Ещё утром я поняла, что нужно что-то делать. Антология мировой философии предательски быстро закончилась, посылка с Озона придет в лучшем случае через три дня (вот тогда-то я и устрою оргию), а беспокойный мозг требует пищи.
По дороге с работы зашла в магазин и неожиданно для себя купила книжку Зеланда. Это тот самый дяденька, который сидит на границе психологии с эзотерикой и рассказывает про трансерфинг реальности. Мои с ним отношения начались давно, но каждый раз бесславно обрывались. Пару раз я листала его книжки в разных гостях, однажды даже было начала читать в Интернете, но быстро поняла, что чтение с экрана больших текстов -- удовольствие сомнительное. Ну и вообще, мне, чтобы проникнуться, надо книжкой пошуршать, уснуть с ней пару раз, карандашных заметок на полях начирикать. Я же не могу прочитанное не прокомментировать, я ж у нас всех умнее, и Пастернака перепастерначу, кто бы сомневался.
Прочитала первые три главы. Теперь сижу и ржу, аки пьяная лошадь. Потому что мне уже и там уши Фрая мерещатся. Фрая, который Макс, а не Стивен.
Если это разновидность безумия, то, надо отдать должное, весьма приятная.

Я таки добила наконец четвертый, последний том "Антологии мировой философии". Книжечки, между прочим, не хухры-мухры, 1969 года издания -- то есть, почти в два раза меня старше, и, надо полагать, умнее.
Не знаю, познала ли я в процессе чтения истину, но у меня полное ощущение, что истина познала меня. Я бы даже сказала, что истина меня как-то очень от души поимела.
Можете смеяться, но приход внутреннего понимания некоторых вещей -- это очень телесное переживание. Потому, наверное, словами приход этого понимания можно спровоцировать, но описать словами итоговое внутреннее состояние кажется мне практически невозможным, разве что через какие-нибудь уж очень изощренные метафоры.
Ну да бог-то с ним со всем. На данный момент главная мудрость в том, чтобы отправляться баиньки, а не про метафоры гундеть в темноте.

Весь вечер медитирую на новенький оранжевый чайник.
Это душеполезное занятие почему-то навело меня на мысль, что теперь мне необходим оранжевый шарф. Почему именно оранжевый и с какой стати непременно шарф -- неведомо. Но идея хороша. Отличный способ дешево и сердито разбавить демонически черные одежды попугайским шарфиком крупной вязки и длиной метра под два. Все равно рожей я не вышла, демон из меня никудышный, а избыток черных красок до добра может кого и доводит, но не всех и без гарантии.
Жаль, у меня пока не хватает эксцентричности прилюдно курить трубку: этим делом я занимаюсь исключительно в одиночестве и только под покровом ночи. Думается, что в черных одеждах, оранжевом шарфе и с трубкой я стала бы вообще ослепительно прекрасна. Главное, чтоб меня в этом виде как-нибудь маменька не застукала, не выдержит ведь материнское сердце такого ужаса-ужаса.

Я так часто и упорно обвиняла себя в географическом кретинизме, что в конце концов сама себе поверила. Ну, почти.
А меж тем, я лукавила -- не совсем завиралась, но. Но. Кретинизм-то есть, и вполне себе географический, но дело в том, что он при этом приходящий и избирательный. Я категорически не могу найти ни одно государственное учреждение, не изучив дюжину раз карту. Да и карты, честно говоря, не всегда помогают: все равно периодически плутаю так, будто леший водит и глумится. Я часто не могу с первого раза найти даже место без андроидов серии "Чиновник Обыкновенный", про которое не знаю наверняка, стоит ли мне там появляться. Зато если мне куда-то действительно надо (читай -- "на самом деле хочу туда попасть"), то иду уверенно, как миленькая иду в искомое место, безо всяких там GPRS, карт и подсказок прохожих. Даже если желанный пункт находится в жопе мира, на кудыкиной горе или в лабиринте Минотавра, меня это не только не останавливает, но и не смущает ничуть -- дойду с первой попытки, расшугав по углам Минотавров.
Получается, я такое хитро устроенное существо, которое приспособлено только для того, что мне интересно и приятно. Для всех прочих занятий мне делалку не прикрутили, не виноватая я. В сущности, если все время это про себя помнить, то это не так уж плохо. А временами так и вообще охрененно круто.

Я наконец поняла, чего мне так не хватало, что мешало стать моей жизни воистину прекрасной. Более того, я не только поняла, но и смогла исправить этот чудовищный недостаток.
Я пошла в магазин и купила там электрический чайник. Оранжевенький, как апельсин.
Поставлю его у себя в комнате, принесу туда же канистру с водой, освобожу полочку для чайно-кофейной дребедени -- и наступит гармония. Ибо мне не придется больше шастать ночами в темную кухню, чтобы заварить еще одну чашечку чего-нибудь.
Чайник будет ночами урчать мне и фыркать, как разумное существо: иногда, когда урчит, нежное, а когда фырчит -- язвительное. И с этих пор жизнь моя станет легкой и радостной.

Жизнь, жизнь

I

Предчувствиям не верю и примет
Я не боюсь. Ни клеветы, ни яда
Я не бегу. На свете смерти нет.
Бессмертны все. Бессмертно все. Не надо
Бояться смерти ни в семнадцать лет,
Ни в семьдесят. Есть только явь и свет,
Ни тьмы, ни смерти нет на этом свете.
Мы все уже на берегу морском,
И я из тех, кто выбирает сети,
Когда идет бессмертье косяком.
Читать далее...

То, что многим кажется снобизмом, есть на самом деле не что иное, как желание сделать обитаемый мир вокруг себя пригодным для жизни. А в отсеве неприемлемых для себя вещей и людей, которые подобные вещи с собой несут, без фильтров и барьеров не обойтись. И тут уж не до обиженных и оскорбленных.

Опытным путем выяснила, что со мной нельзя оставлять пятилетних детей даже на полчаса. Совсем маленьких, которым еще мудро наплевать, что я там несу, -- можно. Совсем больших, которые уже в школе, -- тоже можно, я примерно представляю, о чем с ними разговаривать. Пятилетних же деток -- нельзя, потому что я не знаю, чем их, кроме сказок, развлекать -- а как раз сказок-то я никаких и не помню. Поскольку я не могу опозориться перед мелким человеческим детенышем, то придумываю на ходу нечто, отвечающее моим собственным представлениям о мире. А представления, как известно, у меня те еще.

В итоге бедное дитя сегодня утром услышало сказочку, сочиненную вашей покорной. Сказка вышла о сотворении мира (уже нехило, ага), про то, как Ангел Ах и Ангел Ух создавали прекрасный и удивительный мир. А потом пришел Ангел Ой и создал человека.
Вот хоть все бросай и садись писать книжку "Сказки для юных мизантропов", а после отыгрывай сцену про Гоголя, камин и второй том "Мертвых душ". Ибо нечего детей так сразу пугать, им еще жить и жить, через ужасы школы и прочих изумительных учреждений проходить, а тут я со своими тревожными историями. Нечего.

Это у Кастанеды сказано: когда приходит смерть - воин танцует перед ней свой последний танец. И этот танец так прекрасен, что смерть на какой-то небольшой срок отступает и просто смотрит.

Но и этот момент проходит.


... умру я, скорей всего, нескоро, лет через двадцать (хотя тут никогда не понять). Но я недавно понял, что я научился танцевать только для себя. Это очень непривычный для меня опыт, как круженье по кухне, когда есть только кухня и я (я всегда что-то себе представлял, я никогда не был в этот момент здесь и сейчас, сам с собой, наедине). То есть я вижу, конечно, лица людей, которых сейчас люблю, так или иначе, но они как в тумане, и они не смотрят на меня.
Никто не смотрит на меня.
Читать далее...

В музее Ван Гога в Амстердаме перед одной из картинок (кажется, это были "Ирисы") стоял человек лет тридцати-сорока, наделенный всеми внешними признаками хорошо зарабатывающего интеллектуала, и беззвучно рыдал, трясясь всем телом.
Черт, опять плохой пример, щас все вцепятся в Амстердам. Нет, он не был укуренный, или уторчанный иным способом. Да, я эксперт в этой области. Впрочем, думайте, что хотите, только не надо мне это рассказывать, пожалуйста, если вам не трудно.

Я очень хорошо понимаю, почему человек так себя вел. Хотя лично на меня ровно такое же состояние накатило перед другой картинкой. Я, впрочем, в музеях обычно не трясусь и не рыдаю, потому что у меня очень большой опыт экстатических состояний в публичных местах, поневоле пришлось выучиться сохранять внешнее спокойствие, жертвуя наслаждением ради безопасности. А человек, небось, первый раз так попал. Или второй, к примеру.
Читать далее...

Сегодня сказали, что с моей любовью к людям я могла бы стать идейным людоедом.
Я возмутилась -- дескать, категорически не жру что попало и всякую пакость в себя засовывать не стану.
Каннибализм совершенно для меня неприемлем не потому, что жалко и гуманизм, а потому, что противно и брезгливость.
И я ведь почти не шучу.

Поисковые запросы -- вещь смешная и познавательная. Иногда они могут менять взгляд на мир и людей.
Уже который раз у меня в дневнике то ищут пьяную Волочкову, то подозревают, что кто-то из Смешариков должен быть геем.
Вот скажите мне, почему, с какой стати вы на этот раз решили, что Лосяш -- гей?! Я понимаю, когда мужик с рогами присобачивает себе еще и пестрые крылья, заявляет, что он бабочка, и отправляется спать на дерево -- это действительно выглядит странно. Но почему нужно все сводить к сексу, когда у человека обыкновенный экзистенциальный кризис?..
Кроме того, я знаю, что у меня много недостатков. Но я точно не буду приводить к себе в дом всяких сомнительных блондинок, поить их своим собственным коньяком, а после фотографировать в компрометирующих ракурсах и выкладывать фото в Сеть. Смиритесь, я не стану этим заниматься.

Мужчину можно заводить в доме только в том случае, если точно знаешь, что у тебя хватит сил относиться к нему, как к слабоумному ребенку, -- нежно и терпеливо.
В иной ситуации затея обречена если не на полный провал, то определенно попортит много крови и нервных клеток.

Удивительное дело: сначала человек принимает ряд решений нижней половиной тела, а потом недоумевает, почему это у него, бедного-несчастного, в жизни все настолько через задницу. Это раз.

Меня раздражают люди, на полном серьезе говорящие "У меня творческая работа". Всем почему-то нравится называть свою работу творческой: и мальчику, раскладывающему товар по полкам в супермаркете, и девочке, пишущей тексты по шаблону для сайта информационного агенства. Творцы, черт подери. Их тьмы, и творят они такое, что волосы дыбом. Это два.

По телевизору увидела прелестную передачу. В абсолютно темную комнату входят два незнакомых разнополых человека, там они общаются и ощупывают друг друга. Кажется, это проделывается для того, чтобы выяснить, подходят ли они друг другу. Более всего прочего меня изумляет, что люди добровольно соглашаются принимать в этом участие. Хотя для меня непостижимо, какого рода удовольствие можно получить от того, что неизвестный мужик, которого ты ни разу в жизни не видела, будет щупать тебя на глазах у изумленной публики. Уверена, кстати, что люди, создавшие эту передачу, тоже называют свою работу творческой. Уж сотворили так сотворили, тут сложно не согласиться. Это было три.

Продолжать я, собственно, могу бесконечно. Но на сегодня аргументов в пользу того, что к себе и людям надо быть строже, а отнюдь не добрее, и так достаточно.

Все же китайцы что-то добавляют в свои чаи. Что-то очень правильное добавляют.
Сижу тут, употребив утреннюю порцию бирюзового чая, с монитором кокетничаю так, что вот еще чуть сильнее -- и будет неприлично. Вся из себя довольное воплощение гармонии. Еще немного, и я начну мурлыкать и когти от полноты ощущений о дверной косяк точить. Как там было?.. "Еще одна такая неделя -- и я стану бессмертным. Но слабоумным". Мур.

Те, кого я люблю, никогда не умрут.
Так иногда бывает. Живет человек, ты любишь его, но не видишь его и не слышишь -- день, два, три. На четвертый день ты просыпаешься с тревогой. И не можешь успокоиться, пока не узнаешь от общих знакомых, или из ЖЖ, или из телевизора -- что жив, здоров, здесь, пусть и не с тобой, но с кем-то и почти счастлив.
И все в порядке: ребенок, семья, работа в сомненьях, но она есть и будет, и нужна, даже если ты иногда в неё не веришь.
Наверное, это и есть счастье: знать, что твои любимые есть и все у них нормально, как у людей. А то, что им иногда, как и тебе, хочется иногда удавиться -- это нормально. Потому что если человеку ни разу не хотелось удавиться, то он одноклеточен, не просто примитивен, а примитивен преступно.

Наплевав на людские бытовые пятничные хлопоты, за окном ярится и воет метель. Безо всяких там метафор -- завывает в голос, крутит снежные вихри, хоронит под снегом город.
И все это вызывает у меня бешеный восторг. Жаль только, что зимой не бывает грома и молний, для пущих спецэффектов. А то бы можно было открывать шампанское и праздновать долгожданное начало конца.
Почему-то ничто не вдохновляет меня сильнее, чем смутное ощущение и сладкое подозрение, что пиздец всему и вся уже близок. Дескать, финита ля, вот он -- стремительный крах человеческой цивилизации на этом шарике, все могут быть свободны до следующего Большого Взрыва.

Перепутать Вудхауза с Вудманом -- это надо было умудриться.
А все потому что спать по ночам следует, а не глупостями заниматься.

И Бог бы с ними, с двумя хвостами, но лисья тема меня не отпускает.
То Макс Фрай с историей про Лонли-Локли и лисенка будоражил воображение, то я ходила пришибленная Воденниковым с его небольшой поэмой "Небесная лиса улетает в небеса", то теперь вот чего нашла:

И некое иное существо
Вселилось в Вас без видимых усилий.
Когда Вы это все произносили,
Я ждал подвоха, только и всего.
Теперь, чуть меньше вечности спустя,
Я умер, и успел к тому привыкнуть.
Ну, а тогда... Тогда хотелось крикнуть:
“На Вас лица нет, милое дитя!”
Нет, Вы здоровы. Это я больной,
И при плохой игре плохая мина.
Мой Лис опять пригрелся у камина,
И как всегда, смеется надо мной.
Я, как ни странно, в этот раз молчал,
Я в этот раз молчал, Вы говорили,
И очень странно голос Ваш звучал -
Все как бы мне, но на моей могиле.

(с) Григорий Перель

Моя столь очевидная агрессия по отношению к чужой слабости объясняется очень просто. Не от чужой я слабости бешусь, а от своей собственной. Потому бешусь, что мне невольно подсовывают иногда искаженные, а иногда и не очень искаженные отражения себя самой в самые неприглядные моменты. Потому зверею, что Внутренний Мудак кажется почти бессмертным, не удавить его никак, не отравить, не забить ногами, -- а он постоянно уговаривает то плач Ярославны устроить, то страдальчески сопли по лицу размазывать, то завираться беспомощно-эгоистичным "ах, не могу я без тебя!", то еще что-нибудь мерзкое.
С ним, с Мудаком Внутренним, бывает очень страшно бороться. А гнев, как известно, сильнее страха, потому злиться мне и проще, и приятней.
Как бы там ни было, одно, на собственной шкуре прочувствованное, я знаю наверняка. Человек, не способный на внутреннюю самостоятельность, не готовый к абсолютной автономности ото всех, не представляет, не может представлять действительную ценность, с ним не может произойти ничего по-настоящему важного, он никогда не сделает ничего на самом деле интересного.
Что делать? Я знаю -- что делать, представляю -- как делать, и более всего прочего я уверена в том, что дорога эта длинна, но не бесконечна.