи Владимира и стали ее полностью понимать. Для
Владимира это означало, что в такие перерывы он может спокойно думать о
самом сокровенном, может спокойно обдумать до мелочей тот план, что давно
созрел в его душе, воплощать который он уже начал. Его мечта становилась
реальностью. Ему снились самые разные люди, качающие его на руках,
богомолы, возносящие его на курганы гвоздик и жасмина. Он сделает
открытие, он откроет им тайну своих теней. Он станет самым...
Громкий голос заставил Владимира вздрогнуть во сне. Он открыл глаза и
привычно уставился в угол. Голос, его собственный голос звучал в глухой
ночной тишине. Это были обрывки его старых мыслей, цитаты из Пушкина и
биографии Эйнштейна, иногда голос Владимира выпевал строчки из песен.
Голос слышался то очень явно, четко, то почти тонул в мощных аккордах
Россини, Баха, Моцарта.
"Заговорил, Великий Немой!" - это открытие взбудоражило Владимира.

О сне не могло быть и речи. Он откинул одеяло, подошел к стене вплотную и
заговорил сам: "Ты кто? Ты... как? Ты... - он замялся. - Ты зачем?" Тени
помедлили с ответом, затем голос произнес: "Мы есть. Мы есть вообще и
существуем, как видишь". - "Вижу, но почему вы у меня?" - "А почему мы
вообще? Ты задаешь странные вопросы, Владимир, хотя, впрочем, ничего
странного. Весь ваш мир очень далек от совершенства".
Владимир в замешательстве молчал, затем попытался воспротивиться: "Но
ведь нельзя утверждать, что эволюция, вся наша история прошла даром. Мы
развились, развилось наше сознание, мы становимся совершенной
цивилизацией, мы уже имеем суперсовременные компьютеры и роботы, мы
передвигаемся почти со скоростью света, мы, наконец, умеем то, что вы не
умели делать, мы умеем говорить, у нас есть язык..."
"В этом-то все ваше несчастье. Ваш интеллект ограничен языком.
Точнее, знаковостью языка, его символами. Все, что вы знаете или можете
знать, можно описать языком чисел, звуков или букв. То, что вы не можете
описать языком, закрыто от вашего понимания. Ваш язык определяет и ваше
сознание. Как язык, так и сознание у вас ограничены знаками. Музыка и
астрономия, любовь и танк, любое конкретное или абстрактное понятие,
широкое или узкое, заключено в три меры вашей жизни, три составные
качества знака - время, расстояние, скорость. Длительность нотного знака,
расстояние по частоте и периодичность повторения разных знаков определяют
музыку, которую вы слышите, хотя разум ваш полон своей музыки. Мы не
ограничиваем себя знаками и необходимостью их расшифровывать. Мы движемся
в том, что было, есть и будет одновременно, пространство и время для нас
не разнятся. Это одно целое. Мы не имеем знаков, которые можно забыть,
поэтому мы не забываем прошлого, оно всегда с нами. Так же происходит и с
будущим. Нет нужды моделировать огромные совокупности знаков, обозначающих
еще не существующее, мы просто знаем: все, что может существовать, уже
существует везде и всегда. То, что для вас день, ночь, годы, жизнь, для
нас может стать секундой, и наоборот. Наши беседы, которые заняли неделю
для тебя, Владимир, стоят лишь одного нашего вздоха. Ты хочешь видеть нас
и тем самым снова ограничить рамками знака "это тени другой жизни". Но
ведь мы одновременно и тени другого времени, другой плоскости, а точнее,
любой жизни, любого времени, любой плоскости. Тени, которые ты видишь на
стене, - просто изображение наших с тобой мыслительных процессов, только
для тебя это знаки, а для нас - просто механика приема твоих знаков. Мы
могли бы показаться тебе, но то, что ты увидишь, будет очень
отталкивающим, если Красота для тебя - это утро и Венера, как ты внушил
нам. Но дело не во внешнем облике. Вы так молоды и прекрасны, вы прошли
ценой миллионов лет статического накопления знаков лишь миллиметр на
долгом пути к совершенству. Абсолюта нет, и в этом абсолют. У вас есть еще
время впереди и позади вас, чтобы стать подобными нам. С тех пор как мы
научились жить знаковым сознанием, мы перестали "слизывать" твои мысли, мы
научились линейной жизни и говорим: мы скоро встретимся в океане разума.
Прощай, Владимир. У тебя хорошее имя, так владей им".
Тени последний раз вспыхнули, бросили в глаза миллионы светлых пятен
и погасли навсегда. Владимир обернулся - шторы были плотно закрыты. Он на
всякий случай привычно открыл сознание, но тени не возвращались. Владимир
заговорил, но от мертвой тишины лишь звенело в ушах. Он порывисто
вздохнул, с облегчением расслабился и, слегка пошатываясь от пережитого
волнения, подошел к коробке с книгами, выключил систему скрытой ночной
видеозаписи.
Теперь дело за малым. Его триумф уже наступил! В том, что, записав
тени, он вызовет сенсацию в науке, он не сомневался. Его план удался
отлично. Теперь главное - выспаться и не спешить.
Он лег спать, уютно укутался, закрылся с головой, но сон не приходил.
Владимир еще немного поворочался, затем вылез из-под одеяла. Он походил по
комнате, чувствуя, как борется с искушением прямо сейчас включить и
посмотреть. Наконец искушение победило доводы трезвого ума: вытащил
микрокассету из камеры, погладил ее матовую крышку, затем бережно ввел в
приемную шахту. На экране видеомонитора был абсолютный мрак, но это ничуть
не испугало Владимира. Теперь он мог ждать. Прошло еще несколько минут,
чернота дернулась, и на экране показались отчетливо различимые тени.
Сердце Владимира дрогнуло. Он повернул ручку громкости. Тени качались и
качались из стороны в сторону, картинок пока не было. На экране видны были
ветки, которые шевелит легкий ветерок. Монотонность этого движения изредка
прерывалась светом фар ночных автомобилей, но затем тени деревьев на
экране снова возвращались к привычному состоянию вечного маятника.
Обескураженный, Владимир щелкнул и промотал ленту, но изображение на
экране не изменилось. Раздосадованный, он выключил видеомагнитофон и
подошел к окну. Немного постоял, отдернул занавески. Деревья за окном тихо
кивали ему ветвями.
++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++
Это не мое, но надеюсь вам понравится)))

— Ли, – окликивают меня.
Я останавливаюсь, но поворачиваться не хочу. Знаю, это Он окликнул меня, но зачем?
Стою. Молчу. Жду, что Он скажет.
— Дура ты, Ли… дура… Ты закрываешься в себе, но для чего? Кому это надо? Да никому…. А ты дура…
Молчу.
— Вот ты даже ответить не можешь. Ты все терпишь, все скрываешь в себе. Тебя нет,… ты не жи-вешь!!! Ты,… ты…мне все равно, есть ты или нет…. От этого мне не холодно не жарко. Даже если ты сей-час уйдешь, мне буде все равно… Ты не понимаешь – ведь всем все равно, никто тебя не видит. Хоть раз в жизни выгляни из своего мира, окунись в реальность, не боясь испачкаться. Дура,… ты дура, которой нет.
Слёзы. Сжимаю руки в кулак, и ногти разрывают плоть, и кровь ярко красными каплями падает на белый снег. Его слова ранят меня сильнее удара меча. Они не трогают тело, зато рвут душу.
«Терпи. Надо быть терпеливой. Он прав. Черт!!! Как Он прав. И как жестока эта правда. Но…»
— Зачем?
Молчание.
— Зачем ты остановил меня?
И вновь молчание.
— Если тебе все равно, кто я, что я и живу ли я вообще…. Зачем тогда останавливать?
Молчание.
— Ну вот. Хм…. Теперь пришло твое время молчать. Прости, Ди… то есть Дима, но я не могу и не хочу ничего менять.
Молчание.
Я иду дальше, печатая каждый след, сдерживая себя – только бы не сорваться и не побежать. О, Гос-поди, как же это трудно и как больно. Но я должна терпеть.
Я иду туда, где меня никто не увидит, где я буду одна.
Сажусь в такси, прошу отвезти меня загород. Таксист задает слишком много вопросов, на которые я не хочу отвечать. Я достаю из кармана пятисотку, даю ему.
— Езжай просто за город в любом направлении, я скажу, где остановиться. А деньги все тебе… бе-ри.
Он смотрит на измазанный в крови край пятисотки, потом на мои руки. Я раскрываю кулаки, показы-вая ему свои ладони, пытаюсь изобразить не винную улыбку – мол случайно, с кем не бывает. Теперь он все понял. Кладет деньги в карман, и я сажусь в машину рядом с ним.
За окном пролетаю машины, дома сменяются деревьями, полями, лесами. В голове ни единой мысли, только слова, – его слова: «…мне все равно, есть ты или нет…. От этого мне не холодно не жарко. Даже ес-ли ты сейчас уйдешь, мне буде все равно… ты дура, которой нет…»
Я закрываю глаза и погружаюсь во тьму.
— Вот мой мир, Ди, – шепчу я. – Мир тишины, спокойствия и ночи. Тебе не понять, как он прекра-сен. Тебе не понять, почему спряталась, зачем сокрылась в этой темноте. Ты не знаешь, что значит быть по настоящему одинокой. Тебе не понять, Ди,…никогда…
Не открывая глаз, прошу водителя остановиться. Вы хожу и закрываю дверь. Таксист тоже вышел из машины.
— Может, я подожду тебя здесь, – спрашивает он.
— Как хочешь, – отвечаю я, не глядя на него.
Иду к входу на кладбище (да, вот так закрытыми я остановила машину возле кладбища). Такси сле-дом за мной въезжает в ворота и останавливается возле церквушки, в которую вхожу я. Покупаю свечку и ставлю её за упокой, но кого…?
— Ты сказал: меня нет. Что ж пусть будет так.
Крещусь и выхожу на улицу. Я иду в сторону могил, такси стоит на месте…спасибо.
Дорога густо заметена снегом – здесь сегодня никого не было. Падаю лицом в снег. Лежу. Перевора-чиваюсь на спину.
Небо, …как ты прекрасно в своем одиночестве…
Улыбаюсь.
— А ты, Небо, будешь помнить меня? Тебе, наверное, тоже все равно, кто я? Зачем живу? Мы с то-бой настолько разные, насколько и похожи. Ха, возможно я – это ты.
Холодно.
Поднимаюсь. Радуюсь, что боль прошла, оставив только холод и пустоту. Но мне все равно.
Не отряхиваясь, иду назад. Таксист стоит возле машины, курит. Он не знает меня, но рад, что я вер-нулась. Помогает мне отряхнуться. Садимся вместе в машину, и я говорю свой адрес. Теперь машина везет меня домой.
Таксисту тоже нет никакого дела до меня, и все-таки не желал моей смерти, надеялся, что я вернусь и не наделаю глупостей. Странно…
Не заметно подъезжаем к моему дому, к моему подъезду. Я выхожу из машины, но, прежде чем хлоп-нуть дверью, снимаю с шеи золотую цепочку с подвеской в виде подковки и протягиваю ему. Он ничего не понимает, отказывается.
— Возьми, пожалуйста. Мне это не принесло счастья, он не для меня. Только, прежде чем надеть его отнеси в церковь, освяти его. Они освятят, только скажи им, что это тебе дала Лилит, - улыбаюсь, закрываю дверцу и исчезаю в сумраке подъезда.
Я точно знаю, что таксист сейчас едет в церковь и, уверена, ему освятят этот мой подарок. Хм…

Вчера еще был снег...
Вчера еще были надежды...
Вчера я еще умела летать...
Вчера еще что-то было...
============================

Я видела твою надпись на стекле автобуса, но букв не разобрала...зато почувствовала тоску и мне захотелось жить...Жить так будто до этого я и не жила вовсе...и ничего того что окружает меня до сих пор никогда и не было...Но это оказалось не возможным, и моё сердце сжала грусть...Одиночество опустила на мои плечи свою шаль...А неизвестность прошептала:"Ты ничего невидишь дальше своего носа..."

Ответь: чему ты удивляешься больше всего в жизни? Тому, что люди не хотят тебя понять? Тому, что ты живёшь, несмотря на то, что все законы физики говорят, что этого нет? А, может быть, тому, что на свете для тебя существует Счастье и понимание его сути как пока скрытой от физики тайны Жизни?

Для кого я живу, пишу, чувствую боль? Ради чего отрываю от себя куски делю между всеми этими людьми, которых зову друзьями? За что душа томится в моем теле, словно в клетке? Она рвется на волю, к свободе...
Этот поток роящихся жужащих мыслей... он сводит меня с ума...
Боже, заглуши этот шум людской боли и тоски...
Я требую тишину...
я прошу тишину...
я умоляю дайте мне тишину... оставьте мне моё одиночество...
It's my life....

Глаза: - Видим пивную точку.
Мозг: - Hоги поворачиваем.
Hоги; - А у нас шнурок развязался.
Рот: - Мне парочку пожалуйста.
Глаза: - Пиво мутное гадость.
Мозг: - Hичего желудок разберется.
Прямая кишка: - Ага разбираться опять через меня будете.
Мозг: - Тебе не привыкать.
Желудок: - 0й хорошо-то как.
Рот: - Ещe: парочку.
Руки: - Тухни денег нет.
Мозг; - А мне по кайфу.
Мочевой пузырь; - Вот так всегда верхам по кайфу а низам вкалывать.
Желудок: - Петь охота.
Рот: - Я тте спою.
Почки: (глубоко дышат)
Мочевой пузырь: - Ой не могу.
Мозг: - Эй ноги помогите пузырю. Правая поднялась опустилась. Левая поднялась опустилась. Раз два раз два...
Hоги: - Блин шнурок развязался.
Мозг: - Уломали. Туловище нагибаемся.
Вестибулярный аппарат: - Отключаюсь.
Желудок: - Щас спою.
Мозг: - Туловище отставить.
Вестибулярный аппарат: - Включаюсь.
Желудок: - Всe равно спою.
Мочевой пузырь: - Или сейчас или никогда.
Мозг: - Вас понял. Hоги вперед за угол.
Hоги: - А у нас шнурок развязался.
Мозг: - Я же сказал за угол.
Вестибулярный аппарат: - Бывааали дни весeлые...
Глаза: - К какому углу?
Мозг: - К ближайшему.
Правый глаз: - К правому.
Левый глаз: - К левому.
Hоги: - А мы на шнурок наступили.
Шишка на лбу: - Здорово мужики.
Мочевой пузырь: - Быстрей быстрей.
Hоги: - Раз два раз два...
Мочевой пузырь: - Уффф!
Рот: - Ещe: парочку.
Шишка на лбу: - Правильно, я себе братика хочу.
Мозг: - Глохни синяк безмозглый.
Шишка: - Я гематома, это ты - синяк.
Почки: - Hадоело отключаемся.
Правый глаз: - Ой какая девушка идет.
Левый: - Где?
Позвоночник: - Спинным мозгом чую - блондинка!
Глаза: - Впереди столб.
Голова: - Бум!
Глаза: - Ой какие звeздочки.
Мозг: - Сам вижу. Беру управление на себя.
Позвоночник: - 5.4.3.2.1 поехали!
Рот: Земля в иллюминаторе...

....................

Я ничего никогда не учу, полагаясь лишь на то что я понимаю этот предмет... Вот и этот экзамен не учила, но я его и не понимала... Полный провал, такова моя награда за мою самоуверенность... Ладно пересдам Это не проблема...
Но я видела как люди унижаются ради тройки, лишь бы не пересдача... И тогда я забыла про свой провал и выбежала из аудитории (лишь бы не расхохататься прямо на глазах у тех, кто вымаливает тройку)
как мне хорошо...
Настроение:
в колонках звучит группа Кино "Пачка сигарет"

год... прошёл год как я расталась с Ним, тогда почему думаю о Нём... Почему, когда мне скучно или хочется плакать, я падаю на диван и сжимаю ту большую мышь, что Он подарил мне в то, последнее день рождение, перед тем как мы растались? Почему, каждый раз идя по улице, я взглядом ищу Его в толпе людей? Почему видя Его в далеке, мне хочется подойти к Нему? Почему сердце сжимается, когда я вижу на лице Его грусть и печаль? Почему я тогда год назад наговорила Ему кучу глупостей? Почему я..... Я - дура!!!
Я ищу Его в глазах других и не нахожу... Я хочу Его вернуть, но не могу... Моя гордость, моя свобода - они держат меня... У меня нет сил с ними бороться...
-------------------------------------
Настроение:
в колонках звучит группа любе "Позови меня тихо по имени"

Мы все куда-то бежим, торопимся. И время бежит рядом с нами, но мы его не заме-чаем. Разве это жизнь?……… Нет, это пародия на жизнь.
Нам всем хочется в жизни чуда. Но разве это возможно?……… Снова - нет.
Тогда чего МЫ ждем? Куда спешим? Чего жаждем?
Мы слишком широко шагаем и в этом наша проблема - "Мы ничего и никого не за-мечаем, кроме "себя любимых"".
…но однажды мы натыкаемся на нечто нам совершенно не понятное, и тогда мы ос-танавливаемся. А время, словно ветер, теребит наши волосы. Да, в эти минуты можем увидеть время, но…
…нечто не понятное нас интересует больше чем время. Это "не понятное" - может быть обыкновенной тетрадкой, но если в ней чья-то жизнь…
…она становится ещё интересней. Чужая жизнь нас всегда забавляет: "Смешно!!! Он (она) жил(а)? Как смешно они выглядят?! …такой была мода?"
Мы открываем чью-то тетрадь и читаем чью-то жизнь, которая заставляет нас впер-вые задуматься. "МЫ ТАКИЕ ЖЕ, НО ИЗ ДРУГОГО ВРЕМЕНИ"…
…но его жизнь нам нравится больше. Его жизнь всегда интересней нашей.
И вот тогда мы проникаем в написанную кем-то другую жизнь и живем там… не долго, но интересно.

Иногда мне кажется, что я стою перед закрытой дверью и смотрю на мир через замочную скважину. И тогда время начинает двигаться медленее, как толстая неповоротливая гусеница, неспешащая становиться бабочкой. В такие минуты я стараюсь заглянуть в глаза прохожих, заглянуть в их душу, понять, что они думают, что их беспокоит, узнать их желания.

Бывает я задаю себе вопрос, а насколько честны чувства и эмоции того или иного человека?... насколько честна я, строя гримасы на лице?...

... все проходит... все забывается, когда я открываю дверь и сливаюсь с толпой людей... но я все вспомню, когда дверь вновь закроется...

.......

Не смотри на меня - я стесняюсь.
И скрываю я душу свою,
Чтобы бы ты не увидел на сколько
Я тебя не на вижу. Но жду,
Что прийдешь ты и скажешь:
"Спасибо за твою бодроту чистоту".
Я, наверное скоро погибну,
Но тебя я забыть не смогу.

Разрушить гораздо проще, чем создать. Но созидание - это как раз тот процесс, ради которого ты появился на свет. Помни это, ребенок, только что появившийся на свет.

Мы перестаем жить, когда начинаем вязнуть в жизни...

Когда мы рождаемся, мы обретаем личность для того, чтобы научиться терять эту личность в потоке жизни.

Если жизнь - это вызов людям, то почему бы людям не быть вызовом жизни?...

Физики все эзотерики. Как только они доходят до понимания атома, до них доходит, что все мы - не твердые тела, а всего лишь мякиши из крошек...

Сексуальная энергия - мощнейший поток, который срывает клапаны духовного роста.

Смешно и глупо быть кем-то, чтобы быть с кем-то. Лучше быть собой, чтобы быть с собой.

Мне кажется, что большинство воплей и стонов об одиночестве - боль рвущегося наружу нерастраченного тепла, любви и нежности.

Когда я поняла, что моя жизнь была эгоцентрированной, даже когда я любила мир, я видела себя в его центре. как только я поняла это, я тут же вышла из этого центра, и вдруг мир стал таким объемным... таким многогранным, таким значимым, все в нем... каждая мелочь...

Нельзя строить себе церковок, потому что их всегда взрывают.

Наш мир страдает от низкой коммуникативности. Мне кажется, лучший способ коммуницировать - взаимодействовать - это обмениваться энергиями всеми возможными и приемлемыми друг для друга способами. Например, делать друг другу подарки.

Работу, на которой тупеешь, надо менять как любовника, с которым плохо.

Интимная близость без духовной близости создает иллюзию тотальной близости, которой так хочется, особенно, когда ее не хватает в организме. А потом начинаются рефлексии, мечтания и подростковый дебилизм в совокупности со вполне половозрелыми женскими мучениями.

Красив тот, кто сам считает себя красивым, кто соглашается со своей красотой, кто позволяет себе быть красивым...

Чтение стихов хорошего поэта - волшебное путешествие в его душу.

Фантазия - это смелость воображения.

Гений слишком занят для того, чтобы осознавать свою гениальность.

Я шла по заснеженной дорожке мимо "пушистых" особнячков, вспоминая, как полтора года назад я ходила по этим дорожкам жарким июлем, выгуливая вместе с Юсефом его очаровательного рыжего сеттера. Сеттер все время норовил убежать, но Юс внимательно следил за бестией и смущался от моих слов о любви.

Он не любил меня. Судьбе было угодно свести нас через две недели после того, как его девушка на его глазах погибла в автомобильной катастрофе, когда машина взорвалась, а он вытаскивал ее и вез в больницу, а когда привез, ему сказали, что привез труп…. Ну, разве это важно?

Важно было то, что он не любил меня. Не мог полюбить. Может быть, тому были и другие причины, это не имело значения. Был факт.

А я его любила. Такой любовью, которую не доводилось мне испытывать раньше. Я повстречала его в тот момент своей жизни, когда мой дух был силен, я приближалась к Вселенной, говорила с природой и получала подарки. Это случилось 31 января 2001 года. Любовь захлестнула меня волной и утащила… но не на дно, а на вершину. Таких ощущений я не испытывала никогда. Он был со мной постоянно. Он как солнце освещал мне путь, незримо сопровождал меня в делах. Он давал мне силы… Точнее, это, конечно, моя любовь давала мне силы… Мы иногда встречались…

Его существо полностью вошло в меня, заполнило все трещинки и пространства, как густой горчичный мед, я видела все его "острые углы", но восприятие сознанием не мешало моему духу воспринимать его также и духовно. Это восприятие пронизало мою любовь удивительным осознающим началом, невероятно, незнакомо доселе окрасив переживания и ощущения в золотые цвета.

Это был путь… Я несла свою любовь как маленького цыпленка через густой лес, я принимала, смирялась, умирала, возрождалась, принимала полностью - как могла. Наверное, так я не любила никого и никогда…

Я любила с детства… Разными любовями… Может быть, их теперь довольно сложно назвать этим словом, так как до того, как я не встретила Юсефа, я не знала, что это такое… Теперь, познав ЭТО, осознав, что тогда, когда я была влюблена в 10, в 14, в 17, в 23 и называла это Любовью, я не знала, что такое на самом деле ЛЮБОВЬ, я понимаю также четко, что даже сейчас, в 30, познав это чувство, этот удивительный подарок - то, что я ощущала к Юсефу, я и сейчас сомневаюсь - а вдруг я все еще не знаю, что такое любовь. Если не знала, что это тогда, ДО, быть может, то, что было к Юсу - это тоже всего лишь шаг на пути познания ЛЮБВИ?

…Но я продолжаю называть все мои чувства к мужчинам Любовью. Наверное, Любовь, как и личность, растет и взрослеет вместе с нами. Я помню всех тех, кого я любила. Все они останутся в моей душе - мягкими пушистыми комочками… Некоторые очень далеки, другие ближе и теплей… Но они все - во мне. И останутся во мне навсегда.

С тех пор, как в моей жизни был Юс, практически каждый мой мужчина остался в моем сердце. Исключения составили двое. Один - которого пришлось вырвать из сердца во избежание острой боли, которой я не могла избежать из-за отсутствия достаточного количества сил, чтобы справиться с этой болью. Другим оказался человек, который просто недостоин того, чтобы оставаться в моем (и в чьем-нибудь другом) сердце.

Я бы хотела перечислить все имена… Но зачем. Они мои, они живут во мне. И будут жить в моем сердце всегда.

«ПШЕКРУЙ»
Мысли людей великих, средних и песика Фафика
«Hе всегда то, что торчит над водой, бывает лебедем. (Али Бен Марабут)»

ну вот я здесь....