Допустим, поле. Пшеничное поле, объективно небольшое совсем, этакой полоской между дачным посёлком и болотом. Весной-летом по нему иногда проезжал трактор, разбрасывая минеральные удобрения — розоватые твёрдые комочки, очень странные на ощупь: вроде и жирные, но не липкие, хотя всё равно на руках от них оставалось какое-то крайне неприятное ощущение, как от слизи или липкой грязи.
Я любил смотреть на переход от поля к дороге — к краю поля пшеница редела-редела, и колоски были уже совсем чахоточные, потом полоса грубой комковатой грязи, потом грунтовая дорога, с глубокими колеями; по ней прикольно было ехать на велосипеде после дождя — по твёрдой полосе между колеями, интересно удерживать строгий курс, держаться ровно середины, даже и подскакивая на буграх; по колее же тоже было прикольно проехаться после дождя, на скорости, рассеивая вокруг себя фонтаны грязных брызг; а если повезёт, в наполненной водой колее можно было наехать на какой-нибудь сук или камень, не видный под водой, и потерпеть смачное грязекрушение.
Вообще, был один достаточно идиотский случай на эту тему. Как-то раз, проезжая через огромную лужу, я то ли не удержался, то ли что — в общем, промочил ногу, даже и не сильно. Но как-то меня это взбесило, что я спрыгнул, и нарошно, в носках и сандалиях, протопал по самому глубокому месту. В этом был какой-то своеобразный протест, что ли, или обычная ярость отсутствия контроля, когда, напортачив по-мелкому, злишься и на дело, и на себя, и яростно разрушаешь всё работу. В тот момент, я яростно нарушил табу (и воспитанное, и природное, естественное) на тему того, что в лужах валяться нельзя — не помню точно, но, возможно, я даже в ней целиком извалялся, благо никто этого видеть мог — здоровый умный второклассник, октябрёнок, почти отличник, в ярости, купается в огромной луже на окраине дачного посёлка. Пиздец картина, да.
Сейчас-то я понимаю, что причиной было не столько стремление выразить ярость (в конце концов, в деревне грязь, это повсеместное дело, и не было смысла так на неё гневаться) — но важнее был сам принцип нарушения табу, сознательного нарушения запрета.
Причём мотив здесь не столько своеволие по принципу "назло маме съем лягуху", сколько, наверное, удовлетворение собственного познавательного интереса — "вот запрещать-то запрещают, да и сам я не хочу, но как же,
как оно чувствуется, когда ты валяешься в луже?". Скажу по секрету — чувствуется оно весьма по-идиотски. Потому что во-первых, если день не жаркий, ты быстро начинаешь замерзать; во-вторых, на велосипеде в таком виде уже особо не покатаешься, ибо от ветра холодно; и поверх всего этого вдруг
внезапно вспоминаешь, что за такое непосредственное естествоиспытательство также полагаются самые что ни на есть непосредственные и естественные пиздюли от тяжёлой на руку бабушки. Итого, три-ноль в пользу мироздания, тем более что стандартной отмазки "наука требует жертв" ты пока ещё просто не знаешь — а всё оттого что чуток промахнулся, чуток недорассчитал равновесие, и проигнорировал безусловное природное знание любого деревенского пацана, что старая лужа, это всегда, блядь, скользкое дно.
Примечательно ещё то, что в то время меня почему-то совершенно не трогал вопрос совести. Меня совершенно не волновало, что бабушка руками стирала всё это моё шмотьё, и хоть это были всего лишь мелкие шорты и лёгкая рубашка, это был всё-таки чужой труд. Вообще, в детстве я был абсолютно бессовестным ребёнком, что, в общем-то, странно, потому что впоследствии совесть во мне всё-таки проснулась, несмотря на абсолютно свободное воспитание (можно сказать, отсутствие воспитания как такового) — очевидно, понятие совести то ли настолько встроено в культурный контекст, что проявляется само по себе — а может, советская школа постаралась; но это было уже впоследствии, конечно.
* * *
Написано просто так, очень давно, долгое время висело в окошке недописанным, потому что непонятно, зачем это нужно. Но, пусть будет, чё.
Breadseed. 
