Без заголовка |
|
|
|
Без заголовка |
|
|
Без заголовка |
Серия сообщений "Мистика":
Часть 1 - В чём сила фотографий ?
Часть 2 - ЗАГАДКИ ЗНАМЕНИТЫХ КАРТИН. НЕОБЪЯСНИМО, НО ФАКТ.
...
Часть 19 - Тайна сглаза и порчи заключена в ДНК
Часть 20 - Волшебное зеркало Челлини
Часть 21 - Мистический Санкт-Петербург. Исаакиевский собор.
Часть 22 - Неразгаданная тайна "Башни Грифонов" в Санкт-Петербурге
Часть 23 - ЗАГАДКИ ШАРТРСКОГО СОБОРА
...
Часть 36 - Загадка лондонского Тауэра, или Удостоверение призрачной личности
Часть 37 - Черная пани Несвижского замка
Часть 38 - ЧЁРТОВ МОСТ...
Серия сообщений "Санкт-Петербуог":
Часть 1 - Интересные легенды и мистика Санкт-Петербурга. Литейный мост.
Часть 2 - ИНТЕРЕСНЫЕ ЛЕГЕНДЫ И МИСТИКА САНКТ-ПЕТЕРБУРГА (Обводный канал)
...
Часть 4 - Крестовый Туз - Это Питер ! (музыкальная открытка от Дмитрия Куприянова)
Часть 5 - ПРЕКРАСНЫЕ НОВОСТИ - ТЕПЕРЬ МОЖНО УВИДЕТЬ ВЕСЬ САНКТ-ПЕТЕРБУРГ ОNLINE!
Часть 6 - Мистический Санкт-Петербург. Исаакиевский собор.
Часть 7 - Неразгаданная тайна "Башни Грифонов" в Санкт-Петербурге
Часть 8 - С первой метелью тебя, Питер ! (наблюдения из окна)
Часть 9 - Легенды и байки Аничкова моста
|
|
Без заголовка |
|
|
Цитата сообщения Ирцейс
Без заголовка |
Цитата |
84 просмотров |
|
Видят ли кошки отражение в зеркалах?
Конечно, ведь глаза-то у них есть....
Но что же они там видят?
Читать далее
|
|
Комментарии (0) |
Цитата сообщения Ирцейс
Без заголовка |
Цитата |
|
64 просмотров |
|
Славянские легенды гласят, что после полуночи зеркала превращаются в своеобразные порталы, ведущие в потусторонний мир.
Читать далее
|
|
Комментарии (0) |
ПЕТР КЛОДТ. ЛЮБОВЬ, ПОХОЖАЯ НА СКАЗКУ. |
ПЕТР КЛОДТ. ЛЮБОВЬ, ПОХОЖАЯ НА СКАЗКУ.
Фаддей Горецкий. Портрет скульптора Петра Карловича Клодта. 1850 г.
Счастливая заплатка бедного барона.
Эта история похожа на сказку. Да разве мало их случилось в туманном прекрасном городе на Неве? Молодой скульптор барон Петр Клодт, человек бедный, но благородный, полюбил вздорную богатую красавицу, а по нему вздыхала юная «замарашка»...
Уля без сил рухнула на старенький топчан. И как она выдержала сегодняшний день?! С утра Улю гоняли по лавкам — купи банты, ленты, кружева. Потом пришла портниха мадам де Саж, принесла подвенечное платье. Прибежала сестрица Катенька, и началась примерка. Мадам с полным ртом булавок суетилась вокруг. Мать Катеньки, Авдотья Афанасьевна, высокая, полноватая, властная, энергично давала советы. Но Катеньке все не нравилось. Она дулась и на портниху, и на мать. И все трое совсем замучили Улю.
Весь дом вверх дном: как же, младшая дочь известнейшего скульптора Ивана Петровича Мартоса готовится выйти замуж!
А. Г. Варнек Портрет дочерей скульптора Мартоса. Собрание И. С. Остроухова в Москве.
На свадьбу денег не пожалели: ведь Мартос — всевластный ректор Императорской академии художеств, автор всенародно любимого памятника Минину и Пожарскому в Москве на Красной площади. Правда, лучшие его дни прошли, он стал капризен и неровен характером. Сам теперь мало что создавал, больше критиковал других.
К поискам жениха для любимой дочки Иван Петрович подошел ответственно — искал человека почтенного, с достатком. Ведь 15-летняя Катенька в жизни мало понимала, зато привыкла жить на широкую ногу.
Однажды Мартос вызвал дочь в кабинет. Катенька вбежала и осеклась — в углу конфузливо переминался с ноги на ногу незнакомый мужчина невыразительной наружности, к тому же в годах. Иван Петрович крякнул и обратился к дочке:
— Вот, милейшая моя телятинка, — старый скульптор любил поесть и порой в ласковом обращении к дочке выказывал свои гастрономические пристрастия, — мой давний друг Василий Алексеевич Глинка, талантливый архитектор и достойный человек, просит твоей руки!
Катенька ахнула и выбежала из кабинета. В коридоре наткнулась на Улю — та вытирала разноцветный витраж — руки тряслись от напряжения — а ну как разобьешь ненароком?.. И тут Катенька врезалась прямо в нее. Уля пошатнулась и, чтоб удержаться, схватилась за витраж. Стекло упало и брызнуло осколками.
Дверь кабинета распахнулась, на пороге возник сердитый Мартос:
— Куда понеслась, Катерина?
Дочь шумно вздохнула и вдруг выпалила:
— Улька стекло разбила!
Иван Петрович взглянул на осколки и снова обратился к дочери:
— Я жду от тебя ответа!
Катенька открыла рот, но не смогла вымолвить ни слова. «Ведь этот Глинка старик. Ему уже 50!» — пронеслось в голове. Из гостиной появилась Авдотья Афанасьевна и зашептала дочери:
— Жених скопил 100 тысяч рублей — деньги громадные! — и все их обещал на тебя записать. Что тут раздумывать?
Катенька вздохнула и покорно опустила голову. Все вмиг повеселели.
— Шампанского неси! — крикнул Мартос жене и повернулся к ожидавшей наказания Уле. — Не дрожи, стекло бьется к счастью!
И вот теперь семья с ног сбилась — все к свадьбе готовятся.
Вечером, проводив портниху, хозяйка Авдотья Афанасьевна приказала позвать Улю:
— Что же ты, Улька, кружева перекрахмалила! И банты плохо отутюжила! Из-за тебя Катенька весь день пронервничала. Даже мадам де Саж удивилась: «Что это у вас девушка такая неумелая да нерасторопная?» А ведь ты, кажется, должна бы стараться! Забыла, что мы с Иваном Петровичем тебя, бедную родственницу, в дом из милости взяли?
Как забыть?! Уля, конечно, помнит. И вправду, умерла бы с голоду после смерти родителей, кабы не Мартосы. Но ведь и она все эти пять лет трудилась не покладая рук, стараясь угодить и сестрице Катеньке, и дяденьке Ивану Петровичу, и самой тетушке. А Авдотья Афанасьевна опять недовольна. Правда, Уля ее почти не слышит от усталости. Ей бы добраться до своей каморки под крышей, лечь на топчан и заснуть!..
...Свадьбу играли в конце мая 1830 года — как раз начинались белые ночи. Церковь Академии художеств, где пышно и торжественно венчались молодые, была украшена белоснежными цветами. Невеста сияла бриллиантами, как радужный цветочек. И то сказать — красавица, глаз не оторвать! Все в церкви только на нее и глядели. А один молодой человек смотрел дольше, вздыхал глубже.
— Это барон Клодт! — услышала Уля чей-то шепот. — Говорят, тоже в мадемуазель Мартос влюблен!
— Да у него же ни гроша! — ответил кто-то сердито. — Был военным, но со службы ушел. Теперь вольнослушатель в академии. Живет впроголодь в полуподвале на Выборгской стороне — все лошадок лепит. А кому они нужны?
Уля перевела глаза на барона: худой, изможденный, одет с той небрежностью, что бывает лишь от большой бедности. Но как он смотрит на Катеньку! Неотрывно, отчаянно. Да если б хоть раз кто так посмотрел на Улю, разве она пошла бы за другого? Да ни за какие капиталы!..
Наутро Катенька с новообретенным супругом приехала к родителям — попрощаться перед свадебной поездкой. Молодая жена куксилась, старик муж конфузливо вздыхал. Кажется, брачная ночь не слишком удалась...
Мартос вызвал зятя в кабинет, и через пять минут Глинка куда-то укатил. Катенька осталась с маменькой кофе пить. Спустя час молодожен объявился и, припав к ручке юной жены, положил перед ней сафьяновый футляр. Катенька открыла и вскрикнула: оттуда брызнул бриллиантовый свет! Колье с браслетом было тут же надето, и задобренная молодая кинулась на шею мужу. А в полдень Глинки отбыли в свадебное путешествие.
Когда волнение в доме улеглось, Уля тайком выскочила из дома. «Полуподвал на Выборгской!» — повторяла она, торопливо шагая по петербургским улицам.
Выборгская сторона — не для богатых, но то, что Уля увидела, заставило ее поежиться. Из подвалов и полуподвалов, которых сотни, несло гнильем и сыростью. Как тут отыскать нужный? Вон у раскрытого окна люди толпятся. Может, спросить? Уля подошла поближе. На окошке красовались раскрашенные фигурки восковых лошадей.
— Почем каурая? А та — пегая? — кричали покупатели. Уля ахнула: барон Клодт прямо из окна торговал своим товаром...
Люди волновались, переругивались, но, в конце концов, толпа схлынула, и Уля подобралась поближе. Лошадок после распродажи не сильно поубавилось... Клодт сидел хмурый. Через окно Уля увидела на столе кусок хлеба и селедочный хвост. Вот и вся еда, а судя по сегодняшней распродаже, больше пока не предвидится.
— Хотите, барышня, всех лошадок за гривенник? — устало спросил скульптор.
Но у Ули и гривенника-то нет.
— Лучше я вам рубашку починю! — вдруг предложила она. — Вон на локтях заплатки поставить надо!
— Это ерунда! — буркнул Клодт. — У меня вся жизнь в заплатках...
Девушка встрепенулась:
— А я вам счастливую заплатку поставлю! Клодт только рукой махнул:
— Валяйте! А я вам парочку лошадок отдам!
Вернувшись домой, Уля застала знакомую сцену: Мартос рассматривал работы учеников академии для отправки в императорскую канцелярию. Николай I требовал ежегодного отчета о трудах «питомцев искусств». И чтобы не ударить в грязь лицом, Иван Петрович всегда тщательно отбирал работы. Их приносили ему домой, он раскладывал картины и скульптурные эскизы по всей квартире и придирчиво осматривал.
— Дяденька Петр Иванович! — осмелев, брякнула Уля. — А работ господина Клодта здесь нет?
Мартос повернулся к ней и отрезал:
— А что хорошего ваш Клодт сделал? Нет, чтобы торжественную статую вылепить в классической или древнеримской манере — с выигрышными позами, благородными драпировками! Так он на лошадках помешался. Я ему говорю — это же все равно что игрушки детям лепить. А он твердит: «Лошади — благороднейшие создания, в их движениях — чистая красота». Вот и поговори с этаким чудаком! А туда же, просил руки Катеньки... Представляешь, Улька, этот нищий всерьез о любви говорил!
И махнув рукой, Мартос вышел.
Уля подбежала к окну, где стоял огромный ящик, почти доверху заполненный работами для отправки в канцелярию императора, разгребла свернутые холсты и положила на дно фигурки клодтовских коней. Под холстами Мартос их не найдет, а вдруг они понравятся императору? Тогда, может, будут у барона на обед не только селедочные хвосты...
Летом 1831 года в Петербург пожаловала ужасная гостья — холера. Мартосы отбыли на дачу, а через пару недель приехала Катенька — в испуге, но без слез. Оказалось, ее муж, архитектор Глинка, умер. Конечно, страшно и жалко, но чего ж горевать — все 100 тысяч теперь Катенькины.
Осторожно и боязливо она выложила свое богатство на стол перед матерью. Авдотья Афанасьевна бережно завернула пачки ассигнаций в чистое полотенце и убрала в сундук. Отдавать деньги в рост, как делали многие, Мартосы не решались...
Наконец эпидемия схлынула, Мартосы вернулись в Петербург, и, пока заново обустраивались, Уля, улучив момент, понеслась на Выборгскую улицу. Сердце стучало, как тяжелый молот, — вдруг Клодта унесла холера?
Но нет, слава Богу, лошадки по-прежнему стоят на окне, а в полуподвале горит фитилек! Забыв обо всех приличиях, Уля ринулась вниз по крутым ступенькам. Клодт, увидев ее, уже открывал дверь. И вот они говорят, говорят и не могут наговориться...
Уля узнала, что Петр Карлович Клодт фон Юргенсбург действительно барон и потомок древних вестфальских рыцарей.
В Курляндии у них был замок Юргенсбург, некогда пожалованный местным герцогом за смелость и верную службу. Позже один из предков Клодта перебрался в Россию, и семья давно уже обрусела. Однако верность и бесстрашие остались их фамильной чертой.
Отец Петра, генерал Карл Федорович Клодт, храбро сражался с Наполеоном, за что удостоился наград и особой почести — его портрет поместили в Галерее героев войны 1812 года в Зимнем дворце. После войны гордый генерал не снес оскорблений начальства и в одночасье умер.
Матушка, Елизавета Яковлевна Фрейгольд, добрейшая женщина, тоже вскоре скончалась. Так что Петру, как и сироте Уле, приходится самому пробиваться в жизни. По настоянию отца стал он артиллерийским офицером, но не лежит душа к военной муштре и здоровьем он слаб. Вот и вышел в отставку, теперь перебивается с хлеба на квас, зато учится любимому делу — непременно станет скульптором.
Рассказала и Уля о себе: что она – Иулиания Ивановна Спиридонова — круглая сирота. Но таким красивым и торжественным именем ее, конечно, никто не зовет. Улькой кличут — и тетенька Авдотья Афанасьевна, и дяденька Иван Петрович, и сестрица.
Петр подскочил как ужаленный:
— Так вы воспитанница Мартосов? И говорите, Катерина Ивановна снова свободна?
У бедной Ули даже сердце зашлось — таким сильным чувством озарилось его лицо...
Через несколько дней, преодолев сопротивление швейцара, Клодт вломился в дом Мартоса и рухнул на колени перед Авдотьей Афанасьевной:
— Вы одна можете устроить мое счастье! Уговорите мужа отдать за меня Катерину Ивановну! Вы же видите — жизнь быстротечна! А я Катеньку буду на руках носить!
Авдотья Афанасьевна аж поперхнулась:
— В уме ли вы, барон? Разве Катенька вам пара? Она же дочь академика и богата теперь, как принцесса. А у вас в кармане блоха на аркане да вошь на цепи! И перспектив никаких. Кто за вас пойдет? Разве бесприданница вроде нашей Ульки Спиридоновой? Вот к ней и сватайтесь. Ее отдадим!
Странно вздохнул молодой барон, и еще более странно передернулось его лицо.
— Отлично, добрейшая Авдотья Афанасьевна! — хладнокровно проговорил он, вставая с колен. — Коль отдаете, я возьму!
Свадьбу назначили через месяц. Мартос отнесся к событию на удивление серьезно, пригласил знатных гостей. Катенька идти на свадьбу отказалась, сославшись на то, что в трауре. Да и к чему ей чужие свадьбы? Этот бесчувственный барон после ее отказа должен сердечные раны залечивать, а он за Улькой, прислужницей, увиваться вздумал. Тот еще гусь оказался. Хорошо, что маменька ему отказала!
Улю привезли в церковь еле живую. Народу набилось под завязку. Все ждали жениха, гости перешептывались. Авдотья Афанасьевна хмыкала:
— Не придет он! Кому охота нищую брать?!
Вдруг церковный сторож крикнул:
— Тут какой-то оборванец на свадьбу рвется! Говорит, что жених...
— Впусти! — вздохнул Мартос.
Уля очнулась, вспыхнула, кинулась к Клодту:
— Петя! Что ж так долго?!
— Да вот, наряжался на свадьбу... — замялся Клодт. — Заплаты на обшлага ставил, да все одно криво...
Уля покраснела:
— Я уж подумала, не придешь... Опять к Катеньке свататься решил...
— Да вся моя любовь к вдовушке Глинке в одночасье, словно чулок с ноги, снялась! К чему мне избалованная дочка академика? Разве не видишь, Уленька, сколько у меня заплат? Твоей изнеженной сестрице век не залатать. Только ты справишься!...
Карл Брюллов Портрет баронессы И.И.Клодт, жены скульптора П.К.Клодта 1839 г.
Утро на следующий день после свадьбы выдалось ясным, праздничным. Уля выбежала из полуподвала и подставила лицо солнечным лучам. Вскоре вышел и Петр, виновато отводя глаза. В доме, как обычно, лишь селедочный хвост — вот и вся еда. Петр вздохнул: Уленька у Мартосов хоть из милости жила, но все же не голодала. По утрам чаи-кофеи распивала. А у него в подвале — только вода...
Тем временем молодая жена уже хлопотала по дому, окна открыла — свежий воздух впустить. Чего тут только нет — и рисунки, и муляжи лошадиных голов, с которых Петя своих коней срисовывает, даже скульптуры. Немного разобралась (главное — ничего не испортить!) и стала в комод свое приданое складывать. А там... Среди белья рубль серебряный сверкнул, потом другой, третий... Всего двенадцать целковых! На этот старинный обычай — класть в белье новобрачных серебро — Уля и не надеялась. Теперь можно в лавку сбегать — хоть чаю, хоть кофею купить. И сахару, и сдобных булок!
Не успели молодожены чаю откушать, в дверь кто-то забарабанил. Уля испугаться не успела, а в полуподвал уже вломился щегольски одетый военный. Петр таких только в детстве видывал, когда с отцом-генералом жил.
— Барон Клодт фон Юргенсбург здесь проживать изволит? — загремел гость.
Уля на всякий случай к мужу метнулась: мало ли чего ему от Пети надо? В руках Ули вмиг оказалась кочерга. А вояка свое трубит:
— Его Императорское величество, увидев ваши конные скульптуры, пожелал пригласить вас в Гвардейский манеж!
Тут уж Клодт удивился:
— А где император мои скульптуры видел?
— Не могу знать! — отрапортовал офицер.
Тут Уля вспомнила, как тайно подложила Петиных лошадок в ящик для отправки в Зимний дворец и подписала на бумажке: «Работы барона Клодта».
От Николая I Петя вернулся радостный, окрыленный. Подхватил Улю на руки, закружил по комнате:
— Ты принесла мне удачу!
Оказалось, царь, заядлый лошадник, был поражен тем, сколь верно получились «коняшки Клодта», и поручил изваять шестерку коней для колесницы Славы на Нарвских триумфальных воротах, даже показал в качестве образца жеребцов, только что привезенных из Англии. И главное — велел секретарю выдать скульптору большой задаток!
За несколько месяцев жизнь Клодтов переменилась: они перебрались в просторную квартиру, наняли слуг, экипаж с возницей. Теперь Уля ездила по городу как истинная баронесса.
А в это время в доме Мартосов Катенька заливалась слезами, шипела на отца и швыряла в мать подушками:
— Барон меня любил! А вы ему Ульку сунули. Она из-под меня горшки выносила, а теперь баронессой заделалась. Каждый день, говорят, новое платье примеряет да по Невскому в собственном экипаже катается! А я, несчастная, дома сижу. Одно и воспоминание — о муже старике, ни на что не годном, как оказалось!..
Авдотья Афанасьевна оправдывалась:
— Кто ж знал, что Глинка твой от холеры сгинет, а барон так скоро вверх попрет?..
Но, в конце концов, и Катенька внакладе не осталась: мать лучшую сваху наняла, и та сыскала молодой вдовушке достойного жениха — господина Шнегаса, известного петербургского врача с тугим кошельком. Деньги-то они, как известно, к деньгам идут...
А барону Клодту все поступали и поступали заказы. Ладил он новых коней. Мечтал изваять четырех скакунов, укрощенных волей человека. По его замыслу, в первой паре конь еще не поддается, сопротивляется, во второй и третьей укротитель понемногу берет верх над животным, а в четвертой паре человек и конь уже слились в едином порыве, в одном ликующем движении. Порыв и движение — вот красота жизни!
Несколько месяцев Петр по Петербургу ходил: искал, где бы поставить свои скульптуры. Наконец нашел место — на Аничковом мосту. После «Укрощения коней» не только Петербург, но и Париж, Берлин и Рим признали барона своим почетным академиком.
Однако сам он славу и похвалы не сильно замечал, вздыхая:
— Мне бы работы побольше!
А тут еще, как на грех, знаменитый литейщик Василий Екимов, которому Клодт поручил отливать своих бронзовых коней, помер. Барон расстроился ужасно — и человека жалко, и вопрос неразрешимый — кому теперь работу доверить? Месяц мыкался, ночами не спал. Как-то утром говорит Уле:
— Найди-ка мне одежу поплоше, сам в литейный цех пойду. Авось научусь бронзовую скульптуру отливать!
И ведь научился — чуть ли не лучшим литейщиком Петербурга стал! Друзей из литейных мастерских на обед приглашал, за стол все вместе садились — и друзья-академики, и друзья-рабочие. И ничего — не гнушались друг другом. А к вечеру, как гости расходились, барон возвращался к работе. Но его частенько отрывали от дела.
— Петр Карлыч! — спрашивал очередной проситель. — Нет ли у вас деньжат в долг?
Барон, бывало, только рукой махнет, не отрываясь от чертежей:
— Иди к комоду! Посмотри, там должно быть!
— У нас комод деньгами заведует! — грустно шутила Уля, ведь при Петиной небрежности с деньгами совсем не до смеха!
Как-то повадилась ходить к Клодтам некая дама — огромного роста, лицо под черной вуалью. Видно, горе какое-то пережила. Оставалась на обед, потом кидалась к Пете, рыдала басом. Даже на колени падала:
— Взывая к доброму сердцу, умоляю о вспомоществовании!
Клодт, как водится, отсылал ее к комоду. Однажды, после очередного такого визита к Уле вбежала горничная и, забыв приличия, выпалила:
— Хоть вы скажите хозяину, барыня! Обирают ведь его! Так и по миру пойти недолго! Я только что вашу «даму под вуалью» на лестнице встретила. Она меня не видела — деньги прятала. Задрала юбки-то — а там штаны да сапоги. Мужик это!
Уля к Пете кинулась. Тот только отмахнулся:
— Что ты меня от работы отрываешь? Я уже давно понял, что это гренадер, а не женщина. Но ведь если гренадер плачет и в ногах ползает, наверно, беда у него.
— Нет у него никакой беды! — взорвалась Уля. — Просто нашел легкий способ поживиться. Небось на карты денег не хватает! А ты даешь да еще обедами кормишь!
Клодт прищурился:
— Я про селедочный хвост на обед, наверое, никогда не забуду!
Ну что с ним говорить? Прав ведь, хотя и о себе подумать надо.
Недавно художник Карл Брюллов, как про него говорят, волшебник русской кисти, советовал:
— Съездил бы ты, Петруша, в Париж. Тебя там чествовать хотят!
А Клодт отбрыкивается:
— Не хочу я в даль эдакую тащиться! Это ж волнения какие. Уж лучше я тут — с Уленькой.
Уля эти слова услышала, когда в кабинет к мужу войти собиралась. У двери и расплакалась от счастья...
Впрочем, Париж сам к Клодту в Петербург явился - в лице известнейшего баталиста Ораса Верне. Целый месяц француз вокруг Клодта ходил, все восхищался:
— Вы, барон, совершили невозможное — дали скульпторам образцы для подражания на века! К вам теперь ученики со всего мира потянутся.
Как в воду глядел. Вскоре к академику Клодту стали приезжать иностранцы учиться ваянию. Завистники, конечно, судачили:
— Может, Клодт и хороший скульптор, но только кроме лошадок ничего больше не умеет.
Но Уля не обращала внимания на досужие разговоры. Теперь у нее с Петей трое детей.
В 1835 году родился первенец Петр, следом еще двое ребятишек.
Когда отец их к потолку подкидывал, материнское сердце всякий раз замирало. Знала, что руки у Пети надежные, трудовые, но все равно ахала.
Летом вся семья уезжала на дачу. Чтобы детям было в дороге удобнее, Клодт смастерил... домик на колесах. Когда подъезжали к даче, все соседи выбегали на дорогу и весело кричали:
— Смотрите, цыгане едут! А с ними Клодт — цыганский барон!
На даче у них жил настоящий волк. Еще щенком прибился, и Уля его выходила. Теперь он семейство Клодт своей стаей считает, а Улю, наверное, вожаком. На всех скалится, а ей руки лижет. Помимо волка есть у них попугайчики, пони, старенький осел и, конечно, лошади. Куда же без них?
Как-то генеральская вдова, жившая по соседству, попросила Клодта сделать надгробие для почившего отца семейства и украсить фигурой рыкающего льва. Петя вернулся от заказчицы озадаченный:
— И как я не догадался львенка завести? Я б его бифштексами кормил, ты, Уля, за хвост таскала, как провинится, а дети гулять на цепочке выводили бы. Эх я, дурень! С кого теперь зверя лепить? Уля в ответ засмеялась:
— А вдруг кто крокодила слепить попросит, ты и его затребуешь? Я с ослами и попугайчиками как белка в колесе верчусь! Только льва мне и не хватало...
— И правда, отдохнула бы, Уленька! — просил Петр. — Устала небось!
Но жена только отшучивалась:
— Я еще не всех вас обиходила, не все заплатки поставила!
Так и жили Клодты: долго и счастливо, как в сказке.
Иулиания Ивановна ушла первой — 22 ноября 1859 года. Петр Карлович остался с детьми и внуками и почти безвылазно жил в своем имении на острове Халало.
8 ноября 1867 года одна из внучек попросила дедушку вырезать лошадку. Клодт взял ножницы и вдруг упал. Так и умер — с фигуркой лошадки в руке.
За организацию похорон взялся старший сын, ставший художником-пейзажистом. Открыл старый комод — а там 60 рублей да пара лотерейных билетов. Хоронить Клодта пришлось на пособие Академии художеств.
|
|
Без заголовка |
Серия сообщений "Мистика":
Часть 1 - В чём сила фотографий ?
Часть 2 - ЗАГАДКИ ЗНАМЕНИТЫХ КАРТИН. НЕОБЪЯСНИМО, НО ФАКТ.
...
Часть 13 - ЗЕРКАЛЬНАЯ МАГИЯ
Часть 14 - КОЕ-ЧТО О СВЕЧАХ...
Часть 15 - ПРОКЛЯТЫЕ МЕСТА ПЕТЕРБУРГА
Часть 16 - УБИЙСТВО ВЗГЛЯДОМ !
Часть 17 - МИСТИЧЕСКИЕ ТАЙНЫ КАРТИН (проклятие картин-убийц)
...
Часть 36 - Загадка лондонского Тауэра, или Удостоверение призрачной личности
Часть 37 - Черная пани Несвижского замка
Часть 38 - ЧЁРТОВ МОСТ...
Серия сообщений "История":
Часть 1 - ТАЙНА ЯНТАРНОЙ КОМНАТЫ
Часть 2 - Традиции Рождества
Часть 3 - ПРОКЛЯТЫЕ МЕСТА ПЕТЕРБУРГА
Часть 4 - ГИГИЕНА В СРЕДНИЕ ВЕКА (мифы и реальность)
Часть 5 - "ДЕНЬГИ НЕ ПАХНУТ"
...
Часть 42 - Из истории зубоврачевания
Часть 43 - Черная пани Несвижского замка
Часть 44 - Русские обычаи. Смотр невест
Серия сообщений "Монархи":
Часть 1 - Странности великих
Часть 2 - СЛУЖАНКИ, ПРИНЦЕССЫ И КОРОЛЕВЫ
Часть 3 - ПРОКЛЯТЫЕ МЕСТА ПЕТЕРБУРГА
Часть 4 - Красавицы королевской крови
Часть 5 - ГИГИЕНА В СРЕДНИЕ ВЕКА (мифы и реальность)
...
Часть 30 - ИСТОРИЧЕСКИЙ АНЕКДОТ //из инета//
Часть 31 - Происхождение слова "этикет"
Часть 32 - Елизавета I: Золотой век королевы-девственницы
Серия сообщений "Санкт-Петербуог":
Часть 1 - Интересные легенды и мистика Санкт-Петербурга. Литейный мост.
Часть 2 - ИНТЕРЕСНЫЕ ЛЕГЕНДЫ И МИСТИКА САНКТ-ПЕТЕРБУРГА (Обводный канал)
Часть 3 - ПРОКЛЯТЫЕ МЕСТА ПЕТЕРБУРГА
Часть 4 - Крестовый Туз - Это Питер ! (музыкальная открытка от Дмитрия Куприянова)
Часть 5 - ПРЕКРАСНЫЕ НОВОСТИ - ТЕПЕРЬ МОЖНО УВИДЕТЬ ВЕСЬ САНКТ-ПЕТЕРБУРГ ОNLINE!
...
Часть 7 - Неразгаданная тайна "Башни Грифонов" в Санкт-Петербурге
Часть 8 - С первой метелью тебя, Питер ! (наблюдения из окна)
Часть 9 - Легенды и байки Аничкова моста
|
|
Без заголовка |
"...Конечно, там, на фронте, любовь была другая. Каждый знал, что ты можешь любить сейчас, а через минуту может этого человека не быть. Ведь вот, наверное, когда мы в мирных условиях любим, мы ведь не с таких позиций смотрим. У нашей любви не было сегодня, завтра… Уж если мы любили, значит, любили. Во всяком случае,вот неискренности там не могло быть, потому что очень часто наша любовь кончалась фанерной звездой на могиле..."…
"Про любовь спрашиваете? Я не боюсь сказать правду... Я была “пэпэже”, то, что расшифровывается — походно-полевая жена. Жена на войне. Вторая. Незаконная.
Первый командир батальона...
Я его не любила. Он хороший был человек, но я его не любила. А пошла к нему в землянку через несколько месяцев. Куда деваться? Одни мужчины вокруг, так лучше с одним жить, чем всех бояться. В бою не так страшно было, как после боя, особенно, когда отдых, на переформирование отойдем. Как стреляют, огонь, они зовут: "Сестричка! Сестренка!", а после боя каждый тебя стережет...
Из землянки ночью не вылезешь... Говорили вам это другие девчонки или не признались? Постыдились, думаю... Промолчали. Гордые! А оно все было... Потому что умирать не хотелось... Было обидно умирать, когда ты молодой... Ну, и для мужчин тяжело четыре года без женщин...
В нашей армии борделей не было, и таблеток никаких не давали. Где-то, может, за этим следили. У нас нет. Четыре года... Командиры могли только что-то себе позволить, а простой солдат нет. Дисциплина. Но об этом молчат... Не принято... Нет... Я, например, в батальоне была одна женщина, жила в общей землянке. Вместе с мужчинами.
Отделили мне место, но какое оно отдельное, вся землянка шесть метров. Я просыпалась ночью оттого, что махала руками — то одному дам по щекам, по рукам, то другому. Меня ранило, попала в госпиталь и там махала руками. Нянечка ночью разбудит: "Ты — чего?" Кому расскажешь?
Первого командира убило осколком мины.
Второй командир батальона...
Я его любила. Я шла с ним в бой, я хотела быть рядом. Я его любила, а у него была любимая жена, двое детей. Он показывал мне их фотографии. И я знала, что после войны, если останется жив, он вернется к ним. В Калугу. Ну и что? У нас были такие счастливые минуты! Мы пережили такое счастье! Вот вернулись... Страшный бой... А мы живые... У него ни с кем такое не повторится! Не получится! Я знала... Я знала, что счастливым он без меня не будет. Не сможет быть счастливым ни с кем так, как мы были с ним счастливы на войне. Не сможет... Никогда!..
В конце войны я забеременела. Я так хотела... Но нашу дочку я вырастила сама, он мне не помог. Палец о палец не ударил. Ни одного подарка или письма. Открыточки. Кончилась война, и кончилась любовь. Как песня... Он уехал к законной жене, к детям. Оставил мне на память свою фотокарточку. А я не хотела, чтобы война кончалась...
Страшно это сказать... Открыть свое сердце... Я — сумасшедшая. Я любила! Я знала, что вместе с войной кончится и любовь. Его любовь... Но все равно я ему благодарна за те чувства, которые он мне дал, и я с ним узнала. Вот я его любила всю жизнь, я пронесла свои чувства через годы. Мне уже незачем врать. Я уже старая. Да, через всю жизнь! И я не жалею.
Дочь меня упрекала: "Мама, за что ты его любишь?" А я люблю... Недавно узнала — он умер. Я много плакала... И мы даже из-за этого поссорились с моей дочерью: "Что ты плачешь? Он для тебя давно умер". А я его и сейчас люблю. Вспоминаю войну, как лучшее время моей жизни, я там была счастливая...
Только, прошу вас, без фамилии. Ради моей дочери..."
Софья К-вич, санинструктор
"Мы были живые, и любовь была жива....Раньше это был большой позор – на нас говорили: ППЖ, полевая, подвижная жена. Говорили, что нас всегда бросали. Никто никого не бросал! Иногда, конечно, что-то не складывалось, так и сейчас бывает, сейчас даже чаще. Но в основном сожители или погибали, или до конца дней доживали со своими законными мужьями.
Мой брак полгода был незаконным, но мы прожили с ним 60 лет. Его звали Илья Головинский, кубанский казак. Я пришла к нему в блиндаж в феврале 1944 года.
–Как же ты шла? – спрашивает.
–Обыкновенно.
Утром он говорит:
–Давай, я тебя провожу.
–Не надо.
–Нет, я тебя провожу.
Мы вышли, а кругом написано: "Мины, мины, мины". Оказывается, я к нему шла по минному полю. И прошла".
Анна Мишле, санинструктор
"Прибыли на Первый Белорусский фронт... Двадцать семь девушек. Мужчины на нас смотрели с восхищением: "Ни прачки, ни телефонистки, а девушки-снайперы. Мы впервые видим таких девушек. Какие девушки!" Старшина в нашу честь стихи сочинил. Смысл такой, чтобы девушки были трогательными, как майские розы, чтобы война не покалечила их души.
Уезжая на фронт, каждая из нас дала клятву: никаких романов там не будет. Все будет, если мы уцелеем, после войны. А до войны мы не успели даже поцеловаться. Мы строже смотрели на эти вещи, чем нынешние молодые люди. Поцеловаться для нас было — полюбить на всю жизнь. На фронте любовь была как бы запрещенной, если узнавало командование, как правило, одного из влюбленных переводили в другую часть, попросту разлучали. Мы ее берегли-хранили. Мы не сдержали своих детских клятв... Мы любили...
Я думаю, что если бы я не влюбилась на войне, то я бы не выжила. Любовь спасала. Меня она спасла..."
Софья Кригель, старший сержант, снайпер
"- Но ведь была любовь?
- Да, была любовь. Я ее встречала у других. Но вы меня извините, может, я и не права, и это не совсем естественно, но я в душе осуждала этих людей. Я считала, что не время заниматься личными вопросами. Кругом зло, смерть, пожар. Мы каждый день это видели, каждый час. Невозможно было забыть об этом. Ну, невозможно, и все. Мне кажется, что так думала не одна я."
Евгения Кленовская, партизанка
Я многое забыла, почти все забыла. А думала, что не забуду. Ни за что не забуду.
Мы уже шли через Восточную Пруссию, уже все говорили о Победе. Он погиб... Погиб мгновенно... От осколка... Мгновенной смертью. Секундной. Мне передали, что их привезли, я прибежала... Я его обняла, я не дала его забрать. Хоронить.
В войну хоронили быстро: днем погиб, если бой быстрый, то сразу собирают всех, свозят отовсюду и роют большую яму. Засыпают. Другой раз одним сухим песком. И если долго на этот песок смотреть, то кажется, что он движется. Дрожит. Колышется этот песок. Потому что там... И я не дала его тут же хоронить. Хотела, чтобы еще была у нас одна ночь. Сидеть возле него. Смотреть... Гладить...
Утром... Я решила, что увезу его домой. В Беларусь. А это — несколько тысяч километров. Военные дороги... Неразбериха... Все подумали, что от горя я сошла с ума. "Ты должна успокоиться. Тебе надо поспать". Нет! Нет! Я шла от одного генерала к другому, так дошла до командующего фронтом Рокоссовского. Сначала он отказал... Ну, ненормальная какая-то! Сколько уже в братских могилах похоронено, лежит в чужой земле...
Я еще раз добилась к нему на прием:
- Хотите, я встану перед вами на колени?
-Я вас понимаю... Но он уже мертвый...
- У меня нет от него детей. Дом наш сгорел. Даже фотографии пропали. Ничего нет. Если я его привезу на родину, останется хотя бы могила. И мне будет куда возвращаться после войны.
Молчит. Ходит по кабинету. Ходит.
- Вы когда-нибудь любили, товарищ маршал? Я не мужа хороню, я любовь хороню.
Молчит.
- Тогда я тоже хочу здесь умереть. Зачем мне без него жить?
Он долго молчал. Потом подошел и поцеловал мне руку.
Мне дали специальный самолет на одну ночь. Я вошла в самолет... Обняла гроб... И потеряла сознание..."
Ефросинья Бреус, капитан, врач
"Влюбился в меня командир роты разведчиков. Записочки через своих солдат пересылал. Я пришла к нему один раз на свидание. "Нет, — говорю. — Я люблю человека, которого уже давно нет в живых". Он вот так близко ко мне придвинулся, прямо в глаза посмотрел, развернулся и пошел. Стреляли, а он шел и даже не пригибался...
Потом, это уже на Украине было, освободили мы большое село. Я думаю: "Дай пройдусь, посмотрю". Погода стояла светлая, хатки белые. И за селом так — могилки, земля свежая... Тех, кто в бою за это село погиб, там похоронили. Сама не знаю, ну как потянуло меня. А там фотография на дощечке и фамилия. На каждой могилке... И вдруг смотрю — знакомое лицо... Командир роты разведчиков, который мне в любви признался. И фамилия его... И мне так не по себе стало. Страх такой силы... Будто он меня видит, будто он живой...
Вот я чувствовала... Будто я перед ним виновата... “
Ольга Омельченко, санинструктор стрелковой роты
"Только недавно узнала я подробности гибели Тони Бобковой. Она заслонила от осколка мины любимого человека. Осколки летят — это какие-то доли секунды... Как она успела? Она спасла лейтенанта Петю Бойчевского, она его любила. И он остался жить.
Через тридцать лет Петя Бойчевский приехал из Краснодара и нашел меня на нашей фронтовой встрече, и все это мне рассказал. Мы съездили с ним в Борисов и разыскали ту поляну, где Тоня погибла. Он взял землю с ее могилы... Нес и целовал...".
Нина Вишневская, старшина, санинструктор танкового батальона
"Начальником штаба был старший лейтенант Борис Шестерёнкин. Он на два года всего-то старше меня.
И вот он стал, как говорится, предъявлять претензии ко мне, без конца ко мне приставать... А я говорю, что я шла на фронт не для того, чтоб замуж выходить или любовь какую-то крутить, я воевать пришла!
Когда у меня командиром был Горовцев, тот ему всё время говорил: "Оставь старшину! Не трогай её!» а при новом командире начштаба распустился совсем, стал без конца ко мне приставать. Я его послала на три буквы. А он мне: "Пять суток". Я развернулась, и говорю: "Слушаюсь, пять суток!" Вот и всё.
Командир роты сходила к начштаба, взяла у него направление, выписку, и повели меня на гауптвахту. Гауптвахта была в землянке. Привели туда, а там 18 девушек сидит! Две комнаты в землянке, но окна только наверху есть.
Вечером писарь мне несёт подушку и одеяло. Она суёт их вечером мне и говорит: "Шестерёнкин прислал", а я говорю: "Подушку и одеяло отнеси ему назад и скажи, пусть он под жопу себе положит". Я тогда настырная была! "
Нина Афанасьева, старшина женского запасного стрелкового полка
"У нас — комбат и медсестра Люба Силина... Они любили друг друга! Это все видели... Он шел в бой, и она... Говорила, что не простит себе, если он погибнет не на ее глазах, и она не увидит его в последнюю минуту. "Пусть, — хотела, — нас вместе убьют. Одним снарядом накроет". Умирать они собирались вместе или вместе жить.
Наша любовь не делилась на сегодня и на завтра, а было только — сегодня. Каждый знал, что ты любишь сейчас, а через минуту или тебя или этого человека может не быть. На войне все происходило быстрее: и жизнь, и смерть. За несколько лет мы прожили там целую жизнь. Я никогда никому не могла это объяснить. Там — другое время...
В одном бою комбата тяжело ранило, а Любу легко, чуть царапнуло в плечо. И его отправляют в тыл, а она остается. Она уже беременная, и он ей дал письмо: "Езжай к моим родителям. Что бы со мной ни случилось, ты моя жена. И у нас будет наш сын или наша дочь".
Потом Люба мне написала: его родители не приняли ее, и ребенка не признали. А комбат погиб..."
Нина Михай, старший сержант, медсестра
"…У нас служила санинструктором Стукалова Валя. Она мечтала стать певицей. У неё был очень хороший голос и такая фигура... Блондинка, интересная, голубоглазая. Мы с ней немножко подружились. Она участвовала в художественной самодеятельности. Они перед прорывом блокады ездили с выступлениями по частям. На Неве стояли наши эсминцы "Смелый", "Храбрый".
Валя пела, а ей аккомпанировал старшина или мичман с эсминца Бобров Модест родом из г. Пушкина. Валя ему очень понравилась. В том же красноборском мешке, где была ранена я, ранило в бедро и Валю. Ей ампутировали ногу. Когда об этом узнал Модест, то он отпросился у командира корабля в отпуск в Ленинград. Узнал, в каком госпитале она лежит.
Я не представляю где, но он достал цветы, это сегодня можно заказать доставку цветов, а в то время об этом даже не слышали! В общем, с этим букетом роз пришел в госпиталь, вручил Вале эти цветы. Встал на колени и попросил её руки.... У них трое детей. Два сына и дочь".
Тамара Овсянникова, связистка
"Мой первый поцелуй...
Младший лейтенант Николай Белохвостик... тогда были молодые годы. Юные. Я думала... Была уверена... Что... Я никому не признавалась, даже подруге, что в него влюблена. По уши. Моя первая любовь... Может, и единственная? Кто знает... Я думала: никто в роте не догадывается. Мне никто раньше так не нравился! Если нравился, то не очень. А он... Я ходила и о нем постоянно думала, каждую минуту. Что... Это была настоящая любовь. Я почувствовала. Все знаки...
Мы его хоронили... Он лежал на плащ-палатке, его только-только убило. Немцы нас обстреливают. Надо хоронить быстро... Прямо сейчас... Нашли старые березы, выбрали ту, которая поодаль от старого дуба стояла. Самая большая. Возле нее... Я старалась запомнить, чтобы вернуться и найти потом это место. Тут деревня кончается, тут развилка... Но как запомнить? Как запомнить, если одна береза на наших глазах уже горит... Как?
Стали прощаться... Мне говорят: "Ты — первая!" У меня сердце подскочило, я поняла... Что... Всем, оказывается, известно о моей любви. Все знают... Мысль ударила: может, и он знал? Вот... Он лежит... Сейчас его опустят в землю... Зароют. Накроют песком... Но я страшно обрадовалась этой мысли, что, может, он тоже знал. А вдруг и я ему нравилась? Как будто он живой и что-то мне сейчас ответит... Вспомнила, как на Новый год он подарил мне немецкую шоколадку. Я ее месяц не ела, в кармане носила.
Сейчас до меня это не доходит, я всю жизнь вспоминаю... Этот момент... Бомбы летят... Он... Лежит на плащ-палатке... Этот момент... А я радуюсь... Стою и про себя улыбаюсь. Ненормальная. Я радуюсь, что он, может быть, знал о моей любви...
Подошла и его поцеловала. Никогда до этого не целовала мужчину... Это был первый..."
Любовь Гроздь, санинструктор
"Выходили из окружения... Куда ни кинемся — везде немцы. Решаем: утром будем прорываться с боем. Все равно погибнем, так лучше погибнем достойно. В бою. У нас было три девушки. Они приходили ночью к каждому, кто мог... Не все, конечно, были способны. Нервы, сами понимаете. Такое дело... Каждый готовился умереть...
Вырвались утром единицы... Мало... Ну, человек семь, а было пятьдесят. Посекли немцы пулеметами... Я вспоминаю тех девчонок с благодарностью. Ни одной утром не нашел среди живых... Никогда не встретил...»
Из собранного Светланой Алексиевич
"У нас один офицер влюбился в немецкую девушку...
Дошло до начальства... Его разжаловали и отправили в тыл. Если бы изнасиловал... Это... Конечно, было... У нас мало пишут, но это — закон войны. Мужчины столько лет без женщин обходились, и, конечно, ненависть.
Войдем в городок или деревню — первые три дня на грабеж и... Ну, негласно, разумеется... Сами понимаете... А через три дня уже можно было и под трибунал попасть. Под горячую руку. А три дня пили и... А тут — любовь. Офицер сам признался в особом отделе — любовь. Конечно, это — предательство... Влюбиться в немку — в дочь или жену врага? Это... И... Ну, короче, забрали у него фотографии, ее адрес..."
А. Раткина, младший сержант, телефонистка
"Привезли раненого, полностью забинтованный, у него было ранение в голову, он чуть только виден. Немножко. Но, видно, я ему кого-то напомнила, он ко мне обращается: "Лариса… Лариса… Лорочка…" По всей видимости, девушку, которую он любил. Я знаю, что я этого товарища никогда не встречала, а он зовет меня.
Я подошла, никак не пойму, все присматриваюсь. "Ты пришла? Ты пришла?" Я за руки его взяла, нагнулась… "Я знал, что ты придешь…“ Он что-то шепчет, я не могу понять, что он говорит.
И сейчас не могу рассказывать, когда вспомню этот случай, слезы пробиваются. „Я, — говорит, — когда уходил на фронт, не успел тебя поцеловать. Поцелуй меня…“ И вот я нагибаюсь над ним и поцеловала его. У него из глаза слеза выскочила и поплыла в бинты, спряталась. И все. Он умер…"
Ольга Омельченко, санинструктор стрелковой роты
"Ушла я из Казани на фронт девочкой, девятнадцать лет. А через полгода писала маме, что мне дают двадцать пять — двадцать семь лет. Каждый день в страхе, в ужасе. Осколок летит, так кажется: с тебя снимают кожу. И люди умирают. Умирают каждый день, каждый час. Такое чувство, что каждую минуту. Простыней не хватало накрыть. В нижнем белье складывали. Страшная тишина стояла в палатах. Такой тишины я больше никогда не помню.
И я говорила себе, что ни одного слова любви в этом аду я слышать не смогу. Не смогу поверить. Из-за этого...
Девчонки постарше говорили, что, мол, если бы даже все горело, все равно была бы любовь. А я не соглашалась. Вокруг раненые, вокруг стон… У мертвых такие желто-зеленые лица. Ну, как ты можешь думать о радости? О своем счастье. Душа рвалась… И так страшно, что волосы седели. Я не хотела сочетать любовь с этим. Мне казалось, что здесь любовь погибнет мигом. Без торжества, без красоты какая может быть любовь? Кончится война, будет красивая жизнь. И любовь. Вот такое было чувство.
Убить могли каждую минуту. Не только днем, но и ночью. Война не прекращалась ни на минуту. А вдруг я погибну, и тот, кто меня полюбит, будет страдать. И мне так жалко.
Мой теперешний муж, он за мной так ухаживал. А я ему говорила: "Нет-нет, кончится война, только тогда мы сможем об этом говорить".
Не забуду, как однажды он вернулся из боя и просил: "У тебя нет какой-нибудь кофточки? Одень, пожалуйста. Дай посмотреть, какая ты в кофточке". А у меня ничего не было, кроме гимнастерки.
Я и подружке своей говорила: "Цветов тебе не дарил, не ухаживал… И вдруг — замуж. Разве это любовь?" Я ее чувств не понимала…"
Мария Божок, медсестра
"В 1944 году, когда прорвали и сняли блокаду Ленинграда, соединились Ленинградский и Волховский фронт. Мы освободили Великий Новгород, Псковскую область, вышли на Прибалтику. Когда освобождали Ригу, было время затишья перед боем, мы устроили песни-пляски, и к нам пришли летчики с аэродрома. Я с одним потанцевала.
Была строгая дисциплина: в 10 часов старшина командовал "отбой", и солдаты строились на проверку. Ребята с девочками попрощались, пошли. Солдат, с которым мы танцевали, спрашивает: "Как звать тебя?" – "Зина". – "Зина, давай обменяемся адресами. Может, кончится война, живы останемся, встретимся?". Я ему дала адрес бабушки…
После войны, работая пионервожатой, прихожу домой, смотрю, бабушка стоит у окна, улыбается. Думаю: "Что такое?" Открываю дверь, стоит летчик Анатолий, с которым мы танцевали. Он закончил войну в Берлине, сохранил адрес и приехал. Когда мы с ним расписались, мне было 19, а ему 23 года. Так я попала в Москву, и мы прожили вместе всю жизнь".
Зинаида Иванова, связистка
"Седьмого июня у меня было счастье, была моя свадьба. Часть устроила нам большой праздник. Мужа я знала давно: он был капитан, командовал ротой. Мы с ним поклялись, если останемся жить, то поженимся после войны. Дали нам месяц отпуска…
Мы поехал в Кинешму, это Ивановская область, к его родителям. Я ехала героиней, я никогда не думала, что так можно встретить фронтовую девушку.
Мы же столько прошли, столько спасли матерям детей, женам мужей. И вдруг… Я узнала оскорбление. я услышала обидные слова. До этого же кроме как: "сестричка родная", "сестричка дорогая" ничего другого не слышала. А я не какая-нибудь была, я была красивенькая, чистенькая.
Сели вечером пить чай, мать отвела сына на кухню и плачет: "На ком ты женился? На фронтовой… У тебя же две младшие сестры. Кто их теперь замуж возьмет?"
Тамара Умнягина, гвардии младший сержант, санинструктор
"— А любовь была на войне? — спрашиваю я.
— Среди фронтовых девчонок я встречал много красивых, но мы не видели в них женщин. Хотя, на мой взгляд, они были чудесные девчонки. Но это были наши подружки, которые выволакивали нас с поля боя. Спасали, выхаживали. Меня дважды вытаскивали раненого. Как я мог к ним плохо относиться? Но вы могли ли бы выйти замуж за брата? Мы называли их сестренками.
— А после войны?
— Кончилась война, они оказались страшно незащищенными. Вот моя жена. Она — умная женщина, и она к военным девушкам плохо относится. Считает, что они ехали на войну за женихами, что все крутили там романы. Хотя на самом деле, у нас же искренний разговор, это чаще всего были честные девчонки. Чистые.
Но после войны... После грязи, после вшей, после смертей... Хотелось чего-то красивого. Яркого. Красивых женщин... У меня был друг, его на фронте любила одна прекрасная, как я сейчас понимаю, девушка. Медсестра. Но он на ней не женился, демобилизовался и нашел себе другую, посмазливее.
И он несчастлив со своей женой. Теперь вспоминает ту, свою военную любовь, она ему была бы другом. А после фронта он жениться на ней не захотел, потому что четыре года видел ее только в стоптанных сапогах и мужском ватнике. Мы старались забыть войну. И девчонок своих тоже забыли..."
Из разговора Светланы Алексиевич и Николая, командира саперного батальона
"Была ли на войне любовь? Была! И те женщины, которых мы встретили там, прекрасные жены. Верные подруги. Кто женился на войне, это самые счастливые люди, самые счастливые пары. Вот мы тоже полюбили друг друга на фронте. Среди огня и смерти. Это — прочная связь. Не буду отрицать, что было и другое, потому что долгая была война и много нас было на войне. Но я больше помню светлого. Благородного.
На войне я стал лучше... Несомненно! Как человек я стал там лучше, потому что там много страдания. Я видел много страдания и сам много страдал. И там неглавное в жизни стразу отметается, оно лишнее. Там это понимаешь... Но война нам отомстила. Но... В этом мы сами себе боимся признаться... Она догнала нас...
Не у всех наших дочерей сложились личные судьбы. И вот почему: их мамы, фронтовички, воспитали так, как они сами воспитывались на фронте. И папы тоже. По той морали. А на фронте человек, я вам уже сказал, сразу был виден: какой он, чего стоит. Там не спрячешься.
Их девочки представления не имели о том, что в жизни может быть по-иному, чем в их доме. Их не предупредили о жестокой изнанке мира. Эти девочки, выходя замуж, легко попадали в руки проходимцев, те их обманывали, потому что обмануть их ничего не стоило..."
Саул Подвышенский, сержант морской пехоты
|
|
Без заголовка |
«Правды Твоей не скрывал в сердце моем».
(Из Псалтыря, при отпевании усопшего Пушкина)
|
|
Без заголовка |
|
|
Без заголовка |
Король Англии Генрих VIII относился к женам как к расходному материалу, последовательно избавляясь от надоевших. Запомнить всех жен этого британского монарха, который связывал себя узами брака шесть раз, можно разве что при помощи мнемоники, по крайней мере, английских школьников учат именно так: «развёлся — казнил — умерла — развёлся — казнил — пережила». Кажется, второй представитель династии Тюдоров очень быстро охладевал к тому, что получал (и неважно, сколько усилий было потрачено на достижение этой цели)…
|
|
Без заголовка |
Родился в Москве в ночь со 2 на 3 октября 1814 г.
Русская ветвь рода Лермонтовых ведет свое начало от Георга Лермонта, выходца из Шотландии, взятого в плен при осаде крепости Белой и в 1613 г. уже числившегося на "Государевой службе", владевшего поместьями в Галичском уезде (ныне Костромской губернии). В конце XVII века внуки его подают в Разрядный Приказ "Поколенную роспись", в которой они называют своим предком того шотландского вельможу Лермонта, который, принадлежа к "породным людям Английской земли", принимал деятельное участие в борьбе Малькольма, сына короля Дункана, с Макбетом. Фамилию Lermont носит также легендарный шотландский поэт-пророк XIII века; ему посвящена баллада Вальтера Скотта: "Thomas the Rymer", рассказывающая о том, как Томас был похищен в царство фей и там получил вещий свой дар. Юная фантазия Лермонтова колеблется между этим чарующим преданием о родоначальнике-шотландце и другой, также пленительной для него мечтой — о родстве с испанским герцогом Лерма. Он называет Шотландию "своей", считает себя "последним потомком отважных бойцов", но в то же время охотно подписывается в письмах М. Lerma, увлекается сюжетами из испанской жизни и истории (первые очерки "Демона", драма "Испанцы") и даже рисует портрет своего воображаемого испанского предка... подробнее 
Олег Даль читает «Смерть поэта» Михаила Лермонтова
Олег Даль читает стихи М.Ю.Лермонтова.
|
|
Без заголовка |
По общему признанию, в XVIII веке не было в России женщины более умной и образованной: с ней подолгу и с удовольствием беседовали крупнейшие мыслители эпохи – Дидро, Вольтер, Адам Смит…
Русская патриотка, в душе она была убеждённой англоманкой – одевалась и управляла поместьями «на английский манер», дружила с англичанками, не уставая повторять, что «сам Бог гордится созданием английской женщины». И стала выдающимся примером того, что «может и своих Платонов и быстрых разумом Невтонов российская земля рождать»…
Представительница старинной русской дворянской фамилии, она рисковала свободой и жизнью, чтобы ради блага отечества возвести на трон немку Екатерину II. Но ради своего собственного блага она отказалась лицемерить перед императрицей – и спокойно приняла опалу и ссылку…
|
|
Без заголовка |
7 октября 1906 года Лев Николаевич Толстой отказался от рассмотрения его кандидатуры на Нобелевскую премию. Писатель объяснил это своим отношением к деньгам, но общественность восприняла отказ как очередную причуду графа.
1. Крестьянский труд
Одна из самых красочных сцен Анны Карениной — описание сенокоса, во время которого Константин Левин (которого Лев Николаевич, как известно, во многом писал с себя) работает в поле наравне с мужиками. Но физический труд Толстой прославлял не только посредством своих героев, но и через собственный пример. Работа в поле бок о бок с крестьянами не была для него экстравагантным барским увлечением, он искренне любил и уважал тяжелый физический труд. Кроме того, Толстой с удовольствием и, что важно, с умением шил сапоги, которые потом дарил родственникам, косил траву и пахал землю, удивляя наблюдавших за ним поместных крестьян и огорчая свою жену.
2. Несостоявшаяся дуэль
Да не с кем-нибудь, а с Иваном Тургеневым. Стоит сказать, что Толстой в юности и даже в зрелом возрасте был очень далек от привычного нам сегодня образа мудрого и спокойного старца, призывающего к смирению и бесконфликтности. В молодости граф был категоричен в суждениях, прямолинеен, а подчас даже груб. Пример тому — его конфликт с Тургеневым.
Поговаривают, что одной из причин разлада была «любовная интрига», завязавшаяся между Тургеневым и графиней Марией Николаевной, любимой сестрой Толстого. Но окончательная размолвка между ними случилась, когда оба писателя гостили в доме Афанасия Фета. Если судить по мемуарам последнего, причиной перебранки стал рассказ Тургенева о гувернантке его дочери, которая в воспитательных целях заставляла ее чинить рваную одежду нищих. Толстому такая манера показалось чересчур показной, о чем он с прямолинейностью и жаром сообщил собеседнику. Словесная перебранка едва не привела к драке — Тургенев пообещал Толстому «дать в рожу», а тот в, свою очередь, вызвал его на дуэль. К счастью, стреляться они не стали — Тургенев принес извинения, Толстой их принял, но в их отношениях наступил продолжительный разлад. Лишь семнадцать лет спустя Тургенев приехал в Ясную Поляну к просветлевшему и уже не такому вспыльчивому Толстому.
3. Участие в переписи
В 1882 году в Москве прошла перепись населения. Интересно, что в ней на добровольных началах принял участие Лев Николаевич Толстой. Граф хотел узнать нищету в Москве, посмотреть, как живут здесь люди, чтобы хоть как-то помочь бедным горожанам деньгами и делом. Выбрал он для своих целей один из самых сложных и неблагополучных столичных участков — у Смоленского рынка по Проточному переулку, в котором располагались ночлежки и прибежища нищеты. Кроме социального анализа Толстой преследовал и благотворительные цели, он хотел собрать денег, помочь с работой беднякам, устроить их детей в школы, а стариков в приюты. Толстой лично обходил ночлежки и заполнял переписные карточки, и кроме того поднимал проблемы неустройства бедняков в прессе и городской думе. Итогом стали его статьи «Так что же нам делать?» и «О переписи в Москве» с призывами о помощи и поддержки малоимущим.
4. Босой атлет
С годами Толстым все сильнее завладевали духовные искания, и он все меньше уделяет внимание быту, практически во всем стремясь к аскетизму и «опрощению». Граф занимается тяжелым крестьянским трудом, спит на голом полу и ходит босиком до самых холодов, подчеркивая тем самым свою близость к народу. Именно таким — на босу ногу, в подпоясанной крестьянской рубахе, простых штанах, — его запечатлел на своей картине Илья Репин. Таким же он его описывал и в письме к своей дочери: «Как бы ни унижал себя этот гигант, какими бы бренными лохмотьями не прикрывал свое могучее тело, всегда в нем виден Зевс, от мановения бровей которого дрожит весь Олимп».
Лев Николаевич сохранял физическую бодрость и крепость духа до самых последних дней. Причина тому — страстная любовь графа к спорту и всевозможным физическим упражнениям, которые по его мнению, были обязательны, в особенности для тех, кто занимается умственным трудом. Любимой дисциплиной Толстого была ходьба, известно что уже в достаточно солидном возрасте шестидесяти лет он совершил три пеших перехода из Москвы в Ясную поляну. Кроме того, граф увлекался конькобежным спором, осваивал велосипед, верховую езду, плавание, каждое утро начинал с гимнастики.
5. Преподавательская деятельность
Толстой яро увлекался педагогикой и даже обустроил в своем имении в Ясной поляне школу для крестьянских детей. Интересно, что там практиковался во многом экспериментальный подход к обучению — Толстой ставил во главу угла не дисциплину, а наоборот поддерживал теорию свободного воспитания, — дети на его уроках сидели как хотели, определенной программы не было, но занятия при этом были очень плодотворными. Толстой не только лично занимался с учениками, но также выпускал детские книги, в том числе собственную «Азбуку».
6. Отлучение от церкви
Конфликт Толстого и православной церкви стал одной из самых странных и печальных страниц в биографии писателя. Последние два десятилетия жизни Толстого ознаменовались его окончательным разочарованием в церковной вере и неприятием православных догматов. Писатель ставил под сомнение авторитет официальной церкви и критически высказывался по отношению к духовенству, настаивая на более широком понимании религии. Таким образом, его разрыв с церковью был предрешен — в ответ на публичную критику Толстого и серию публикаций посвященных теме религии, Синод в 1901 году отлучил его от церкви.
7. Последнее путешествие
Уже в преклонном возрасте 82-x лет писатель решил уйти странствовать, покинув свое имение, оставив жену и детей. В прощальном письме к своей графине Софье, Толстой пишет: «Я не могу более жить в тех условиях роскоши, в которых жил, и делаю то, что обыкновенно делают старики моего возраста: уходят из мирской жизни, чтобы жить в уединении и тиши последние дни своей жизни». В сопровождении своего личного врача Душана Маковицкого граф покидает Ясную Поляну и отправляется в скитания без определенной цели. Заехав в Оптику Пустынь и Козельск, он решает отправится на юг к своей племяннице, откуда планирует двинуться дальше на Кавказ. Но последние путешествие оборвалось, едва начавшись: в дороге Толстой простудился и подхватил воспаление легких — 7 ноября Лев Николаевич скончался в доме начальника железнодорожной станции «Астапово».
|
|
Без заголовка |
Принцесса Аликс Гессенская. Письма Цесаревичу Николаю
Цесаревич Николай Александрович и принцесса Алиса Гессен-Дармштадтская в день помолвки
|
|
Без заголовка |
«Ум и дела твои бессмертны в памяти русской, но для чего пережила тебя любовь моя?»
|
|
Без заголовка |
В отличие от гетеры Фрины, Таис не вдохновила ни единого скульптора или художника, никто не запечатлел красоту её тела и лица. Это тем более странно, что Таис Афинская была не обычной гетерой, а лучшей подругой и любовницей самого Александра Македонского…
А впоследствии стала второй женой царя Египта Птолемея Первого, от которого родила двоих детей – дочь Эйрену и сына Леонтиска.
О ней почти нет упоминаний и в летописях. Словно само провидение позаботилось о том, чтобы об этой гетере не осталось никакой памяти. И всё же о ней знают, её помнят, а всё - благодаря её крайне эксцентричному и, одновременно, патриотичному поступку… Так кто же она – Таис Афинская и что она натворила?
|
|
Без заголовка |
Бабушка и внучка: Королева Виктория и Императрица Александра Феодоровна.
|
|
