-Поиск по дневнику

Поиск сообщений в Пеласг

 -Подписка по e-mail

 

 -Статистика

Статистика LiveInternet.ru: показано количество хитов и посетителей
Создан: 10.12.2012
Записей:
Комментариев:
Написано: 291

Информирую Настоящей Историей!Пишу реальные вещи.Уважаю и очень люблю Россию и Русский народ!И всеми своими клетками:ненавижу неандертальцев:семито-картвелов,синов/китайцев,японцев,монголов,въетнамцев,лаосцев,тибетцев/,дравидов,негроидов.

Батыр.Расстреляны и репрессированы в 193-х годах.

Суббота, 07 Сентября 2013 г. 17:37 + в цитатник
Батыр Анна Андреевна
Родилась в 1884 г., Литва, Вилкавишкисский уезд, д. Дробишки; литовка; школьный врач, ОЗД.. Проживала: ст. Юдино..
Арестована 16 марта 1935 г.
Приговорена: УНКВД ТАССР 25 мая 1936 г., обв.: 58-10. ("к/р группировка "Защита учителей").
Приговор: дело прекращено. Реабилитирована 29 марта 2000 г.
Источник: Книга памяти Республики Татарстан
Батыр Верды
Род. в 1902 г., Туркмения, Ашхабадская обл., Каахкинский р-н; Прож.: Ставропольский кр., Апанасенковский р-н, с. Малая Джалга.
Арест. 8 мая 1933 г.
Приговор: 22 мая 1933 г.
Приговор: 5 лет лишения свободы
Источник: Книга памяти Ставропольского края
Батыр Владимир Викентьевич
Родился в 1907 г., г. Киев; русский; доцент кафедры физической географии КГУ.. Проживал: г. Казань.
Арестован 31 июля 1938 г.
Приговорен: УГБ НКВД ТАССР 20 февраля 1939 г., обв.: 58-6, 58-7, 58-8, 58-11. ("участник шпионско-диверсионной террористической организации").
Приговор: дело прекращено за недостаточностью улик.
Источник: Книга памяти Республики Татарстан

Метки:  

Батылов.Расстреляны и репрессированы в 193-х годах.

Суббота, 07 Сентября 2013 г. 17:33 + в цитатник
Батылов Петр Андреевич
Родился в 1885 г., Мордовия, Ардатовский р-н, с. Манадышево; грузчик валяно-сапожной фабрики. Проживал: г. Бора.
Арестован в 1937 г.
Приговорен: облсуд , обв.: 58-10 ч.1.
Приговор: к 5г.ИТЛ. Умер в лагере 04.42г.
Источник: Книга памяти Нижегородской обл.

Метки:  

Батылкин.Расстреляны и репрессированы в 193-х годах.

Суббота, 07 Сентября 2013 г. 17:30 + в цитатник
Батылкин Михаил Васильевич
Родился в 1890 г. Проживал: Мордовия, Атяшевский р-н, с.Селищи.
Реабилитирован 27 октября 1998 г.
Источник: МВД Республики Мордовия

Метки:  

Репрессии в 1930-х годах: Фамилия:Амфиловы...

Суббота, 30 Марта 2013 г. 22:00 + в цитатник
Амфимов Федор Кузьмич
Родился в Зеленодольский р-н, с.Гари; Проживал: Зеленодольский р-н, с.Гари.
Приговорен: Местные органы исполнительной власти Зеленодольского р-на в 1930 г., обв.: кулак.
Реабилитирован 10 июня 1999 г.
Источник: МВД Республики Татарстан
Амфимова Анна Федоровна
Родилась в 1911 г. Проживала: Зеленодольский р-н, с.Гари.
Приговорена: Местные органы исполнительной власти Зеленодольского р-на в 1930 г.
Реабилитирована 10 июня 1999 г.
Источник: МВД Республики Татарстан

Амурских Василий Степанович

Суббота, 30 Марта 2013 г. 21:43 + в цитатник
Амурских Василий Степанович
Родился в 1904 г., Кировская обл., Лебяжский р-н, д. Олени; русский; зав. торговым отделом Уренского райисполкома. Проживал: Горьковская обл., Уренский р-н, с. Урень.
Арестован 24 октября 1938 г.
Приговорен: , обв.: 58-7, -11.
Приговор: 2 г. 6 мес. Оправдан облсудом 06.12.40 г. Освобожден 22.04.41 г
Источник: Книга памяти Нижегородской обл.
Родился в 1904 г., Кировская обл., Лебяжский р-н, д. Олени; русский; зав. торговым отделом Уренского райисполкома. Проживал: Горьковская обл., Уренский р-н, с. Урень.
Арестован 24 октября 1938 г.
Приговорен: , обв.: 58-7, -11.
Приговор: 2 г. 6 мес. Оправдан облсудом 06.12.40 г. Освобожден 22.04.41 г
Источник: Книга памяти Нижегородской обл.
Родился в 1904 г., Кировская обл., Лебяжский р-н, д. Олени; русский; зав. торговым отделом Уренского райисполкома. Проживал: Горьковская обл., Уренский р-н, с. Урень.
Арестован 24 октября 1938 г.
Приговорен: , обв.: 58-7, -11.
Приговор: 2 г. 6 мес. Оправдан облсудом 06.12.40 г. Освобожден 22.04.41 г
Источник: Книга памяти Нижегородской обл.

Амурский-Пуговишников Георгий Савельевич

Суббота, 30 Марта 2013 г. 21:36 + в цитатник
Амурский-Пуговишников Георгий Савельевич
Родился в 1903 г., г. Томске; русский; образование среднее, высшую пограничную школу; член ВКП(б) в 1918—1937; начальником железнодорожного штаба стрелков охраны КЖД. Проживал: г. Красноярска..
Арестован 27 июня 1937 г.
Приговорен: ДТО УНКВД КЖД 26 декабря 1938 г., обв.: ст. 58—9, 58—11 УК РСФСР.
Приговор: дело прекращено Реабилитирован 10 сентября 1957 г. ВТ СибВО
Источник: Книга памяти Красноярского края
Родился в 1903 г., г. Томске; русский; образование среднее, высшую пограничную школу; член ВКП(б) в 1918—1937; начальником железнодорожного штаба стрелков охраны КЖД. Проживал: г. Красноярска..
Арестован 27 июня 1937 г.
Приговорен: ДТО УНКВД КЖД 26 декабря 1938 г., обв.: ст. 58—9, 58—11 УК РСФСР.
Приговор: дело прекращено Реабилитирован 10 сентября 1957 г. ВТ СибВО
Источник: Книга памяти Красноярского края

Амурский-Оголихин Иван Фёдорович

Суббота, 30 Марта 2013 г. 21:09 + в цитатник
Амурский-Оголихин Иван Федорович (варианты имени: Александр) Родился в 1903 г., г. Белорецке Уфимской губ.; русский; малограмотный; член ВКП(б) в 1925—1937; оперуполномоченным в спецгруппе УНКВД КК по охране руководителей крайкома. Проживал: г. Красноярске. Арестован 5 августа 1937 г. Приговорен: УНКВД КК 15 апреля 1938 г., обв.: ст. 58—6, 58—11 УК РСФСР. Приговор: Дело прекращено по реабилитирующим обстоятельствам Источник: Книга памяти Красноярского края

Репрессии в 1930-х годах: Фамилия:Амурские...

Суббота, 30 Марта 2013 г. 21:04 + в цитатник
Амурский Александр Александрович Родился в 1922 г., г. Ленинград; русский; заключенный Воркутлага МВД. Проживал: Коми Респ.. Арестован 5 ноября 1949 г. Приговорен: лагсуд ИТЛ "Ж" МВД СССР 13 декабря 1949 г., обв.: по ст. 58-10 ч.1 УК РСФСР. Приговор: 10 лет лишения свободы и 5 лет поражения в правах Источник: Книга памяти Республики Коми Амурский Владимир Васильевич Родился в 1910 г., Горьковская обл., Больше-Мурашкинский р-н, с. Красный Ястреб; русский; красноармеец 434-го артиллерийского полка 156-й стрелковой дивизии. До мобилизации23.06.41 г. - дорожный мастер. Проживал: Крым, г. Ялты. Арестован 13 июня 1942 г. Приговорен: Военный трибунал 156 стр. дивизии 18 июня 1942 г., обв.: 58-10 ч.2. Приговор: ВМН Источник: Книга памяти Нижегородской обл. Амурский Петр Александрович Родился в 1908 г., Орловская обл. Свердловский р-н, с. Богородицкое; русский; грамотный; Проживал: БМАССР лагерь ОЛП-7 Джидлаг. Арестован 31 декабря 1944 г. Приговорен: Верховным судом БМАССР 22 февраля 1942 г., обв.: ст. 58-10 ч.2. Приговор: 10 лет лишения свободы Реабилитирован 21 мая 1993 г. Прокуратурой РБ Источник: Книга памяти Бурятии: подготовительные материалы Амурский Степан Максимович Родился в 1904 г., Белоруссия, Могилевская обл., Горки; зам.начальника строительного отдела, текстильная фабрика "Красный Восток". Проживал: Московская обл., Зарайск, Рабочий поселок, 19, 8. Источник: Книга памяти Московской обл. Амурский-Оголихин Иван Федорович (варианты имени: Александр) Родился в 1903 г., г. Белорецке Уфимской губ.; русский; малограмотный; член ВКП(б) в 1925—1937; оперуполномоченным в спецгруппе УНКВД КК по охране руководителей крайкома. Проживал: г. Красноярске. Арестован 5 августа 1937 г. Приговорен: УНКВД КК 15 апреля 1938 г., обв.: ст. 58—6, 58—11 УК РСФСР. Приговор: Дело прекращено по реабилитирующим обстоятельствам Источник: Книга памяти Красноярского края

Виктор Фридман: «Нормальному человеку жить в Америке невозможно»

Суббота, 09 Марта 2013 г. 20:33 + в цитатник
nenovosty.ru/america.html
В последние годы происходит мало кем замеченный процесс исхода некогда эмигрировавших

ПРАВДА О КАВКАЗЕ и кавказских народах.И как РУССКИЕ защищают свою жизнь,имущество и ЗЕМЛЮ.

Четверг, 07 Марта 2013 г. 01:47 + в цитатник
19. О4.2ОО4. Магомед Хамбиев

К Магомеду Хамбиеву мы приехали на закате. Во дворе дома на траве играли пять девочек. Трехлетний мальчик сидел в стороне от всех и молча наблюдал за гостями. В проеме раскрытой кухонной двери появлялась и исчезала женщина в темном платье. Пахло жареным мясом. Двухэтажный кирпичный дом, в котором поселилась семья Хамбиева, принадлежит его брату Джабраилу, хотя злые языки утверждают, что этот дом Хамбиеву купил Ахмат Кадыров за $25 тыс. Магомед (на поясе у него висит кобура) приглашает на кухню. Он спокоен и улыбается.

– Почему вы пошли воевать?

– Потому что я был командующим национальной гвардией, министр обороны. Какие могут быть вопросы? Я защищал свою родину. Если Америка нападет на Россию, кто-то будет заставлять министра обороны России обороняться? Никто. Я так же должен был защищать родину.

– Где вы жили все это время?

– Условия разные были. Иногда жили в лесах, иногда дома ночевал, скрываясь от соседей.

– Не доверяли соседям?

– Да нет, доверял. Просто надо было быть осторожным. Пройдешь по селу открыто, люди будут это обсуждать между собой, просто из интереса, и услышит кто-то, кто за этой информацией бегает. А вообще, меня уважали. И меня не предавали.

– У вас с Масхадовым была хорошая поддержка в лице местных жителей?

– Если бы местные жители не поддерживали, я четыре года не мог бы скрываться. Без этого четыре года в лесу прожить невозможно.

– Вы с Масхадовым общались?

– Как-то он у меня месяц жил в блиндаже в горах. – Магомед достает большой альбом. – Вот здесь мы с Масхадовым в лесу, вот это рядом с моим блиндажом. Жалко, что нет той, где мы в пещере. Пока он жил в блиндаже, он много читал, писал, записывал аудиокассеты. У нас был телевизор, радиоприемник Sony. Масхадов был в курсе всех новостей. Он все время работал. У него не было времени даже просто так с нами поговорить. Я ведь знаю его с 1993 года, когда он еще был начальником штаба армии Ичкерии. Он все время шел впереди, и он очень умный и порядочный человек. И сегодня я очень хотел бы, чтобы он был со мной здесь.

– Какие у него перспективы, если он выйдет?

– Аллах, я не могу этого сказать. Когда я пришел к Рамзану Кадырову, я ему сказал: я думаю, что Масхадов найдет связь и захочет поговорить со мной через кассеты. Что я могу ему обещать? Но ответа нет. Рамзан от себя ничего не может обещать.

– Если вы жили целый месяц в одном блиндаже с Масхадовым, значит, вы знаете, почему Масхадов так упорно сопротивляется?

– Чтобы это знать, не надо жить в блиндаже. Уже 400 лет мы боремся против России за независимость республики, за свое государство. Когда пришел Джохар Дудаев, он объявил независимость, суверенитет, с тех пор мы по этой дороге идем. Если сегодня я сдался, то другие до сих пор там, воюют, еще надеются, что независимость будет отвоевана.

– А вы уже не надеетесь?

– Нет, я надеюсь.

– Почему тогда вы решили сдаться?

– Это другой вопрос.

– И все же?

– Я могу не отвечать. Я же имею право.

– Тогда я сама скажу. Когда вы сложили оружие, много говорили о том, что ваших родственников взяли в заложники, и поэтому вы вынуждены были выйти к Кадырову. Это правда?

– Да, моих родственников задержали. Но они были виновны. Понимаете? Потому что они были мои родственники. И они мне помогали. Давали кушать, когда я приходил к ним ночью, давали чай. Когда я вышел, их отпустили. Если я бандит, то и они бандиты.

– То есть вы чувствовали, что, пока вы воюете, ваши близкие под угрозой?

– Да. Потому что они были виноваты.

– А как происходил процесс сдачи?

– Ко мне пришел мой двоюродный брат, он искал меня в лесу и нашел. И объяснил картину. Односельчане все собрались в Беное в мечети и просили, плакали, говорили, что станут передо мной на колени. Они хотели, чтобы я вышел и сдался и чтобы родственников освободили. И я понял, что если не сделаю этого, то лишусь поддержки односельчан и родственников.

А без их поддержки невозможно сегодня воевать. Я только там, у себя дома в Беное, чувствовал себя в безопасности. Как бы я пошел в Ведено или другое место? Меня басаевские так же ненавидят, как и русские. Мы с Басаевым ссорились и в 1994, и в 1998 годах, у нас всегда были не очень хорошие отношения. Потому что я ему говорил: то, что он делает, наносит вред республике. Он меня не любил. Мог в любое время сделать мне подлянку.

– Значит, правда, что вы ненавидите Басаева? И что Масхадов тоже его не любит? Потому что басаевцы преступники, а вы нет?

– Нет, я не скажу, что они преступники, все-таки они мои бывшие товарищи, хотя сейчас мы ненавидим друг друга. Это только чеченец поймет. Но я считаю, Басаев виновен в этой войне так же, как и Россия. Басаеву говорили, что нельзя нападать на Дагестан. Масхадов собрал нас тогда, хотя мы были в таком настроении, что с Басаевым чуть не расстреляли друг друга. Мы просили Басаева не нападать на Дагестан – мы должны сначала показать всему миру, что это государство исламское, вот, смотрите, все красиво. А что на самом деле? Похищенные люди, из Москвы деньги дают, есть покупатели на живой товар, а всех похищенных привозят в Чечню и делают здесь гнездо бандитское. Не я же воровал людей, не Масхадов. Мы были против, мы просили помощи у Грузии, Ингушетии, Дагестана, Москвы. Масхадов всегда просил помощь у Москвы. Дайте нам оружие, дайте нам денег. Я министр обороны, но у Басаева было больше оружия и солдат, чем у меня. У любого бандита было больше денег, чем у нас. А Басаеву Москва давала деньги. Я знаю, что Волошин и Березовский встречались с Басаевым, давали ему деньги. Конечно, России это было выгодно. Потому что через некоторое время Россия пришла в Чечню. Я не хотел воевать, и Масхадов не хотел. Я был министр обороны, командующий национальной гвардией, генерал, герой, что мне надо было еще? Я хотел сделать независимое государство, и Масхадов хотел, он же президент Ичкерии, зачем ему была война? Он хотел договориться с Россией о совместной обороне, политике, экономике. У него такие идеи были всегда. И Басаев всегда кричал, что Масхадов пророссийский человек. Никто Аслану не верил. А сейчас все говорят, что он бандит, связанный с Басаевым. Это неправда.

– Но почему же он не осудил Басаева, не отмежевался от него, не задержал его?! До сих пор это объясняли слабостью Масхадова.

– Масхадов сильный человек. Но он не мог разоружить Басаева, потому что в Москве уже были взорваны дома, это не Басаев взорвал, не чеченцы, это сделали российские спецслужбы. В Москве уже решили заварить кашу в Чечне. Когда Басаев пошел на Дагестан, Масхадов хотел встретиться с Ельциным, поговорить, все изложить, но ему не давали. Он просил у Аушева собрать всех северо-кавказских президентов и с ними обсудить эту проблему. Он хотел сказать: если надо взять Басаева, остановить, уничтожить, что угодно, мы сделаем это, только не вводите сюда войска. Если бы кто-то сказал тогда: уберите Басаева, и войны не будет, Масхадов выполнил бы это условие. Но никто этого не сказал, никто не захотел встретиться с ним. Аушев живой свидетель, он расскажет.

– Если бы Масхадов осудил Басаева, он сейчас был бы не бандитом, а оппозиционным политиком.

– Если бы он сказал Басаеву: ты преступник, я буду с тобой воевать, – Россия все равно ввела бы войска, и тогда нас разбить было бы еще легче, потому что мы были бы раздроблены. Басаев видел, что он один ничего не сделает без власти Масхадова. Без Масхадова Басаев был террорист, а с Масхадовым – подчиненный президента. А у Масхадова без Басаева не хватило бы денег, оружия, людей. И еще скажу: если бы мы что-то стали делать против Басаева, народ нас не понял бы. 40 % населения его поддерживало, он же герой Ичкерии. Его уважали все как освободителя после первой войны.

– Отношения между Басаевым и Масхадовым за войну как-то менялись?

– Они мало встречались, всего раза три за четыре года, но Масхадов никогда ему не верил. Просто назло России и потому, что с Басаевым тоже воевали чеченские парни, он ничего не говорил ему.

– Говорят, Масхадов денег не получал, а Басаев получал и помогал Масхадову.

– Я этого не знаю, помогал или нет. Я знаю, что Масхадов очень мало получает. А у Басаева деньги есть. Я не знаю, откуда его финансируют – из России, из Америки. Но Басаев делал все, что нужно было России. Поход в Дагестан не нужен был ни чеченцам, ни Масхадову. Это нужно было России. Нужна была причина зайти в Чечню, и Басаев помог. Во время войны Басаев тоже делал все, чтобы дискредитировать Масхадова: выпускал кассеты, где говорил, что за Масхадовым никого нет, кроме Хамбиева, что народ не поддерживает Масхадова. Он говорил то, что хотела Россия.

– Вы считаете, что Путин не выиграл войну в Чечне?

– Нет. И никогда не выиграет. Я должен сегодня бояться говорить это, но я вижу это. Зачем обманывать Путина, себя и других? Задавили народ и сейчас давят. Но это временно. Чеченцы – непредсказуемый народ. Даже если сейчас сказать, что нас покорили, то через 10–15 лет народ снова поднимется. Но и сегодня здесь я не вижу ничего выигрышного.

– Ну как же, Чечня осталась в составе России.

– Где эта Чечня? Чечни нет. Россия осталась Россией, а Чечни больше нет. Сегодня Кадыров не может от себя ничего делать, он зависит от генералов. Да, ему помогает Путин, но Путин никогда не узнает, что здесь на самом деле творится. Да, здесь войска на каждом шагу. Но если они уйдут, опять будет Ичкерия. И если останутся, это все равно не победа, это продолжится много лет. Вот кадыровцы говорили: придет Магомед, и все закончится. Это неправда. Я пришел, я стал предателем. Но кто за мной пришел? Масхадов, или Басаев, или другие парни, которые воюют?

– Выходит, если Путин не выиграл войну в Чечне, то и Кадыров ничего не выиграл?

– Если выведут войска из Чечни, вернут всех пропавших без вести, захотят показать, что здесь демократия, что наш народ любят, – это другое дело. Но сегодня этого нет. Сегодня продолжают убивать, увозить ночью людей, люди в страхе живут. Да, Кадыров хочет что-то делать, но он сам мне говорил, что за последние три месяца похищено и пропало без вести около 70 человек. Это делают спецслужбы. А Кадыров говорит: надо войска куда-нибудь спрятать, увести, дать народу работать, денег, после этого только будет мир.

– Вы говорили про деньги. Когда вы жили в лесу, вам не хватало еды и оружия?

– Да нет, у нас было все необходимое. Нам не очень много надо было. Мы не атаковали, не штурмовали, мы оборонялись, держали позиции. Не было громких нападений, операций. И, конечно, нам народ помогал. И сейчас помогает. Ведь все равно люди больше уважают масхадовцев.

– То есть Масхадов фактически не воюет?

– Он и не должен воевать, он президент Ичкерии.

– И все, кто с ним, тоже не воюют? Это такая политическая оппозиция?

– Да, так и есть.

– Значит, воюет только Басаев?

– У Басаева другого выхода нет. Его даже свои считают террористом, нехорошим человеком. Хоть и уважают его, и никто из чеченцев ничего плохого ему не сделает, но и осуждают. Я не могу это объяснить, меня чеченец бы понял.

– У Масхадова к Кадырову есть какая-то личная ненависть?

– Нет. Личного ничего нет. Когда Кадыров ушел к федералам, мы считали его предателем, Масхадов считает и теперь. Масхадов и меня теперь считает предателем.

– А вы как человек, знавший Масхадова, как думаете – выйдет Масхадов?

– Если он не изменился, я думаю, нет. Потому что я очень хорошо его знаю.

– Магомед, а почему именно за вас так бились Кадыровы?

– Они меня любят (смеется). Мы же бенойцы. И жена моя – их родственница.

– И потому что вы авторитетный?

– Они, наверное, считают так. Я простой человек. Я уже 13 лет на этом пути, бегаю, стреляю, меня многие знают, уважают, конечно. И с Кадыровым до 1999 года мы были близки, Рамзан еще маленький был, мы были в хороших отношениях. Кадыров знает, что я не вероломный, и если я стал рядом с ним, то это уже навсегда. Он всегда хотел, чтобы я был рядом с ним. И когда я пришел, он сказал: у меня нет желания убить тебя, я хочу сделать тебя товарищем.

– Я так понимаю, именно это отношение по-настоящему сделало вас его сторонником?

– Когда я выходил, я вообще не знал, что со мной будет. Я говорил очень нехорошие вещи в адрес Кадырова, я на его месте не простил бы. Поэтому когда я вышел из леса, я не ожидал, что меня так примут. Я думал, что будут издеваться, мучить. Я на это согласился – лишь бы отпустили моих родственников. Но Рамзан отнесся ко мне с уважением.

– Это правда, что у вас граната была в руке, когда вы пришли к Рамзану?

– У меня граната в руке была всю дорогу, пока я ехал из Беноя в Гудермес. Еще пистолет и запасная граната. Но когда я выходил из машины в Гудермесе на базе Рамзана, он дал понять, что у него нет оружия. И он вел себя спокойно, шутил. Он построил своих ребят там, у себя на базе, и, когда я вышел из машины, ко мне подбежал один его парень и отрапортовал: «Товарищ министр обороны, за время вашего отсутствия происшествий не было!» Я тогда еще не совсем верил, но Рамзан показал свое уважение ко мне. И я очень благодарен за это.

– Вы верите, что Кадыров чего-то добьется в Чечне?

– Да, Кадыров неплохой человек. Он очень прямой и жесткий, он хочет добиться чего-то хорошего. Давай скажем прямо, он же не русский. Он чеченец. И он хочет, чтобы история говорила о нем хорошо. Раньше я этого не понимал и назло ему не хотел понимать его позиции.

– Как думаете, Кадыров добьется, чтобы из Чечни ушли российские части?

– Я не знаю, уйдут или нет, но я знаю, что они не хотят уходить. Потому что они здесь зарабатывают. Но пока они здесь, не будет мира. У Кадырова сегодня уже есть сила. В его милиции ребята, которые тоже воевали против России, они служили когда-то в нацгвардии Ичкерии, умеют воевать и воюют, они надежные ребята. То есть Кадыров может и без России что-то делать, а Россия все равно ничего здесь не добьется. Только чеченцы смогут здесь что-то изменить. Еще в 2000 году в Дарго стояла бригада, 15 тыс. человек, много техники. В Энгеное полк численностью 7000 человек сидел и сидит до сих пор. Они все хотели поймать меня и уничтожить. Проверки, спецоперации, они все села и леса обшарили, и ничего не могли мне сделать. Я смотрел на них и смеялся. Я ходил рядом с ними, видел их, даже разговаривал иногда с ними. С ними нетрудно воевать, потому что они не чеченцы, они ничего не знают здесь. А информации у них очень мало, потому что их осведомители боятся. Если кто узнает, что чеченец – стукач, на весь его род падет этот позор.

– Вы говорите, что 13 лет воюете. Не жалко потерянного времени? Могли ведь жить с семьей, с детьми.

– О Аллах, не жалко. Я все делал правильно. Я не убивал людей, не похищал, я не воевал за ислам, я воевал за независимость. Я хочу жить как все люди, со своей конституцией. Чтобы мы наравне с Россией могли договариваться с другими государствами, чтобы у нас был бизнес, чтобы люди жили спокойно и в достатке. За это воевать не стыдно.

– Люди, которые сложили оружие вместе с вами и после вас, не могут вернуться назад?

– Туда, в лес? Нет, что вы. Ни мне, ни им нет обратной дороги. Нас никто не примет и никто не поверит. Наоборот, убьют. Я тоже не поверил бы. Нас уже считают предателями.

– Вам обидно?

– О Аллах, обидно. Конечно. Я мучаюсь… Но я всегда хотел, чтобы у народа все было нормально. Я не искал для себя выгоды, или богатства, или власти. Я хотел что-то хорошее делать. Построить государство. И сейчас тоже я хочу делать что-то хорошее для народа, уже здесь. Если честно, сейчас я хочу помогать Кадырову, я хочу построить с ним республику, нормальную, как Дагестан, помогать Кадырову, быть ему верным. Я не двуличный человек. Я буду помогать Кадырову от души. И это поможет мне успокоиться.

Мы выходим во двор. Одна из девочек подходит к Магомеду.

– Мои пять девочек, – говорит Хамбиев. – А вон тот, маленький, – сын. Ему три года.

– Он отца до сих пор не признал, – говорит брат Магомеда Джабраил. – Подходит к матери и говорит: этот чужой, он когда уйдет?

Мы пытаемся подвести ребенка к отцу для снимка, но мальчик упорно не хочет приближаться.

– Я назвал его Алхазур, – говорит Магомед. – В честь убитого друга.

– Вы много друзей теряли?

– Много. Аллах видит, лучше бы я был с ними, чем здесь.
Глава 7 Выбор Чечни

9 мая 2004 года на грозненском стадионе «Динамо» во время военного парада прозвучал мощный взрыв. Президент Чечни Ахмат Кадыров погиб – взрывчатка была заложена в землю прямо под скамьей, на которой он сидел. На стадионе проводились строительные работы, и взрывчатку заложили во время этих работ. Но рассчитать, где будет сидеть президент Чечни, могли только самые преданные ему люди. Поэтому после теракта многие заговорили о предательстве в рядах Кадырова. Говорили и о том, что его смерть очень выгодна Москве – именно сейчас, когда он официально объявил о том, что примет Масхадова и добьется для него прощения у Путина. Прощение Масхадова не входило в планы Кремля – этот человек слишком много знал, к тому же Путин не сумел бы объяснить своим генералам, почему прощает Масхадова. Ахмат Кадыров слишком далеко зашел и не рассчитал свои силы. Генералитет давно копил на него злобу. Слухи, ходившие по Чечне после смерти Кадырова-старшего, были как раз о том, что за этой смертью стоят русские генералы. Никто не верил, что басаевские боевики смогли бы пронести бомбу на стадион, который несколько раз проверялся охраной разного уровня.

В тот день Рамзан Кадыров находился в Москве. Не успев переодеться, он получил приглашение из Кремля и пошел на прием к Путину в спортивном костюме, с красными глазами и сжатыми кулаками. Многие потом с сарказмом припоминали ему этот костюм, а для меня эта деталь в одну минуту сделала его растерянным мальчишкой, потерявшим единственного дорогого человека. Но в руках у этого мальчишки была мощная армия, которая представляла опасность. И Путин это понимал. Я думаю, Рамзан сказал тогда Путину что-то о вине военных, ненавидевших его отца. И Путин обещлл ему наказать виновных. Не знаю, наказал ли он кого-то на самом деле, но в скором времени начальник Генштаба Анатолий Квашнин был уволен и отправлен полпредом в Сибирь. А Рамзана Кадырова Путин пообещал сделать президентом. Тому только нужно было немного подождать – до его тридцатилетия. До этого времени президентское кресло должен был занять генерал МВД Алу Алханов.
11.05.2004. Смерть президента

Вчера утром Ахмата Кадырова похоронили в его родном Центорое, где покоятся старики из рода Кадыровых.

В VIP-зале аэропорта Внуково в семь утра понедельника я впервые увидела, как плачут чеченские мужчины. То есть плакал один, но не скажу кто: для чеченцев слезы – это не просто проявление слабости, чеченцу потом за эти слезы будет стыдно. Остальные участники правительственной делегации, вылетавшей спецрейсом в Чечню, были слегка помяты, слегка смущены, а кто-то, кажется, забыл причесаться.

В то, что умрет президент Кадыров, никто из его окружения не верил. Наверное, потому, что в это не верил он сам.

– Я часто говорил ему: «Ахмат, мы все смертны». И все ему это говорили, предостерегали, а он шутил: «Я долго жить буду, я еще 20 лет буду у власти», – вспоминал уже в самолете депутат Госдумы Халид Ямадаев, один из первых людей, поддержавших в 2000 году бывшего муфтия, готовившегося стать президентом. – Он всего себя отдал этой работе. Стал политиком. Он любил Чечню, не хотел отдавать ее кому-то. Помнишь, что он перед своими выборами говорил?

Я помню. На маленькой трибуне в гудермесской школе Ахмат Кадыров сказал: «Я пришел и уже не уйду. Если кто-то думает, что я бульдозер, расчищающий кому-то дорогу, он сильно ошибается». И все-таки он ушел.

Колонна из легковых автомобилей с мигалками рванула по пыльной махачкалинской трассе в сторону Гудермеса. В пути «мигалки» умчались вперед, а мы отстали. Явно расстроенный депутат Франц Клинцевич перевел меня в бронированный джип, сообщив:

– Там, в Центорое, сейчас бардак. Никто никого не контролирует, тысяча машин, и произойти может все, что угодно. Спецслужбы ищут какую-то легковую машину, начиненную взрывчаткой. Короче говоря, в дом лучше не заходить, тем более что женщинам на похоронах быть не разрешается.

Депутат надевает шапочку, в которых чеченцы обычно ходят в мечети, и исчезает в соседней легковой машине. В джипе рядом со мной оказывается полковник военной контрразведки. Весь вчерашний день он провел на месте взрыва в Грозном.

– Неужели совершенно нельзя было определить наличие взрывчатки под трибуной? – спрашиваю я.

– Можно, конечно, – охотно отвечает мой собеседник. – Если бы Кадырова охраняла «Альфа», они бы заставили саперов все прошерстить и мину нашли бы.

У саперов есть спецтехника, позволяющая обнаружить безоболочные мины.

– Разве служба безопасности работает без саперов?

– По нашей информации, саперов они не засылали, но сейчас это не докажешь. Служба безопасности вообще там дел наделала. Когда раздался взрыв, стали стрелять беспорядочно по трибуне. Крики, паника, люди рванули на выход, давка. А чего стрелять, когда Кадыров уже кровью истекает, ноги оторваны, осколок через голову прошел. Через полчаса и умер. Я вам одно скажу: если бы Кадырова окружали нормальные люди, такого с ним не случилось бы.

– Но его охрану возглавлял родной сын.

– Его сын тоже совершал ошибки.

– Что вы имеете ввиду? Перетягивание бригадных генералов Масхадова на сторону Кадырова?

– Именно. Ни по одному из них федеральный закон о проверке на причастность к незаконным вооруженным формированиям не отработали до конца. Они просто выходили и на всю Чечню говорили о том, что не меняют своих убеждений.

– Вы хотите сказать, что Кадыров пострадал из-за неправильных действий своего сына?

– Да ничего такого я не хочу сказать. На Кадырова давно охотились и вот попали. Просто если бы охрана президента была другой, этой смерти не было бы.

Мы подъезжаем к Центорою. Сотни машин выстроились на обочине дороги километров за десять до родового села Кадыровых. Вереницы молчаливых людей под жарким солнцем идут в двух направлениях: те, кто уже попрощался с президентом, и те, кто только идет прощаться. У самого въезда в село настоящее столпотворение. Сотни легковых машин загородили проезд, организовав гигантскую пробку. Кто-то бросает транспорт прямо здесь и идет к дому президента пешком. Мы, отчаянно маневрируя, едем.

– Никто ни за что не отвечает, – ругается полковник. – Полный хаос. Тут сейчас подкинь фугас – все разлетится к чертовой матери.

8 огромном дворе Кадыровых на стульях сидят старики, родственники погибшего президента. Все, кто появляется во дворе, подходят к старикам с соболезнованиями. Потом, подняв ладони, все молятся. Оказывается, президента похоронили в девять утра, не дождавшись правительственной делегации. Говорят, когда тело изуродовано взрывом, его надо хоронить сразу. Чем меньше людей его увидят, тем правильнее.

– У нас так положено – хоронить в день смерти, еще до захода солнца, – объясняет Абдулбек Вахаев, сотрудник администрации президента. – Но вчера решили не хоронить, все-таки люди просили дать им попрощаться с Ахматом-хаджи.

9 мая Абдулбек находился на трибуне недалеко от своего шефа.

– Он сидел в первом ряду, рядом с генералом Барановым, – говорит Абдулбек. – Все началось в десять утра. Провели построение ОМОНа, подразделения прошли маршем, выступили чиновники, ветераны, начался концерт. Спела наша народная артистка Тамара Дадашева. Пела о том, что хватит уже хаоса, что давайте все жить, как живут наши соседи, мирно. Хорошо пела, и все ей аплодировали, особенно Кадыров. А потом она стала говорить о мире, о жизни, которую мы должны построить, – и раздался взрыв. Вот и все. Меня оглушило и отбросило. Когда я поднял голову, Кадырова не было видно. Оказалось, фугас был прямо под местом, где он сидел. Когда к нему бросились, он весь был в крови и без сознания. Тамару отбросило на 50 м, потом ее с переломами отвезли в больницу. Тогда многих отвезли по больницам. Тяжелые люди были. После взрыва охрана открыла предупредительный огонь по воздуху, и никакой беспорядочной стрельбы не было, так что ты никого не слушай. А паника была, потому что страшно. Хоть у нас каждый день что-то взрывают, а все равно людям страшно.

Из соседнего маленького двора, где Ахмат Кадыров часто принимал гостей, раздаются звуки священного ритуального танца зикра – старейшины исполняют древний чеченский обряд прощания и поминовения. Нам туда нельзя – это зрелище, как правило, для пожилых и самых уважаемых людей. В огромном, залитом солнцем дворе, куда люди все идут и идут, уже трудно дышать. Среди родственников появляется Рамзан Кадыров и быстро исчезает. Под ярким солнцем его лицо совсем белое. – Мы Ахмата-хаджи вообще не ждали, понимаешь? – говорит Абдулбек. – Он не должен был приезжать на этот парад. После инаугурации Путина он должен был еще побыть какое-то время в Москве, дела у него были. Поэтому когда мы узнали девятого утром, что он будет на параде, то удивились. А трибуну охрана его проверяла, с собаками. Так что ты не слушай, если кто говорит, что охрана не сработала. Они больше всего были заинтересованы в живом Кадырове. Кто теперь знает, что вообще будет дальше и с ними, и со всеми нами. Вот так вышло. Судьба такая.
28.08.2004. Футбол и лезгинка как инструмент предвыборной агитации

Вчера в Чечне официально закончилась предвыборная агитация. Фаворит воскресных выборов известен всем.

Прямо у дороги в Гудермесе расчищена большая площадка, огороженная забором. На заборе вывеска, сообщающая о том, что на месте этой площадки скоро будет построен десятиэтажный дом. Кажется, это первая высотка, которая строится в республике за последние пять лет. За площадкой – плакат кандидата Алу Алханова, пожимающего руку президенту Путину. Глядя на плакат, я вспоминаю прошлую президентскую кампанию, когда выбирали Ахмата Кадырова. Плакат тогда был точно такой, и президент Путин на нем такой же, и улыбался так же. Только лицо у кандидата другое. Как будто измененное при помощи монтажа.

Еще через несколько метров – агитация кандидата Вахи Висаева, советника погибшего Ахмата Кадырова. Этот кандидат вывешивает плакаты, на которых идет в обнимку с Рамзаном Кадыровым, и это составляет некоторую конкуренцию рукопожатию президента Путина. Говорят, что недавно это стало одной из причин ссоры между Рамзаном Кадыровым и Алу Алхановым. И президент Путин приехал их мирить, помирил и забрал с собой в Сочи.

На въезде в Грозный над дорогой на ветру болтается растяжка с маленькими портретами Алу Алханова. А справа от дороги на разрушенном доме крупными буквами выведено: «Масхадов – наш президент!» Вместо поворота на площадь Минутка водитель сворачивает влево и едет в объезд площади, моста через речку Сунжа и арочного моста. Эти объекты находятся в Октябрьском районе, где в прошлую субботу боевики убили десятки людей. Уже неделю водители объезжают это место.

Плакаты с кандидатом, пожимающим руку российскому президенту, висят на нескольких высотных домах, зияющих черными провалами окон и дырами в раскуроченных стенах. Из свежих надписей бросается в глаза самая яркая: «Вы еще не с Масхадовым? Тогда мы идем к вам!» Говорят, эта надпись одновременно появилась в нескольких людных местах.

Вечером в доме нашего водителя Абдулбека мне рассказывают, что из Грозного за неделю выехали несколько тысяч человек.

– Люди напуганы, – говорит племянник Абдулбека милиционер Ваха. – В городе листовки ходят, боевики угрожают, что если люди пойдут голосовать, их будут взрывать. В Грозном сейчас опасно, почти как тогда, когда тут падали бомбы. Перед каждыми выборами нам угрожают: не ходите, не голосуйте, а то убьем. Люди боятся, но идут. Каждый раз себя убеждаешь – еще раз надо рискнуть ради того, чтобы порядок был, чтобы людей не убивали. И каждый раз человек идет, а его обманывают. На этот раз я уже и не знаю, пойдут люди или нет.

Где-то недалеко слышится лезгинка. Мощные ритмы на фоне автоматных очередей и, кажется, волчьего воя.

– Кассеты с лезгинкой распространяют на рынках, из-под полы, – объясняет Ваха. – Это кто-то умный придумал. Когда слушаешь лезгинку, заводишься, сам начинаешь танцевать. Они это использовали и как-то наложили звуки – волчий вой, автоматные очереди, иногда крик «Аллах акбар!», и это все на фоне лезгинки. Услышишь это один раз, хочется слушать еще. И заводишься, хочется тоже кричать «Аллах акбар» и стрелять.

Абдулбек включает телевизор. Грозненское телевидение показывает кино про кандидата Алханова. Кандидат выглядит серьезным, умным, интеллигентным. Фильм снят профессионально, озвучен на безупречном русском. В прошлом году таких профессиональных фильмов про Ахмата Кадырова не было. Потом показывают другой фильм. На экране командир ОМОНа Муса Газимагомадов, герой России, погибший в ДТП. Тот же голос рассказывает о жизни Мусы, появляются кадры, на которых омоновец в бою, потом в компании друзей с гитарой, потом на плацу, отчитывающий подчиненных. Жена Мусы вспоминает, каким он был. И тут появляется кандидат Алханов, который тоже вспоминает Мусу. А ведь за все время общения с Мусой я ни разу не слышала, что он знаком с Алу Алхановым. Я вообще ничего не слышала тогда об Алханове.

На следующий день еду к председателю чеченского ГТРК Беслану Халадову.

– У вас появились профессиональные сюжеты, – говорю ему. – Фильмы про Газимагомадова и Алханова вы делали?

– Нам помогает наша головная контора,[6] – говорит чиновник. – Сюда приезжают журналисты, наши ребята ездят в Москву на обучение.

– Почему у кандидата Алханова так много эфирного времени?

– Согласно закону о выборах мы в конце июля провели жеребьевку, – говорит господин Халадов. – Эфир был распределен между кандидатами поровну, каждому отводилось 4 минуты 15 секунд в день в течение месяца. Но многие кандидаты брали всего 2–3 минуты, двух кандидатов я вообще тут не видел. А кандидат Алханов использовал и бесплатное время, и выкупил время, которое может купить любой кандидат. Стоимость времени? Ну, в среднем примерно 2 тыс. рублей за минуту.

– А почему только Алу Алханов воспользовался платным временем?

– Другие говорят: денег нет.

В приемной председателя трое парней в черной униформе с автоматами. Это охрана и. о. главы МВД Чечни Руслана Алханова, однофамильца кандидата Алханова. Он приехал на телевидение, чтобы объявить Чечне, что с этого дня у его подчиненных есть приказ открывать огонь по всем людям в масках. Журналисты спрашивают его, почему приказ появился именно сейчас.

– Этот вопрос еще при Кадырове поднимался, – говорит господин Алханов. – Сейчас мы добились его решения. Со всеми службами и войсками это согласовано. Никто не имеет права прятать свое лицо под маской. Тот, кто скрывает лицо под маской, – бандит.

И. о. министра спросили, связан ли этот приказ с недавним нападением на Грозный.

– Боевики выставили свой пост и были под масками. И сейчас, по нашей информации, планируют подобные мероприятия. Поэтому я и отдал такой приказ.

– А вдруг вы откроете огонь, а это будет спецназ? – спросили и. о. министра.

– Мы знаем, где работает спецназ и другие подразделения. У нас полное взаимодействие.

Запрет появляться в масках у чеченцев вызвал горячее одобрение. Они добивались этого пять лет. Добились только перед выборами президента.

Отправляюсь в чеченский избирком. Председателя Абдулкерима Арсаханова на месте не оказалось, вместо него работал его заместитель и брат Бувайсари. Он рассказал, что в Чечне зарегистрировано 586 742 избирателя, и это примерно на 15 тыс. больше, чем в прошлом году. По мнению господина Арсаханова, первая президентская кампания была более насыщенной, а сейчас кандидаты не очень активны.

– Может быть, это потому, что активность бессмысленна? – говорю я.

– Но если бессмысленна, зачем кандидат собирал подписи, вносил залог? – подумав, отвечает избиркомовец. – Мы ожидаем высокой активности. Люди понимают, что без президента нельзя.

В тот же день МВД предлагает проехать по ночному Грозному. Замминистра Султан Сатуев сажает нас в бронированную «Волгу», мы едем по абсолютно пустой улице Мира. На Минутке останавливаемся.

– Вот, смотри, – говорит Султан Сатуев. – Мы в центре ночного Грозного. И не пиши, что ночью Грозный отдан на откуп бандитам. Мы город контролируем и днем, и ночью.

– Как же боевики вошли в район и расстреляли несколько десятков милиционеров?

– Это было всего минут 30, – говорит милиционер. – Наши ребята как раз менялись, одну группу вызвали в избирком – и бандиты воспользовались ситуацией.

Вокруг пустые многоэтажки. В городе мертвая тишина.

– В этих домах по периметру рассажены наши снайперы, – объясняет замминистра Сатуев. – Несколько передвижных постов выдвинули в район. В городе сейчас таких постов больше десяти.

– Но вы же не можете везде поставить посты? А как в тех местах, где постов нет? Там боевики?

– Там другие посты, скрытые, – помогает начальнику командир чеченского ОМОНа Артур Ахмадов. – Город контролируется.

– Ну как, теперь не страшно? – спрашивает замминистра Сатуев. – А то эти шакалы всех запугали. Если мужчины, пусть выходят в открытое место, и там с ними сразимся.

– Ну и какие выводы сделали, господа журналисты? – интересуются бойцы уже в расположении ОМОНа.

А вывод мы сделали такой: если чеченское руководство захочет, оно действительно может контролировать город. Только это надо делать каждый день и желательно не напоказ журналистам.

Пока ждем начала трансляции из Познани футбольного матча «Лех» – «Терек», омоновцы приносят кассету с последним интервью Аслана Масхадова. На фоне ичкерийского флага лидер сепаратистов в камуфляже выглядит по-боевому.

– Эта кассета записана дней восемь назад, – говорит Артур Ахмадов. – В лесу, в горах.

Аслан Масхадов говорит, что его бойцы сильнее российских военных, что недавно в Аллерое за два часа боя федералы потеряли 20 человек убитыми, и это показывает, что они так и не научились воевать в чеченских горах. Что моджахеды готовы воевать еще 20, 30 лет, если федералы не уйдут.

Омоновцы, опершись на автоматы, внимательно слушают своего врага. Аслан Масхадов говорит, что нападение на Ингушетию было спланированной операцией, что погибли там около 200 сотрудников спецслужб, что нападение в Автурах, столкновения в Аргуне показывают боеспособность его армии. Он говорит, что ему нужны такие операции, которыми руководит Шамиль Басаев.

– Все, футбол начинается, – объявляет начальник штаба ОМОНа Бувади Дахиев, – хватит слушать эту болтовню. Масхадов не понимает, что Чечня изменилась, а он живет в прошлом.

Спустя два часа Грозный озаряется ракетами, гремят автоматные и пулеметные очереди. Чечня празднует победу «Терека». Омоновцы орут, от радости бьют друг друга кулаками в грудь.

– Это наша победа, понимаешь! – кричит один из них. – Масхадов сидит в лесу и локти кусает, потому что народ сейчас не с ним, а с нами, с милицией, с Кадыровым! И Масхадов ничего не может с этим сделать!
06.09.2004. Выборы, которые надо пережить

Трасса Хасавюрт – Гудермес – Грозный оживленна. Легковые машины и микроавтобусы привозят людей на хасавюртовские рынки за продуктами и промтоварами и увозят обратно в Чечню. Здесь людно, потому что сегодня эта трасса кормит всю Чечню.

Уже за Гудермесом я понимаю, что за все время пути видела только один блокпост – на дагестанской границе. Исчезли Гудермесский и Аргунский посты, и тот, что был на развилке Грозный – Шали, и передвижной, на повороте в Ханкалу. Ощущение такое, как будто дышать стало легче. Может, правы чеченцы, когда говорят, что чем меньше российских камуфляжей в этой республике, тем жить здесь проще и спокойнее. Или это просто вечер такой – тихий, как перед бурей?

Пройдет всего два дня, и движение на этой трассе остановится. На день замрет жизнь в чеченских селах и городах. То есть не то чтобы замрет совсем, а тише станет, незаметнее. Автомобили загонят во дворы, люди попрячутся по домам.

Вечером перед выборами один милицейский начальник, с которым я знакома с начала второй чеченской войны, говорил, угощая меня чаем, что боится срыва выборов. Ему очень хотелось спать. За неделю до выборов, 21 августа, когда в Грозном боевики выставили посты и расправились с несколькими десятками милиционеров, он спать перестал. – Задачу поставили до выборов город удержать во что бы то ни стало, – говорил он. – Вся милиция, батальон ППС, ОМОН на усилении, никто не спит.

В ночь перед выборами в Грозном действительно было чем напугать не только приезжего человека, но и коренного жителя. Около двух часов ночи раздались автоматные очереди, потом началась канонада. В бой включились подствольные гранатометы. Несколько раз что-то мощно ухнуло, а потом раздался гул СУ-25. Люди, которые провели в Грозном зиму 2000 года, этот звук не спутают ни с чем. Вот и в эту ночь многие лежали в своих кроватях, зажмурив глаза и слушая гул самолетов. Каждый раз, когда гул наплывал и самолет проходил где-то над домом, казалось, что сейчас полетят бомбы.

Утром грозненка Айза из соседнего дома сказала, что ночью спряталась с детьми в подвале.

– На выборы что угодно могут сделать, – сказала Айза. – Муж говорил: ты что, с ума сошла, бомбить уже не будут. А мне страшно, как вспомню этот ужас. Вот мы и спали в подвале, подвал у нас хороший.

А еще Айза сказала:

– Этот день надо просто пережить. Сказать себе, что это пройдет, а завтра все будет как всегда.

Эта женщина, как и остальные чеченцы, день выборов воспринимала как неизбежную болезнь.

29 августа Грозный производил впечатление брошенного города – на его пустынных улицах я чувствовала себя абсолютно беззащитной. Автоматная стрельба, молодой парень-камикадзе, взорвавший себя прямо на центральной улице… Заявления официальных лиц о массовом исполнении чеченцами избирательного долга – и по три-четыре избирателя на участках. Почти не бегающие глаза председателей избиркомов, говорящих журналистам: «Вот, только что было много народа, и потом, когда вы уйдете, наверное, еще придут».

И вот ожидаемый итог: 85 % избирателей приняли участие в выборах, почти 74 % из них выбрали Алу Алханова. Новый президент Чечни, как и предполагалось, получил чуть меньше, чем Ахмат Кадыров без малого год назад, – память погибшего была почтена.

Я наблюдала за всеми голосованиями, которые проходили в Чечне за последние годы. И только вечером 29 августа я поняла, что даже те, кто голосовал за кандидата Кремля Алханова, ненавидят Россию так же сильно, как те, кто вообще не пошел голосовать. В этот день меня пригласил в гости местный журналист Умар Магомадов. Он живет в Старо-промысловском районе Грозного вместе с женой, сыном и внуком. Этот район – один из самых неспокойных в Грозном, здесь часто происходят подрывы и обстрелы военных. 29 августа Старые Промыслы дали самую низкую явку на выборы. Я попросила Умара позвать гостей, чтобы узнать, что думают люди о жизни в Чечне.

– Мужчины не придут, – сказал Умар. – Не мужское дело языком болтать. А женщин жена позовет.

Пока жена приглашает соседок, Умар на террасе качает детскую коляску с грудным младенцем. Сыну Умара исполнилось девятнадцать, когда отец разрешил ему жениться.

– Я почему решил женить его, – говорит Умар. – Если, не дай бог, убьют, хоть внуки останутся. У моего двоюродного брата сына убили, он был милиционер. Ночью из дома вызвали и в упор расстреляли. Молодой был, неженатый. Теперь брат мне все время говорит: хорошо тебе, у тебя хоть внуки останутся.

Я спрашиваю Умара, откуда такая обреченность. Во дворе появляется родственник Умара, 25-летний Ислам.

– Ислам недавно поздно вечером недалеко от своего дома с друзьями стоял, разговаривал, – рассказывает Умар. – Появился БТР, военные спрыгнули, окружили, потребовали документы. А какие документы, если ребята вышли на улицу поговорить. Их на землю повалили, руки связали. Увезли бы, да тут случайно мать Ислама из ворот выглянула. Это и спасло. Она крик подняла, народ сбежался, отбили ребят, можно сказать. Потом документы из дома вынесли, показали.

– Если бы не мать, нас бы увезли, – говорит Ислам. – Я не крикнул даже, а она почувствовала.

– По адату мужчина не может на помощь звать, – поясняет Умар. – Не положено. Или дерись, или умри. А женщины у нас боевые. Они все время начеку.

На пороге появляются соседки Умара. Женщины несколько настороженно проходят на террасу.

– Ася. Айза. Хамсат, – представляются они, рассаживаясь в стороне от стола.

Умар и Ислам уходят в дом – в Чечне женщина не может сидеть с мужчиной за одним столом. Мы начинаем разговаривать.

– Я голосовала за Алханова, – говорит Ася. – Он неплохой человек вроде бы. Он с Кадыровым был.

– Разве в Чечне любили Кадырова?

– Да, Кадырова мы не любили, – отвечает Ася. – Мы только после смерти его поняли, что это был за человек. Блокпосты убрал. Пенсии стал платить. Ветеранам, богом забытым, помогал. Школы открыл, дети учиться стали. Жизнь налаживаться начала. Сколько с военными этими воевал, чтобы зачистки прекратились, чтобы масок не было. У нас многие плакали, когда его убили.

– Нам все равно, кто будет, – говорит Айза. Она не ходила голосовать, потому что не верит, что ее голос что-то решит. – Лишь бы наших парней не преследовали. Вот несколько дней назад зачистка была. Они пришли, а я им чуть в глаза не вцепилась. Кричу: кого вы ищете? Террористов? А где вы были, когда на Минутке наших мальчиков-милиционеров расстреливали? 40 человек просто так, ни за что?! А где они были, я сама сказать могу. Они и стреляли в этих милиционеров. У нас тут все об этом говорят. Военные стреляют. А списывают на бандитов. Мне все равно, кто тут будет править. Пусть будет Алханов, он был с Кадыровым, он все это время в Чечне жил, а не в Москве. А главное – он чеченец. Пусть кто угодно будет, только наш, свой. Из Москвы нам никого не надо.

– Алханов знает обстановку, – говорит Хамсат. Она тоже не голосовала, боялась. – Он знает, как тут стреляют по ночам. Вот прошлую ночь истребители летали над городом. Он знает, что у нас дети все больные, нервные. Женщины все больные, руки трясутся, сердце болит. Всех пацанов, которые на наших глазах выросли, всех уничтожили. За 14 лет никто не спросил у нас: как мы живем тут? Что мы едим? От чего умираем? От нас всем только нефть нужна. Эти ваши генералы, Россия, Путин – все заодно. Над чеченцами издеваются сколько лет, сосут нефть отсюда и специально так делают, чтобы мира тут не было, а то нефть не получится воровать. Кадыров порядок начал наводить, в руки все взял, вот его и убили.

– Нас на сто лет назад отбросили, – нервно сжимая кулаки, говорит Ася. – Наши дети ничего не видели – ни кино, ни цирка, ни конфет, ни игрушек. В России тоже много преступников, но из чеченцев сделали преступниками всех. Я телевизор смотреть не могу, когда говорят о чеченских следах. Везде есть преступники. Но в России русскому за преступление дают 3 года, а чеченцу за это же преступление 15 лет дают. 19-летние парни, дети, в тюрьмах сидят, потому что в свободу поверили, жить захотели по-человечески. Если Алханов будет защищать этих ребят, мы будем его ценить.

– Неделю назад с сыном ездила в Нальчик, к врачу на консультацию, – говорит Хамсат. – Аллергия у сына сильная. Так нас на посту у въезда в Нальчик не пропустили. Сказали, что у них приказ министра Нургалиева чеченцев в город не пускать. Я вот вас спросить хочу. Нас никуда не пускают. В аэропортах детям в памперсы заглядывают. Женщин осматривают. А как арабы к нам в Чечню заходят? Почему мы не можем в соседние республики выехать, а ваххабиты из Афганистана к нам приходят? Кто позволяет им проходить? Это все Россия делает. Генералы ваши. Из Чечни сделали проклятое место.

– Многие из тех парней, кто был амнистирован, в горы ушли, – продолжает Ася. – Они уже не верят ничему. А чему верить, если я сама видела, как этих парней головами о ворота бьют. Деверю моему 60 лет, так его к воротам ставили, автомат к голове, пинком в спину. Подбегаешь туда, кричишь, а они в воздух стрелять начинают.

Я спрашиваю, виноват ли Масхадов в том, что происходит сегодня в Чечне.

– Масхадов просто был слабый, – говорит Хамсат. – Строже надо было быть.

– Он же был российский полковник, – возражает Ася. – Он был грамотный, образование в российской армии получил. Мы же его выбирали сами, честно, все голосовали за него. И вот вдруг сразу раз – и стал бандитом. А я вам скажу вот что. Ни Масхадова, ни Кадырова мы не виним. Виновата Госдума, правительство России, Кремль виноват. Мы сами друг с другом можем разобраться. У нас второй Афганистан сделали – в Афганистан тоже просто так вошли и уничтожили 14 тыс. мальчиков. А народ все равно не сдавался.

Женщины кивают, соглашаясь с Асей.

– Неужели вы думаете, что, если Масхадова или Басаева не станет, война закончится? – спрашивает Айза. – Дудаева убили – не закончилась. Хаттаба убили – не закончилась. Тогда только закончится, когда захочет Путин. Тут чеченцы ничего не решают. Чеченцы мира хотят.

– Но зачем же ваши парни уходят в горы?

– Им деваться некуда! – почти кричит Ася. – Они не к Масхадову идут, они отсюда бегут, потому что здесь их уничтожают! Вот сегодня все боялись на выборы идти, потому что говорили: теракт если будет, то военные его сделают. А все время в страхе нельзя жить. Вот молодые и не выдерживают. Их ведь воспитывали не бояться противника. Их ведь как горцев воспитывали!

– Мы в руинах живем, – уже тише говорит Хамсат. – В нас все время стреляют. Но у наших ребят есть сила, дух, воля. Россия давно бы сгнила от этой чумы, а мы живем.

– Пусть Путин остановит войну, – прерывает соседку Ася. – Пусть выведет войска. Чтобы мы сами могли выбрать своего президента. Сколько еще мы будем бояться жить? Идешь по городу и боишься, что сейчас под тобой что-нибудь взорвется. У нас все Аллаха просят: если суждено подорваться на мине, дай сразу умереть, а не калекой остаться. Калеку лечить надо, а денег ни у кого нет. В России пострадавшим от теракта платят 100 тыс. рублей. А у нас ничего не платят. Полсотни милиционеров расстреляли, и их семьи ничего не получат. На фугасах люди подрываются, и никаких компенсаций.

Ася встает, у нее красное лицо.

– Пойду валерьянку выпью, – говорит она нервно. – А вы если писать это будете, пусть Путин прочитает. Если он не видит ничего, пусть узнает. А то у нас 40 милиционеров расстреляли среди бела дня, а он прилетел на могилу к Кадырову, забрал с собой Рамзана и улетел. О наших мальчиках погибших – ни слова. Это он так нам сочувствие выразил?

Ася уходит, вслед за ней поднимаются Айза и Хамсат. Они на меня не смотрят. Я уезжаю из дома Умара поздно ночью. Ислам отвозит меня к избиркому, где идет подсчет голосов. В расположенном неподалеку предвыборном штабе Алу Алханова танцуют лезгинку, отмечая победу.
6.12.2004. Налог на мир

Десять лет назад, когда Россия начала боевые действия в Чечне, никто и предположить не мог, чем все это закончится. А закончилось все подобием мира, замешанным на страхе и деньгах. Мира, который чеченские чиновники и силовики покупают у боевиков за «откаты».

В Грозном у меня есть друг. Он прошел обе войны от начала и до конца – воевал против боевиков в рядах чеченской оппозиции. Когда кончились широкомасштабные боевые действия, был чиновником, пытался строить новый город. Но потом к власти в Грозном пришли другие люди, и ему объяснили, что он не на тех ставил и что вот этим другим он не нужен. Так мой друг остался без работы. Он хотел уехать из Чечни, но, пожив три месяца в Москве на съемной квартире, вернулся – как ни странно, он был честным чиновником и не сумел в свое время заработать денег, которых хватало бы для безбедной жизни в Москве. Теперь он перебивается в Грозном мелким бизнесом.

Я сознательно не называю имя моего друга – боюсь ему навредить.

Примерно раз в месяц он звонил и рассказывал о том, что происходит в республике. Иногда я звонила ему сама—его мобильный всегда был включен. Последний раз он позвонил десять дней назад. С ходу сказал:

– Я через три дня буду в Москве, на пару дней приеду, ребенка врачу показать. Зайду к тебе на работу, расскажу, что у нас тут происходит.

Голос был какой-то безнадежный. Я, конечно, не выдержала:

– Расскажи сейчас, вкратце.

– Ты не представляешь, что тут творится, – устало сказал он. – Это такой позор. Ментов посадили на дань. Со своей зарплаты отстегивают половину, чтобы вахи[7] их не трогали. Так что Басаеву теперь вся Чечня помогает.

В трубке что-то щелкнуло. Я поняла, что разговор затеяла зря, опасный это разговор.

– Хорошо, хорошо, – сказала я, – так через три дня я жду тебя в редакции.

– Все платят, – не унимался теперь он, – от сержанта до офицера, чиновники платят, главы администраций. Вот за это мы столько лет воевали, понимаешь?! Я видел вчера…

Связь прервалась. Я набрала его номер и услышала: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». К моменту подписания этого номера телефон по-прежнему не отвечал. В понедельник мой друг не пришел в редакцию. И я не знаю, что это – проблемы компании «Мегафон», которая обеспечивает Чечню мобильной связью, или какие-то другие, более страшные проблемы.

В том, что они могли возникнуть, я уверена. Подключиться к «Мегафону» в Чечне может только местный житель с пропиской. И если кому-то чьи-то разговоры покажутся подозрительными, найти абонента по базе данных несложно. Я знаю несколько случаев, когда людей задерживали за телефонные переговоры. Кого-то отпускали, кого-то нет. Я успокаиваю себя только тем, что мой друг – все же довольно известный в Грозном человек и его трогать не станут, что все ограничилось предупреждением о нежелательности разговоров с журналистами.

Впрочем, я не в первый раз услышала о платежах боевикам. Еще осенью 2003 года знакомые из чеченских силовых структур рассказывали, что несколько глав администраций горных районов Чечни платят бандитским группировкам, контролирующим районы. И что именно поэтому чиновников не трогают и даже гарантируют им безопасность. Действительно, в горах тогда было относительно тихо – если еще в 2002 году убийства глав администраций происходили чуть ли не каждый месяц, то уже к лету 2003 года они прекратились. Это, конечно, могло быть совпадением. Но могло и не быть.

В июне 2003 года Ахмат Кадыров вывел за штат всех глав районных администраций. Официально это объяснялось сменой кабинета: мол, после референдума по чеченской конституции власть в республике наконец-то легитимная, вот и кабинет должен быть новым, легитимным. Однако поговаривали, что нескольких глав администраций президент уволил как раз потому, что не хотел мириться с тем, что его подчиненные поневоле работают на двух господ. По крайней мере, в октябре того же года, сразу после президентских выборов, отвечая на мой вопрос об «откатах» боевикам, Кадыров хоть и уклончиво, но допустил такую возможность: «Ну, это слухи. Хотя я не исключаю, что это может быть. Взять хотя бы Ведено, Шатой. У нас там главы незащищенные. Я допускаю, что кто-то из них мог сказать: да, я не буду делать то-то и то-то, только не убивайте меня. Правда, не знаю, откуда у них деньги, чтобы платить. Это уже по бюджету можно посмотреть, сколько денег было выделено главе района и сколько израсходовано. Если я узнаю хоть один факт, что это действительно так, этого главу я уволю. Но на сегодня это настоящие герои. Сколько глав уже убито, а они все равно работают. В населенных пунктах есть власть – может, не совсем дееспособная, но есть. Дальше, я думаю, будет лучше».

Но лучше не стало. Например, в том же 2003 году в Серноводске задержали боевика Резвана Магомадова, который посадил на дань большую часть должностных лиц Сунженского и Ачхой-Мартановского районов. Магомадову помогали два милиционера. Но задержали вымогателя в ходе спецоперации, а не потому, что кто-то из шантажируемых пожаловался в правоохранительные органы. Все предпочитали молчать и платить. Кстати, в народе таких чиновников никто не осуждал. В Чечне все просто учились выживать, и неважно, каким способом.

Уже после гибели Ахмата Кадырова слухи о регулярной выплате дани боевикам настолько разрослись, что даже ФСБ была вынуждена заговорить о том, что в Чечне «имеют место вымогательства».

Недавно об этом рассказал журналистам представитель регионального оперативного штаба (РОШ) по управлению контртеррористической операцией на Северном Кавказе генерал-майор Илья Шабалкин. Он заявил на пресс-конференции: «В адрес некоторых руководителей населенных пунктов Веденского района поступили письма, подписанные бандглаварем по кличке Асадулла. Бандиты требуют от чиновников собрать у местных жителей несколько тысяч долларов и передать их на нужды незаконных вооруженных формирований».

Шабалкин даже показал журналистам одно из нескольких десятков писем, распространенных в одну ночь в Веденском районе. Вот что в нем было написано: «Главе администрации населенного пункта Элистанжи Веденского района Эсенбаеву Эми Тайфутдиновичу. Святая обязанность всех граждан республики – содействие в деле независимости Ичкерии всеми доступными средствами. Всевышний Аллах обязывает мусульман вести борьбу против оккупантов. На основании этого совет Государственного комитета обороны республики Ичкерия обязывает выплатить в казну моджахедов $5000. Неуплата оставляет право шариатскому суду принимать решение в соответствии с законами военного времени. Амир исламского батальона Асадулла». Подпись, печать.

Представитель РОШа, поделившийся с журналистами этой информацией, не рассказал о многом. О том, например, что подобные письма уже давно получают сотрудники милиции и прокуратуры. Только кто-то об этом сообщает, как зампрокурора Ачхой-Мартановской межрайонной прокуратуры Адам Тагаев, с которого боевики, угрожая ему пистолетом, потребовали все те же $5 тыс. А кто-то предпочитает молчать и платить. И это как раз те деньги, на которые Басаев совершает теракты и захваты заложников в российских городах.

Не рассказал генерал Шабалкин и о причине наглости боевиков: в селах многие чиновники чувствуют себя брошенными на произвол бандитов центральной чеченской властью. В отличие от этой власти, передвигающейся по Грозному в окружении огромного числа охранников, сельским чиновникам по штатному расписанию никакой охраны не положено. Так что от боевиков или защищаются своими силами, или платят дань.

И если раньше я думала, что это все же единичные случаи, что не все платят, что рано или поздно вымогателей находят, то после звонка моего грозненского друга я уже в этом не так уверена. Из-за боязни, что он расскажет о «единичных случаях», не стали бы прерывать телефонную связь. И не молчал бы его телефон вот уже десять дней.

Мой друг нашелся через полгода. Он позвонил И СКАЗАЛ, что в Грозном больше не живет, так что если я вдруг там окажусь, надо обращаться к его дальним родственникам, которые приютят меня, если что. Он сказал, что живет теперь в одном из российских городов. В каком, не сказал – боялся телефонной прослушки. Но обещал звонить.

Я так и не знаю до сих пор, что же с ним тогда произошло.
Глава 8 Под знаком Беслана

Все, что происходило в России до i сентября 2004 года, померкло перед тем, что случилось после. i сентября 2004 года на школьную линейку в Беслан пришли вооруженные до зубов подонки. Они сделали заложниками всех, кто был в той школе. Это были два страшных дня неизвестности. И самый страшный из них – тот, в который все стало ясно. Расстрелянные, разломанные детские тела на земле. Кричащие матери и рыдающие отцы. Небывалый, многочасовой ливень, накрывший город и сделавший его черным. Потемневшие лица моих университетских друзей, еще не нашедших своих родных. Моя седая преподавательница русского языка, у которой в школе погибла сестра, тоже педагог. Я вижу ее глаза. Я плачу. И мои коллеги-журналисты плачут. Они прошли не одну войну и никогда не плакали. А это был день, когда плакали все. В затопленном дождем Беслане мы все чувствовали обреченность. Потому что уже тогда знали – всем тем, кто не выжил, можно было помочь. И от того, что мы это знали, нам не хотелось жить.
13.09.2004. Школа № 1

1 сентября у меня заканчивалась командировка в Грозный, где прошли выборы президента. Около 11 утра, когда наша машина пересекла административную границу с Чечней, на мобильный раздался звонок из редакции – сообщили о захвате школы в Беслане. Я поехала в Северную Осетию.

Доехав до Минвод, я пересела в машину к коллегам-журналистам, и мы помчались в Осетию. О захвате заложников знали на всех постах. Сотрудники ГИБДД, останавливая машины, проверяли документы, заставляли регистрироваться водителя. В пять часов мы уже были на границе Кабардино-Балкарии и Северной Осетии. Здесь выстроилась бесконечная очередь из легковых машин, «Газелей» и «КамАЗов». Через пост пропускали очень медленно – за час мы продвинулись вперед всего на несколько метров. Поэтому, когда два парня подошли к водителю и сказали, что за 200 рублей провезут без очереди, мы в один голос крикнули:

– Согласны, только быстрее!

– Полтинник сразу – на посту отдать, – а остальное можно потом, – сказал парень и тут же объяснил: – Обычно цена меньше, просто сегодня вы же видите, какой день.

Наша машина выехала из автомобильной очереди и тронулась за парнями. Затем один из них о чем-то поговорил с сотрудником поста, и мы проехали за шлагбаум. Никто не заглянул в салон нашей машины, никто не проверил большие сумки и рюкзаки моих коллег-фотокорреспондентов, даже паспортов наших не спросили.

– Зарегистрируйтесь, – сказал парень нашему водителю. – Быстрее только, и деньги давайте.

Отдав 150 рублей, мы спросили, не закрыт ли Беслан и как быстрее туда проехать. Парень мигом сориентировался:

– Могу сопровождать прямо до Беслана, заплатите 1200 рублей. Нет? Ну, если вам дорого, езжайте сами. Просто там все закрыто, и вас все равно не пустят. Я же говорю вам, сегодня такой день, вы же слышали про заложников.

Мы отдали деньги. Парень сел в старенькую «девятку» без номеров и помахал нам рукой. Мы ехали со скоростью 100 км/ч и за все время пути увидели только две машины ГИБДД, выставленные у дороги. Нас они не останавливали. Проехали село Эльхотово – то самое, откуда пришел один из террористов по фамилии Ходов. И здесь не было видно ни одной милицейской машины. В Беслане дорогу лишь частично перекрывали машины патрульно-постовой службы, но нас не задержали. Мы проехали прямо к зданию бесланского ДК, где собрались родственники заложников, практически без остановок, ни разу не проверенные ни на одном посту, в день, когда 30 боевиков уже захватили около 1200 заложников. В течение трех дней, проведенных в Беслане, я слышала один и тот же вопрос родственников заложников, обращенный к властям: «Как они прошли?» И замминистра внутренних дел Северной Осетии Секоев отвечал, что «они прошли обходными тропами», а президент Дзасохов – что «Осетия окружена специфическими республиками». Я слушала эти объяснения и не понимала. Ведь если Осетия окружена криминогенными республиками, значит, здесь вообще не должно быть обходных троп, значит, здесь должны контролироваться все проселочные дороги, леса и поля. И еще, слушая вопросы родственников в здании ДК, я понимала, что ответ все знали сами. Жить здесь и не знать, как «Газель» или грузовик могут проехать без проверки по любым дорогам республики, просто нельзя. Пока мы миримся с тем, что нас защищают люди, которые за 50 рублей пропускают через пост без проверки, мы не можем быть уверены даже в том, что встретим завтрашний день.
* * *

О том, что выполнять требования террористов никто не будет, а значит, заложники обречены, многие догадывались уже на второй день захвата. Руслан Аушев, добившийся выдачи 26 заложников, выйдя из школы с детьми на руках, коротко бросил: – Моих там нет.

Имел ли он в виду, что среди террористов нет ингушей или непосредственно его родственников (была информация, что среди бандитов есть человек по фамилии Аушев), до сих пор неясно. К вечеру журналистам было объявлено, что он «временно устранился от переговоров». Причину не называли, но ясно было и так: Аушев, единственный авторитет для боевиков из тех, кого могла предложить власть, сделал все, что мог сделать. В тот же вечер в районе школы началась ожесточенная стрельба, из-за которой оцепление отодвинули на несколько десятков метров. В ту же ночь прошел слух, что в пятницу будет штурм, потому что, проведя три дня без еды и воды, боевики захотят умереть в священную пятницу, и, чтобы этого не допустить, штаб пойдет на штурм. Откуда такие слухи берутся, никто не знает, но им верят. Может быть, поэтому все, что происходило потом, представляется мне связанной цепочкой событий.

В пятницу в первой половине дня в здание ДК к родственникам пришел президент Дзасохов. В закрытом для прессы режиме он сказал, что не допустит штурма, что власти готовы дать террористам автобусы для отъезда «в любую точку, к любой границе». Лицо президента при этом было совершенно черным – таким, будто он понимал, что его слова уже ничего не значат. Он прошел мимо журналистов, но его даже не узнали. Дзасохов действительно был против штурма, потому что понимал, что штурм означает гибель детей, а этого люди ему не простят. В Осетии на президента возлагали слишком большие надежды. Я сама слышала, как женщины твердили, словно зомби: – Придет Дзасохов, и все будет хорошо. Главное, чтобы он пришел, чтобы он сказал нам, что договорится с боевиками.

Но, в отличие от простых осетин, президент Дзасохов понимал и то, что от него ничего не зависит. Оперативный штаб фактически ему не подчинялся, и его голос ничего не значил.

В тот же день к родственникам вышел врач Рошаль, который сообщил, что дети страдают от обезвоживания организма, что всех их надо будет показать врачам, как только их освободят. Доктор рассказал, как надо за ними ухаживать и как себя с ними вести. На встречу журналистов также не пускали.

А спустя час после встречи Дзасохова с родственниками заложников к журналистам вышел его представитель Лев Дзугаев, который должен был донести до СМИ позицию президента республики. Он сказал, что с бандитами ведутся телефонные переговоры, что должен приехать Асланбек Аслаханов и что в школе «заложников, к сожалению, больше, чем мы предполагали». Последнее журналистов насторожило:

– Раз признаются, значит, боятся, что скоро мы сами увидим, что на самом деле их там гораздо больше.

Может быть, сейчас всем событиям и деталям придается больше смысла, чем они имели. Может быть, штурм планировался, но не в этот час, не в этот день. И, может быть, действительно исход трагедии решила случайность – случайный взрыв бомбы в спортивном зале. Смущает только то, что даже из этой трагедии власть вышла, не изменив себе. Если бы захват продолжался еще день-другой, люди, чьи дети умирали от голода и жажды в школе, могли бы пойти на самые невозможные поступки. Осетия – маленькая республика, и у 1200 захваченных есть родственники по всей республике. Это Красную площадь во время «Норд-Оста» можно отгородить от родственников заложников, но отгородить целый город или целую республику было бы гораздо труднее. Допустить дестабилизацию обстановки в Осетии власти не могли. И наконец, если бы мы узнали, что был штурм и погибли дети, кто был бы в этом виноват? После «Норд-Оста» весь мир говорил о российских властях, не только не способных защитить своих граждан, но и травящих их газом вместе с террористами.

А бесланская трагедия масштабнее и больнее, чем «Норд-Ост». Мог ли бы хоть кто-то в мире простить российскую власть за этот штурм? Но штурма не было. Спасательная операция, проходившая на моих глазах, показала, что в данный момент к такому повороту событий никто не был готов. Не было никакой организации, не было «скорых», не было достаточного количества спасателей, и всю работу поначалу вели только гражданские лица – люди, которые хотели спасти своих родных. Теперь и эта неорганизованность, и участие гражданских в спасательной операции стали главным аргументом тех, кто говорит, что штурма не было. Но ведь и на Дубровке не было никакой организации. Там тоже не хватало спасателей и медикаментов, а людей сваливали в кучи в автобусы, и всех – живых и мертвых – отправляли в больницы. Только там родственники никого не спасали. Там просто оцепление было мощнее. – Родственников заложников в эфир не давать, количество заложников, кроме официальной цифры, не называть, слово «штурм» не употреблять, террористами боевиков не называть, только бандитами. Потому что террористы – это те, с кем договариваются.

Вот что услышали от руководства сразу несколько журналистов центральных телеканалов, находившиеся в Беслане. Мы все были рядом, и я видела, как тяжело было этим ребятам выполнять приказания начальства. И я видела, как один из них плакал вечером после штурма. Потому что он с самого начала понимал, что переговоров с террористами не будет и что если и будет штурм, то штурмом его не признают. Я слышала, сколько раз этого парня и его коллег спрашивали, почему телевидение врет. Что они могли ответить?

Но врали не только журналисты.

1 сентября, когда бесланская школа № 1 уже была под контролем боевиков, а ее спортзал был забит двенадцатью сотнями детей и женщин, официальные лица, выходившие к журналистам, заявляли, что в школе «порядка 350 заложников». Журналисты тогда еще не знали, что эта школа – самая крупная в Беслане, но местные чиновники и оперативный штаб не знать об этом не могли. Хотя бы потому, что у председателя парламента Северной Осетии Станислава Мамсурова в школе учились двое детей и он наверняка сообщил оперативному штабу о масштабах трагедии. – Школа очень большая и престижная, – говорил нам один из московских нейрохирургов, оперировавших раненых в первый день у школы. – У Мамсурова там две дочки. Про школу в штабе уже знают все. Она не типова

ПРАВДА О КАВКАЗЕ и кавказских нарадах.И как РУССКИЕ защищают свою жизнь,имущество и ЗЕМЛЮ.

Понедельник, 04 Марта 2013 г. 11:29 + в цитатник
24.03.2003. Нападение на Серноводск

Ночь перед референдумом я провела на базе чеченского ОМОНа. Было неспокойно. Старший лейтенант Бувади Дахиев был за командира.

– Не зря я опасался за эту ночь, – нервно говорил он, меряя кабинет из угла в угол. – Хорошо, хоть днем выспался.

Оказалось, час назад пропала связь с группой ОМОНа в Серноводске. Успели только сообщить, что в селе перестрелка. Посовещавшись с командирами подразделений, Бувади решил ждать утра:

– Сейчас выдвигаться нет смысла – попадем под пули на блокпостах. Ребята у нас крепкие, в обиду себя не дадут.

И пояснил:

– Ночью движение запрещено. Этой ночью даже птиц будут бояться.

Звонит телефон.

– Да, товарищ министр! – подтянулся Бувади. – Да, моих там десять человек. Еще вэвэшники, человек 40, и райотдел. Связи пока нет. Члены избиркома мобильники отключили. С Ачхой-Мартаном связь есть, но они говорят, что в Серноводск не поедут, боятся.

Положив трубку, старлей комментирует:

– Скорее всего, прострелили высоковольтные провода. Света во всем Серноводске нет.

Через час ему удается выйти на радиолюбителя, живущего в 9 км от Серноводска, и связаться с его помощью со своими.

– Бой закончился, – выдохнул Бувади. – Убитых нет. Один «трехсотый» в райотделе.

Снова звонок: министр сообщает, что нет связи со станицей Асиновской.

– В Асиновской бой? – спросил Бувади. – Так и думал. Долго молчат.

До утра шли сообщения о нападении на здание администрации в Рошни-Чу Урус-Мартановского района, о перестрелках в Курчалое и Грозном. Куда-то выезжали оперативные группы и возвращались, грязные и уставшие.

Утром группа ОМОНа повезла в Сунженский район боеприпасы. Я попросилась в машину. Грозный в десять утра безлюден. На улицах только саперы, сотрудники ГИБДД, спецгруппы на БТР и редкие журналисты. После бессонной ночи перетяжки с лозунгами «Выйдем как один на референдум» и «Будущее Чечни в твоих руках!» казались по меньшей мере ироничными. Зато граффити на стене частного дома «Ходить в избирком опасно!» многое объясняло.

В Серноводске нас окружили сотрудники ОМОНа и провели в среднюю школу № 1 – избирательный участок № 240.

– Часов в девять вечера раздался выстрел из гранатомета, потом тишина, – рассказал командир взвода ОМОНа Заур Юсупов. – Погас свет. И через пять минут шквал огня. Стреляли из автоматов и подствольных гранатометов. Около двух часов был бой, потом они отступили. К утру мы уже знали, что несколько групп по 30–40 человек вошли в село и стали обстреливать все четыре избирательных участка – все сельские школы.

– Заур полчаса контуженный пролежал, – говорит его помощник. – А вообще, я думаю, ниоткуда они не заходили. Скорее всего, местные. Вон, смотрите, сколько их тут. Ночью стреляют, а днем на участки приходят.

У школы много молодых парней. От объективов фотокамер отворачиваются. Я подошла к одной группке, у самого входа в школу.

– За что голосовали? – спросила я.

– За Путина, – с сарказмом засмеялись ребята.

– А как вы думаете, кто стрелял тут ночью?

Парни снова засмеялись, но ничего не сказали.

– А вон там ваш флаг продырявили! – крикнули мальчишки. Я обернулась и увидела два флага, российский и чеченский. Российский в двух местах был прострелен.

Школа № 4 пострадала от обстрела больше остальных – проломлена крыша, выбиты стекла, на земле битый кирпич. Омоновцы говорят, что с утра здесь вообще не было избирателей. Первыми пришли старики. Поговорили с избиркомовцами, заполнили бюллетени и ушли. Потом потянулись остальные.

– Старики специально приходили, чтобы потом всем сказать, можно идти или нет, – объясняют омоновцы. – Ну, что-то вроде разведки. Стариков у нас ведь никто не трогает.

К нам подходит молодая женщина – председатель местного избиркома Мариам Асаева. – Люди хотят мира, – говорит она. – У нас уже 700 человек проголосовало. Это третья часть. Вы посмотрите списки, чтобы потом не говорили, что выборы ненастоящие. Нам очень неприятно, когда так говорят. В списках все, как положено: фамилии, адреса, паспортные данные.

Заходит седой старик. Его отмечают, выдают три бюллетеня, провожают в кабину.

– Давайте помогу, – предлагает член избиркома.

– Не надо, – нервничает старик. – Я сам.

Через пять минут он выглядывает из-за ширмы:

– Где тут писать, чтобы мир был?

Я выискиваю избирателя помоложе. 30-летний Тамерлан Надиров говорит, что не пришел бы на участок, если бы не ночной обстрел.

– Надоело все. Беспредел, война, стрельба. Мать плачет. Сегодня мы с друзьями решили – пойдем, чтобы нас не запугивали. Мы сами за себя должны постоять.

Выхожу из школы. За мной идет только что проголосовавшая полная краснощекая женщина.

– Нормальных человеческих законов хочется, – говорит она с неожиданной злостью и проводит пальцем поперек шеи. – Вот здесь уже эти ночные законы!

1 августа «КамАЗ» с террористом-камикадзе за рулем прорвался за шлагбаум Моздокского военного госпиталя и привел в действие СВУ – машина разлетелась, госпиталь обрушился. В этом госпитале лечились в основном гражданские. В Моздокском районе, после войны практически забытом властями, медицинское обслуживание стало платным – просто потому, что в больнице не было медикаментов, а хорошие врачи отсюда уходили. В госпитале же работали военные врачи из Санкт-Петербурга, об их мастерстве ходила добрая слава. Взрыв произошел ближе к вечеру. Погибло 50 человек, 80 получили ранения. Я вылетела в Минводы в тот же вечер и ночью стояла на блокпосту на въезде в Моздокский район. Меня, родившуюся в этих краях и знавшую здесь каждый метр, не пропускали – милиционеров смущала московская прописка. В этом госпитале служила моя родная тетка, и я тогда еще не знала, жива ли она. Но для милиционеров я была чужой – человеком, который приехал делать славу на их горе. Так они воспринимали всех журналистов, прошедших через Моздокский район за обе чеченские войны.
04.08.2003. Здесь был госпиталь

– Стой! Проезд запрещен! – кричит немолодой майор на контрольно-пропускном пункте у въезда в Моздокский район. – У нас распоряжение – в город пускать только местных, с моздокской пропиской. У вас моздокская? Тогда до свиданья.

На обочине собралось несколько машин, мужчины-кавказцы сидят прямо на земле уже несколько часов. Они ехали в Моздок из соседней Кабардино-Балкарии, чтобы проведать родных.

Мы пытаемся объяснить майору, что направляемся в командировку, но тот, внимательно изучив наши удостоверения, только качает головой:

– Город закрыт. Чтобы проехать, нужно получить разрешение из Владикавказа, от министра.

– Но не могу же я сейчас поехать во Владикавказ! И вообще у меня договоренность с мэром города Адамовым, можете ему позвонить, – на ходу сочиняю я.

Я знаю, что звонить в час ночи майор никому не будет. Наконец, связавшись по рации с городской милицией и передав мою историю, майор открывает шлагбаум. Мужчины, сидящие на земле, с завистью смотрят нам вслед.

На улицах города – ни души, в окнах домов темно, не работает ни одна торговая точка, а в нескольких местах выставлены патрули. Только у госпиталя, точнее, там, где он был, раздается шум и чьи-то выкрики. То, что мы видим, похоже на сцену из фантастического фильма: остов здания и руины вокруг освещены бледным, искусственным светом. Маленькие темные фигуры движутся, как в замедленной съемке. Это спасатели осторожно разгребают завалы и пытаются спасти хоть кого-то еще. Но спасать больше некого. Дорогу преграждают три солдата с автоматами:

– Дальше нельзя.

Подходит капитан, у него блестящие глаза и хриплый голос.

– Там нечего снимать, ребята, поверьте, – говорит он тихо. – Там даже тел нет, просто потихоньку вывозят мусор. Если попадается человеческий фрагмент, работа останавливается. Смотришь и не веришь, что это от человека осталось. И так всю ночь.

Капитана зовут Андрей. Он бы пропустил нас, но у него приказ. Андрей служит в Моздоке по контракту уже пять лет. В госпитале у него остался друг.

– Он лег подлечиться, а потом в отпуск собирался, – говорит капитан. – Этот госпиталь считался лучшим, все стремились сюда попасть. У товарища старая контузия, и здесь ему обещали помочь. Его еще вчера нашли, под средним слоем.

Госпиталь располагался на небольшой территории бок о бок с картонной фабрикой. Здесь вообще было мало места. Отделения были переполнены, и поэтому недавно рядом с основным корпусом построили инфекционное отделение из металлопласта и дерева. Именно в этом здании, которое от взрыва буквально сложилось как карточный домик, почти все уцелели. Из основного кирпичного корпуса спасли только тех, кто был на четвертом и третьем этажах.

– Первые часов пять стоны прямо из-под земли шли, – вспоминает капитан. – А потом стихло. Все умерли. А там еще человек 15 должно находиться. Только собаки уже ничего не чуют. – Помолчав, Андрей добавляет: – В Чечне такого не видел. Огромный черный гриб поднялся и все похоронил. Я вот только здесь понял, что такое война.

– Товарищ капитан, – отозвали Андрея два солдата. – Был же приказ с журналистами не разговаривать.

Капитан махнул рукой и пошел прочь.

К утру из городской больницы, куда больше суток поступали раненые из госпиталя, эвакуировали всех тяжелых. Их увезли в ростовский госпиталь, в госпиталь имени Бурденко в Москву и в военно-медицинскую академию Санкт-Петербурга. В моздокской больнице осталось несколько человек. Их мы нашли в травматологическом отделении. Медсестра Марина Магомедова устроилась в госпиталь, в терапевтическое отделение, год назад, чему радовалась вся ее семья. Теперь семья радуется тому, что Марина выжила; у девушки несколько переломов и ушибы позвоночника.

– Я на четвертом этаже была, – рассказывает она. – Что-то меня тряхнуло, оглянулась, а сзади ничего нет, пустота. Все четыре этажа исчезли. Я кинулась куда-то вперед и провалилась. Очнулась от боли. Кирпичи на лице, руками пошевелить не могу. Рядом санитарочка наша оказалась, ее не сильно придавило, она кое-как выбралась, лицо мне освободила, чтобы дышать я могла, и побежала за помощью. Привела ребят из рабочей команды – это мы так срочников называем, которые в госпитале все чинят и ремонтируют. Они меня вытащили, поймали какую-то машину и отправили в больницу.

Я спрашиваю у Марины, кто виноват в том, что произошло.

– Я не знаю, кто виноват, – говорит она. – Никто не думал, что это может случиться с нами. Мы ведь никому зла не сделали. Мы людей лечили.

– Мы тут уже десять лет мучаемся, – говорит Вера Митяева. – Как началась первая война, так и пошло: убийства, похищения. Но такого еще не было. Весь город в трауре, у всех кто-то да был в госпитале.

Вера почти не пострадала, потому что за полчаса до взрыва вышла из госпиталя погулять.

– Я на лавочке сидела, – вспоминает она. – Вижу, «КамАЗ» мчится прямо на меня. Он резко свернул направо, на огромной скорости врезался в ворота, и я на земле оказалась. Помню только, что за рулем мужчина был, кавказец, в белой рубашке. И лицо у него было странное. Пустое.

Весь вчерашний день у госпиталя стояли люди. Те, кто здесь работал, и те, у кого здесь лечились родственники. Люди не отрываясь следили за тем, что происходит за воротами, во дворе госпиталя. Многие не верили, что больше никогда не придут сюда на работу. Медсестра Наталья Порошина не уходит домой уже вторые сутки. Говорит, что госпиталь – это ее жизнь. Она проработала здесь много лет.

Из ворот в сопровождении высокого военного выходит молодая девушка с пыльными руками и пыльными папками. Лицо она закрыла руками, плечи трясутся. Катя Назаренко работала в госпитале бухгалтером, теперь она вместе с военными ищет финансовую документацию, без которой нельзя выдать работникам зарплату и пенсии.

Кате всего 19 лет. Вечером в пятницу ее вызвали на работу: забыли выдать расчет солдату-дембелю. Чтобы девушка освободилась пораньше, ей помогал госпитальный программист Сергей Тарануха, срочник из Сургута. Катя закончила около семи, и Сергей отвез ее домой. А сам вернулся к своему компьютеру. Через десять минут раздался взрыв. Сергея до сих пор не нашли. Его родители, совсем молодая пара, неделю назад приезжали проведать сына. Привезли хороший телефон для медчасти, чтобы сын мог дозвониться. Теперь в глаза этой паре трудно смотреть. Их уже несколько раз возили в морг, куда поступают тела и то, что от них осталось, но своего сына они так и не опознали.

Плечи у Кати по-прежнему вздрагивают. Высокий военный, командированный из Ростова какой-то финансовой службой, просит ее собраться.

– Нам очень нужна ваша помощь, – растерянно произносит он.

Мама Кати Елена Назаренко, машинистка из медчасти, говорит, что в полдень будут хоронить двух пациентов госпиталя и одного врача, Андрея Кнышенко. С врачом пойдут прощаться все сотрудники госпиталя. Только она не пойдет.

– Я его помню веселым и добрым. Не хочу видеть его мертвым.

Вечером в пятницу травматолог Андрей Кнышенко, хирург Александр Дзуцев, ординатор Арсен Абдуллаев и еще несколько медсестер и врачей делали сложную операцию в операционном блоке на втором этаже. Взрыв застал их, когда операция уже подходила к концу. Никто не выжил. Когда спасатели разгребали нижние слои завалов, увидели руки в резиновых перчатках и кусочек халата. Крикнули, что нашли врача. Это было тело хирурга Дзуцева. Спустя несколько часов нашли остальных.

Погибших было бы меньше, если бы у въезда в госпиталь стояли бетонные блоки. Но медсестры объясняют, что блоки начальство не ставило, потому что хотело спасти больше жизней.

– Вон там, рядышком, на поле, садятся вертолеты, которые обычно привозят тяжелых раненых. Наши «скорые» забирают раненых и мчатся в госпиталь. Если бы на дороге стояли какие-то заграждения, мы просто не довозили бы этих мальчишек до операционного стола. Сколько жизней спасли эти считанные минуты!

Хоронить врача Андрея Кнышенко поехали почти все, кто выжил в госпитале.

– Вон тот врач, хирург, друг Андрея, – показали мне на темноволосого мужчину. – Его Эрик зовут. Они с Андреем были не разлей вода. Все время над всеми шутили.

Эрик взял нас в свою машину. Когда у него зазвонил телефон, он сказал самым будничным голосом: «Я к Андрюше», как будто ехал к Андрюше в гости. Сидящая рядом со мной девушка всхлипнула. Больше Эрик не сказал ни слова. Мы прошли за ним во двор аккуратного дома, где живут родители жены Андрея Кнышенко. Сам Андрей приехал в Моздок из Украины, но хоронить его решили здесь. Во дворе у закрытого гроба сидели недавно приехавшие родители и брат погибшего. Мать обнимала гроб руками и просила, чтобы сын забрал ее к себе.

Ветер задул свечу у траурного портрета, с которого смотрело симпатичное молодое лицо. Пришел священник в белом, отслужил за упокой. Кто-то снова зажег свечу. Рыдания стали тише, на лице у матери появилась обреченность. Она обняла сидящего рядом старшего сына и сказала удивленно: – Тебя в Кабуле спасли, а его в Моздоке не спасли.

И снова обняла гроб.

Андрея Кнышенко похоронили на старом моздокском кладбище. Наверное, это правильно. В этом городе он лечил и спасал людей, и здесь его все любили. Значит, на его могиле всегда будут цветы.
6.10.2003. В гостях у Кадырова

Вчера состоялись выборы президента Чечни. Проголосовало более 80 % избирателей. Серьезных ЧП не было. То, что выборы прошли спокойно, вполне объяснимо: реальных противников у Ахмата Кадырова не было.

Попасть к Ахмату Кадырову перед выборами было практически невозможно. Делегация за делегацией входит в его дом в Центорое, еще несколько человек ждут личной аудиенции во дворе. Наконец господин Кадыров, в шапочке и темном пиджаке, появляется во дворе, провожая группу молодых мужчин, чем-то неуловимо похожих. Мужчины проходят мимо рослых парней из «Альфы», наблюдающих за посетителями, и исчезают за воротами. После этого кандидат минут двадцать общается с десятилетним танцором Мансуром Мусаевым, которого в Чечне называют вторым Махмудом Эсамбаевым и которому необходимо ехать в Москву на лечение. Мансур – беженец и живет в Ингушетии, а в Центорой он приехал вместе с мамой. Мама говорит, что Ахмат Кадыров – спонсор ее сына и что в августе Кадыров выделил $13,5 тыс. для поездки Мансура на международный фестиваль в Кейптауне; мальчик победил и стал лауреатом фестиваля.

– Я загадал два желания, – говорит мальчик, одетый в черкеску и папаху, своему спонсору, сидящему рядом. – Чтобы я победил на фестивале и чтобы Ахмат-хаджи победил на выборах.

Господин Кадыров смеется и говорит Мансуру, что папаху тот носит неправильно, а надо носить так, чтобы уши не торчали. Потом, выслушав Сациту Мусаеву, достает стодолларовые купюры, отсчитывает и отдает ей деньги.

– Ему в Америке предлагают учиться, – говорит женщина и показывает на сына.

– Зачем тебе в Америку? – обращается к мальчику Ахмат Кадыров. – Выучишься в Чечне, мы тебя в хороший институт устроим. А потом и в Америку можно.

– И вот так целый день, – говорит кандидат, проводив гостей. – И мирные, и чиновники, и боевики приходят.

– Предпоследние ваши гости – боевики? – спрашиваю я.

– Это люди Гелаева. Они хотят легализоваться и мирно жить. Переговоры с ними давно велись, и вот они пришли. Говорят: «Ахмат-хаджи, мы обеспечим мирные выборы в Урус-Мартановском и Ачхой-Мартановском районах. Выстрелов не будет, обещаем». Я сказал им: «Хорошо, давайте посмотрим. Если вы мне поможете, я тоже помогу».

– Как вы им поможете? Легализуете их?

– Легализую. А какой еще может быть вариант? Люди не хотят воевать, они хотят мира, надо им помочь.

Всю ночь в Грозном шла перестрелка. Стреляли из автоматов и подствольных гранатометов. Журналисты, ночующие на территории правительственного комплекса, обсуждали, стоит ли наутро вообще выходить в город. Накануне всех потрясло известие о смерти водителя съемочной группы телеканала «Новые коммуникации» Саид-Махмуда Заурбекова – его машину расстреляли в центре Грозного неизвестные. Ходили неясные слухи о том, что охотились на самом деле за самой съемочной группой, которая в поисках эксклюзивов передвигается по Чечне без сопровождения. О том, кто охотился и за чем, можно было только догадываться. Во всяком случае, эта ситуация оказалась на руку всевозможным сотрудникам правительства и администрации Чечни, попытавшимся приструнить слишком самостоятельных журналистов: «Ситуация очень сложная, не советуем вам завтра покидать территорию правительственного комплекса без сопровождения».

Тем не менее утром все, что смогли предложить СМИ работники всевозможных пресс-служб, ограничивалось поездкой в Центорой, где в десять утра господин Кадыров должен был опустить свой бюллетень в избирательную урну, и сопровождением премьера Чечни Анатолия Попова, направляющегося туда же. Поэтому в Октябрьский район Грозного – туда, где ночью и была перестрелка, мы отправились своим ходом.

Главная улица Грозного – проспект Победы – словно вымерла: на улицах нет людей, не ездят машины и вообще очень тихо. Самое оживленное место на проспекте – рынок, но и здесь сегодня ни души: еще накануне торговля в городе была запрещена.

На улице 8 Марта в здании библиотеки для слепых расположился 393-й избирательный участок. У этого квартала в Грозном печальная слава. Во время войны в подвалах нескольких домов на этой улице от бомб прятались старики из республиканского центра слепых. Многие из них так и не вышли из этих подвалов. Слепой Увэйс Ногмурзаев помнит все, что с ним было зимой 2000-го, и всех, кто погиб. Но он не хочет об этом вспоминать. Увэйсу 53 года, он глубокий старик. На избирательный участок его привели товарищи. Он и сам хотел проголосовать, тем более что живет двумя этажами выше избирательного участка, в разрушенной пятиэтажке, да боялся, что не дойдет.

Я спросила Увэйса, за кого он голосовал. – За Бугаева, – сказал мужчина. – Мы уже месяц с соседями решали, за кого голосовать. И решили, что это достойный человек. Он бывший обкомовский работник. Он со стажем. Мне его речи нравились. Он ведь при Завгаеве работал.

– А при Завгаеве жилось хорошо?

– Жилось лучше, чем сейчас. Но Завгаеву не дали работать. Да и Кадырову не дают.

– Как вы думаете, кто пройдет из кандидатов?

– Думаю, что Кадыров. Почему? Не знаю. Так мне кажется.

К нам подходят еще двое пожилых мужчин.

– А вы не знаете, почему Кадыров пройдет? – сердито спрашивает один из них, Муса. – Да уже давно решили, кто пройдет!

– Если Кадыров пройдет, ему все равно придется порядок наводить, – примирительно говорит третий, Увэйс Джадаев. – Такое доверие оказано, ему деваться некуда.

– Вот бы дом побыстрее построили, – говорит слепой. – Вода привозная, покупаем воду. Топить нечем. Холодно, буржуйки не у всех есть.

– Эх, не скоро здесь порядок будет, – машет рукой Муса.

Мужчины берут под локти слепого и уходят к своему разрушенному дому.

Милиционеры, охраняющие участок, говорят, что только старики в Грозном ничего не боятся.

– Они свое отжили, – объясняет майор Султан Шаипов. – А молодежь боится. Не все решаются сюда прийти.

Султан потягивается, резко выдыхает и говорит:

– Одиннадцатые сутки мы на ногах. Еще бы день простоять да ночь продержаться.

У избирательного участка вижу молодого парня. Он внимательно разглядывает входящих.

– А вы за кого голосовали? – спрашиваю у парня.

– За Яндарбиева, – смеется он. – Не хочу ничего говорить, а то меня убьют.

И при этом смеется. Минут через пять сам подходит ко мне:

– Напишите, что за Кадырова голосовал.

– Почему за Кадырова? – удивляюсь неожиданному ответу.

– А что, там кто-то еще был? – зло говорит парень. – Кого там вы еще за кандидатов считаете? Их двое было, Сайдуллаев и Кадыров. А теперь один остался.

Я оглядываюсь на здание, на двери которого сиротливо белеет листок – обращение главы Чечни Ахмата Кадырова к президенту Путину и директору ФСБ Патрушеву с просьбой разобраться с военными преступлениями в Чечне. Между листком и дверью втиснута небольшая записка: «Пропали без вести. Помогите найти». И две фамилии пропавших.

Первое президентское интервью Ахмата Кадырова появилось в «Коммерсанте» на следующий день после выборов. Общаясь с ним в его доме в Центорое, я поняла, что этот человек, всегда вызывавший у меня смешанное чувство неприязни, страха и уважения, возмужал, стал более мудрым и вообще на этот раз производил более приятное впечатление.

Я познакомилась с ним весной 2000 года в чеченском селе Чернокозово – там находился следственный изолятор с боевиками, и Кадыров, которого Кремль тогда только «прощупывал» на предмет президентства, делал первые шаги в роли прокремлевского чеченского лидера. Он плохо говорил по-русски, практически не умея выразить свои мысли. Но в его фигуре, его жестком взгляде уже тогда чувствовалась монументальность. Он был сильным человеком, не побоявшимся пойти на переговоры с кремлем, когда вся чечня называла его предателем. И ощущение этой внутренней силы, исходящей от него, говорило о том, что он никогда не станет марионеткой.

В Кремле, который выращивал в регионах лидеров-марионеток, это поняли слишком поздно. Его сын Рамзан, с которым по дороге в Чернокозово я сидела рядом в вертолете, а потом в автобусе, смотрел на отца с обожанием. Рамзан был моим ровесником и откровенничал со мной всю дорогу. Он говорил, что отцу все время угрожают и что поэтому в охране у отца самые преданные люди, в том числе и он, рамзан.

Кадыров-старший тогда, весной 2000 года, объявил о первой амнистии чеченских боевиков. У него был план закончить чеченскую войну, перетянув на федеральную сторону всех, кто был в лесах с оружием в руках. К тому времени путину война уже была не нужна. Она дала ему президентство и теперь только мешала. Он увидел в кадырове человека, который сможет закончить войну – любым способом. Путин не учел одного фактора: военная элита в лице главы генштаба генерала Квашнина и других военачальников приняла Кадырова в штыки. Кадыров делал популистские заявления, говоря о необходимости скорейшего вывода войск из Чечни и ликвидации блокпостов, что вызывало горячую поддержку у населения и делало его из предателя национальным спасителем. У военных были другие планы. Начав войну, они не хотели ее заканчивать на полпути. Кому-то нужны были деньги, кому-то погоны, кому-то слава. А кто-то просто ненавидел Чечню, за которую погибли тысячи солдат и офицеров. И это противостояние с самого начала было не в пользу Кадырова.
7.10.2003. Ахмат Кадыров

– Перед выборами вы сказали, что ваш первый президентский указ будет о создании комиссии по расследованию преступлений против чеченского народа. Не передумали?

– Нет, я не передумал. Надо расследовать все начиная с 1991 года, начиная со свержения чечено-ингушской власти: как она была свергнута, кто этому способствовал и почему Чечню сделали ареной для политических разборок.

– А вам не кажется, что первые шаги президента должны быть несколько иными?

– А вы думаете, что есть что-то серьезнее? Это боль всего народа, этот вопрос волнует любого чеченца – от торговца на рынке до чиновника.

– Думаете, можно выяснить, кто виноват?

– А почему нет? И через 30, и через 40 лет суды выносят приговоры. Эта комиссия будет не на год, и цель ее – не посадить кого-то завтра или через год. Но надо, чтобы, пусть через 40 лет, наши потомки знали, что произошло в Чечне. Освободительная это была война или придуманный спектакль, чтобы играть в большую политику на этой маленькой территории.

– За три года вы очень изменились. Я имею в виду манеру держаться и общаться с людьми – то есть из муфтия вы стали политиком. У вас есть имиджмейкеры?

– Я, как капитан теплохода, пересел за руль военного корабля, то есть вышел на другое направление. Я три года работал над собой. И, выступая на форуме в Гудермесе, я сказал, что за три года закончил шесть экстренных курсов переподготовки – это образно говоря. Я учился, я не стеснялся спрашивать, и, может быть, поэтому я добился того, чего добился. Я открыл глаза на реальную жизнь, на политическую жизнь. Я стал видеть работу министерств и ведомств – то, о чем я вначале вообще представления не имел. И нет у меня имиджмейкеров. Да, у меня были помощники, но не те, у кого я мог спросить о чем-то деликатном. Моя семья – отец, двоюродные братья. Мы с ними очень близки, но они все духовные люди. Я не могу посоветоваться с ними по политическим или экономическим вопросам. Мне все пришлось делать самому. Я первые четыре-пять месяцев столько работал, что мне казалось, что у меня голова опухла. Я брал себя руками за голову, а она была словно не моя. Я тогда даже на 7 кг похудел. Я думал быстро что-то изменить. Но потом понял, что только потихоньку я смогу добиться чего-то. И я добился.

– Как-то вы сказали, что главное ваше достижение – референдум по конституции Чечни. А чего еще вы добились?

– Я добился, чтобы главы администраций реально контролировали ситуацию в своих районах, чтобы все военные советовались с ними, чтобы не комендант района, а глава администрации решал все вопросы, чтобы не нарушались права, чтобы там вели борьбу против бандитов. До моего назначения главы слова не говорили, им не было позволено говорить о том, что нарушаются права людей. А тут не только права нарушались, тут были и преступления.

– Насколько я знаю, в горах главы администраций платят боевикам за то, чтобы их не трогали.

– Ну, это слухи. Хотя я не исключаю, что это может быть. Взять хотя бы Ведено, Шатой. У нас там главы незащищенные. Я допускаю, что кто-то из них мог сказать: да, я не буду делать то-то и то-то, только не убивайте меня. Правда, не знаю, откуда у них деньги, чтобы платить. Это уже по бюджету можно посмотреть, сколько денег было выделено главе района и сколько израсходовано. Если я узнаю хоть один факт, что это действительно так, этого главу я уволю. Но на сегодня это настоящие герои. Сколько глав уже убито, а они все равно работают. В населенных пунктах есть власть – может, не совсем дееспособная, но есть. Дальше, я думаю, будет лучше.

– Вас упрекают, что перед выборами вы активно демонстрировали свои теплые отношения с президентом Путиным. А почему, собственно, существуют такие теплые отношения?

– Во-первых, ситуация в других регионах не такая, как в Чечне, чтобы президент часто встречался с губернаторами. Второе: и отношение ко мне, и выбор Путина, когда он назначал меня главой администрации Чечни. Вы же знаете, из каких структур наш президент. Эта структура изучает людей от «а» до «я». Значит, они меня изучили: и характер, и мою позицию, и мою твердость. Может быть, ему это понравилось.

– Вы обсуждаете с федеральным центром все решения по Чечне – отставки, назначения?

– Было время, когда был указ президента согласовывать назначения с Южным округом. После принятия конституции я стал и. о. президента и все кадровые вопросы решаю сам.

– То есть команду Бислана Гантамирова вы уволили, не советуясь ни с кем. Что это было – устранение неугодных или выстраивание жесткой вертикали власти?

– Если я глава республики, то везде должны быть мои люди, то есть команда Кадырова. А не так, что в Грозном – люди Гантамирова, в Урус-Мартане – люди Сайдуллаева, в Ведено – Хасбулатова. И кем я буду управлять? Если они будут смотреть на своих начальников и каждый раз звонить и спрашивать: Кадыров дает мне такой-то указ, а вы что скажете, выполнять этот указ или нет? Мне это не нужно. Дальше я буду еще жестче. Тут не может быть ничего другого – они должны подчиняться президенту полностью. Командовать республикой никому не позволю. Если кто-то еще питает такие надежды, он сильно ошибается.

– Это правда, что вы настаиваете на переводе военных в горы, а на равнине предлагаете работать милиции и своим формированиям? Изменит ли это ситуацию в республике?

– Первое: у меня нет формирований, которым я своим указом или решением дал бы оружие. Эти ребята – сотрудники МВД Чечни, комендантско-стрелковых рот и специальных групп, подчиняющихся Минобороны. Второе: решение о том, чтобы войска работали в горах, принималось в Москве. Но когда докомплектуется МВД Чечни, когда я посчитаю, что мы можем в любом случае справиться с ситуацией, я буду обращаться к президенту РФ, чтобы военные ушли. А те, кто на постоянной основе, должны остаться. Все остальное должно быть передано МВД ЧР, чтобы мы знали: если пропал человек, если убили человека, то МВД отвечает. Сегодня мы не знаем, кто что делает. Пропал человек, и мы начинаем искать: какого цвета БТР, какие были погоны, какие номера. Вот чтобы этих вопросов не было, надо передать все одной структуре. Вот когда передавали полномочия от ФСБ к МВД, я говорил: передайте все МВД ЧР (я это у президента сказал, там были Волошин и три министра силовых), но мне ответили: мы не можем отдать федеральные органы власти в подчинение региональным. Я говорил: я не прошу передавать в подчинение, я прошу, чтобы все передвижения согласовывались с МВД ЧР, чтобы мы нигде не встречали блуждающих БТР. И если не согласована операция с МВД, то чтобы сотрудники МВД могли расстреливать эти блуждающие машины и блуждающих людей в военной форме. Но мне объяснили, что пока этого нельзя делать. Я, в принципе, пока согласился: сегодня МВД еще не может справиться самостоятельно.

– Некоторые чеченцы жалуются, что ваша охрана под руководством вашего сына Рамзана бесчинствует, незаконно задерживает и увозит в неизвестном направлении людей.

– Даже в Нью-Йорке задали мне такой вопрос. Я вот что расскажу. Месяца два назад мои ребята совместно с ФСБ и МВД города Хасавюрт провели спецоперацию. Был задержан бандит. Он дал адрес банды, туда поехали, и при попытке оказания сопротивления были убиты три бандита. У них нашли три удостоверения охраны Кадырова. Я в глаза этих людей никогда не видел. Я передал эти удостоверения Ишкову, тогда начальнику РОШ, и сказал: вот вам кадыровцы, смотрите.

Дальше о кадыровцах. Сегодня мне звонил гендиректор «Грознефтегаза» и с удивлением сказал: смотри, три дня назад хищений было до 1000 т нефти, сегодня, за два дня, хищения сократились до 200 т. Три дня прошло, как командиром полка вневедомственной охраны, занимающейся охраной нефтекомплекса, назначен мой человек. Я двумя годами раньше в Москве одному большому генералу сказал: если хотите прекратить хищения нефти, вот вам человек, назначайте, я даю вам слово, что это прекратится. Если вы хотите продолжать воровать, назначайте кого хотите. Они назначали и воровали.

Я однажды на заседании Совбеза, где обсуждался вопрос по нефти, сказал: Владимир Владимирович, у нас с восьми часов ограничение передвижения, и с восьми часов со свистом, с гулом в сопровождении БТР нефтевозы начинают рейсы. Он спросил: «Вы что, хотите сказать, что военные воруют нефть?» Я говорю: «Я ничего не хочу сказать, а говорю, что говорю. Через блокпосты в сопровождении военных идут нефтевозы».

– А вы контролируете деятельность своей охраны?

– У меня в охране 62 человека, они охраняют только меня. А все эти силовые структуры в подчинении силовых министерств и ведомств. Вы сравните: Путин может контролировать каждого солдата в Чечне? Конечно, нет. Это невозможно – каждого за ухо держать.

– На форуме своих сторонников вы сказали: «Я буду бороться с тем, что 50 % ворует Москва, 30 % воруем мы и только 20 % доходят до народа».

– Я об этом говорил и на Совбезе, который проводил Рушайло перед референдумом. Схема такая сделана, чтобы воровать деньги. Эти 50-30-20 % я образно привел, это не факты, но тут есть правда. Зачем дирекция по восстановлению Чечни создана в Москве? И руководитель там? Когда дирекция эта только создавалась, президент спросил председателя Совета федерации Строева: для восстановления Орловской области есть дирекция в Москве? Так зачем для восстановления Чечни она нужна в Москве? Но все равно президенту доказали, что нужно так. А это неправильно. Второе – нефть. У нас тут «Роснефть» командует, у нас 49 % акций, но мы ничем не командуем. Мы не знаем, почему себестоимость нефти такая высокая, когда нефть у нас идет фонтаном. Я был против, я боролся, я просил: отдайте нам. Но мне говорили: вот «Роснефть» принесет вам большие инвестиции, у них большие деньги. А когда в 2001 году обсуждался вопрос о продлении лицензии на добычу нефти, на оперативном штабе, Патрушев его проводил, а докладывал Борисенко,[4] я спросил: сколько денег вы вложили в восстановление нефтяного комплекса республики? Он сказал: два миллиарда триста миллионов. Я говорю: постойте, это деньги, вырученные с реализации, но дополнительно денег в республику от вас ни одного рубля не внесено. И с этим мы будем разбираться после выборов.

– У Чечни будет своя нефтяная компания?

– Да, будет такая. Это заложено в проекте договора, который мы должны подписать с федеральным центром. Этот вопрос мы обсуждали втроем, с Путиным и Касьяновым. Я сказал: у нас до 2010 года должны быть особые полномочия экономического направления, и все налоги, все доходы должны оставаться в республике. Касьянов сказал: тогда надо будет принимать индивидуальное решение по республике. Я сказал: давайте, принимайте, у нас и республика индивидуальная, она полностью разрушена. И президент сказал: да, такое решение можно принять. Многое будет зависеть от договора, как мы его подпишем. Я, конечно, буду добиваться всего-всего – в рамках конституции, конечно.

– А что за скандал с компенсациями за жилье?

– Деньги поступили уже, люди их получают. Но после выборов я на неделю приостановлю этот процесс. Я говорил уже с главами, чтобы проверили списки. Если через неделю мои инспекторы найдут хоть одну приписную фамилию, буду выгонять с работы. А сегодня в пяти из проверенных районов 45–50 % приписаны. Я не допущу этого, потому что мне президент сказал: сделай, чтобы деньги дошли, это твое лицо. И мне это дорого. Это доверие я оправдаю, чего бы это ни стоило.
Глава 6 Уроки ислама

Заложенная Кадыровым практика чеченских амнистий в 2004 году дала важный результат. Вслед за известными полевыми командирами сложил оружие ближайший сподвижник Масхадова ичкерийский бригадный генерал Магомед Хамбиев. Говорили, что его вынудили это сделать, взяв в заложники родственников. Но сам он не жаловался, а результат был налицо – Хамбиев стал преданным сторонником Кадырова. Я встретилась с Хамбиевым, и он искренне рассказал мне, о чем думал в те дни. Он ненавидел российскую власть не меньше, чем до сдачи, и воспринимал то, что происходит, как временную передышку. Это мое интервью было самым сильным за всю чеченскую войну. Потому что оно было о настоящей жизни, в нем была правда – та, которой жила тогда Чечня. Хамбиев не должен был быть со мной таким откровенным, но ему никто не сказал, что журналистам нельзя говорить все. И я не знала, что есть запретные для этого человека темы. Уже потом знакомые чеченцы сказали мне, что это интервью подставило Хамбиева, меня и всех, кто помогал его добиться.

Сдача Хамбиева и других его сподвижников обострила конфликт между Ахматом Кадыровым и Ханкалой до предела. Военные видели, что ичкерийские генералы, выходя из леса, становятся героями, и их это злило. А вскоре Кадыров сказал, что готов принять Масхадова и уговорит Путина простить его. Это была его ошибка. Спустя месяц его убили. Это была странная смерть.

Потом были новые выборы. Новая ложь. Избранный не народом, а Кремлем президент Чечни Алханов был лоялен к военным, к Кремлю и вообще ко всем. Он был стандартным кремлевским губернатором, предсказуемым и управляемым. Но то, что работало в России, не работало в Чечне. Активизировались отряды сепаратистов в лесах, а на равнине царил террор по отношению к мирному населению. Этой республике нужен был лидер, во всех смыслах этого слова. Тот, кого Кремль считал таким лидером, был еще молод для президентства.
16.02.2004. Последователи Кунта-хаджи

На полпути к Курчалоевскому исламскому институту у селения Белоречье в пустом поле белеет маленький домик. Там уже больше столетия никто не живет. Когда-то, во времена имама Шамиля, здесь жил проповедник Кунта-хаджи. Говорят, он призывал земляков к миру и созиданию. После его смерти место стали считать святым, а в Чечне появилось много последователей учения Кунта-хаджи. Но в советское время о том, что место святое, знали только старики. Домик восстановили несколько лет назад. Называется это место зиярат, или святое место, и туда приходят исламские паломники. Сегодня в Чечне таких мест почти не осталось – после советской власти пришел генерал Дудаев, и началась война. Потом Шамиль Басаев привел неизвестного тогда еще араба по имени Хаттаб, назвал его своим братом, и араб со своими сподвижниками принес в республику свою веру – ваххабизм. А ваххабиты не признают ни святых мест, ни святых старцев.

Мы останавливаемся на обочине, мой водитель Асламбек выходит и читает молитву. У традиционных мусульман так принято, если рядом зиярат. – Кунта-хаджи разводил здесь пчел, – задумчиво говорит Асламбек. Он учится в Исламском институте и хочет стать имамом. Говорит, что ислам – миролюбивая религия.

– Расскажи про святого, – прошу я.

– Это был устаз, – подумав, говорит Асламбек. – Ну то есть учитель по-вашему. В Чечне он считается величайшим святым. Он призывал людей быть терпимыми к другой вере. Во времена имама Шамиля, как ты знаешь, русские воевали с чеченцами, и много крови проливалось. Никто не мог остановить этот поток ненависти. А устаз говорил: «Если вас заставляют идти в церковь, идите, это только стены. Если вас заставляют надеть крест, наденьте, это только железо. И только если станут уничтожать ваших жен и детей, тогда встаньте все вместе против врага». Если бы ты читала Коран, ты бы знала, что там тоже так написано. Но в Чечне немногие читают Коран.

– Но те, кто воюет сегодня против федеральной власти, считают, что русские пришли уничтожать чеченцев.

– Мирные чеченцы уже давно знают, что это не так. У нас работают школы, больницы, институты. Люди получают пенсии и зарплаты. Да, жить тяжело, но это лучше, чем когда расстреливают пачками людей на площади Трех дураков в Грозном.[5] Ни за что. Или за то, что нарушили их ваххабитские законы.

Асламбек не любит ваххабитов. Но если бы он не учился в институте и не читал Коран, он стал бы одним из них. Потому что среди молодежи это популярное учение.

– Понимаешь, они обладают каким-то даром убеждения, – объясняет он. – Они незаметно к тебе подходят, мягко заводят разговор, и ты не замечаешь, как начинаешь слушать их и верить. Они обращаются к людям со словами «мой брат» или «моя сестра». Это многим нравится. Особенно молодым женщинам, потому что им кажется, что они становятся равными этим мужчинам. Если бы рядом был знающий человек, он объяснил бы, что это искушение, грех. Женщина не должна быть равной мужчине. Так написано не людьми, а Аллахом. Еще у ваххабитов принято здороваться, не вставая. Мы, обычные мусульмане, обязательно встаем, здороваясь с человеком. И они не признают авторитет стариков. У них молодой парень может сидеть, когда в комнату заходит старик. А для чеченцев старики – это святое. Наши шейхи в старину предсказывали, что придут бледные люди, у которых на языке будет мед, а под языком – яд, что говорить они будут красиво и одурманят народ. И еще они говорили, что мы сможем узнавать этих людей, отличать их. Теперь мы все понимаем, что они имели в виду. Любой из нас может их отличить. По тому, как они молятся. Как здороваются. Они носят короткие брюки. Им запрещено носить усы, но можно – бороду, поэтому среди них много бородачей. И они женятся на двоюродных сестрах, а у нас это категорически запрещено.

Последнее особенно не нравится моему спутнику.

– Это приводит народ к вырождению, – говорит он.

Мы выходим у двухэтажного кирпичного здания. На фасаде – портрет Ахмата Кадырова, под ним слова: «Не может сын смотреть спокойно на горе матери родной, не будет гражданин достойный к Отчизне холоден душой». Слова, знакомые всем со школы, но подпись под ними почему-то – «А. Кадыров». – Тут учатся ребята со всей Чечни, – говорит Асламбек и куда-то исчезает.

Молодые парни высыпают с занятий на лестницу второго этажа и с любопытством смотрят на нового человека. Они о чем-то переговариваются, но обычных в таких случаях шуток и смеха здесь не слышно. Через несколько минут Асламбек подводит ко мне молодого человека. Это Расул Мунаипов, преподаватель толкования Корана и заместитель имама местной мечети. Ему 27 лет, он выпускник этого института. Расул рассказывает, что в институте учится 700 человек, но из-за проблем с блокпостами ездить в Курчалой все не могут, поэтому в разных районах Чечни было создано несколько филиалов института. В основном, Курчалоевском, учится 250 человек. Приезжие живут в общежитии, расположенном на втором этаже. Лучшим студентам платят стипендии.

– Трудно, наверное, попасть в ваш институт? – спрашиваю я Расула.

– Нет, почему же, – удивляется он. – После школы ребята приходят на собеседование, и всех, кто хочет учиться, берем. Правда, со временем некоторые отсеиваются, не выдерживают. Тяжело. Ну а главное требование к поступающим, конечно, – это чтобы парень был мусульманином.

– Но в Чечне же все мусульмане.

– Нет, в Чечне – чеченцы, – возражает Расул. – Это не одно и то же.

– Вы имеете в виду ваххабитов? – уточняю я.

– И их тоже. Я думаю, что, если бы не этот институт, в Чечне вся молодежь стала бы ваххабитской. Некому объяснять молодым ребятам, что по-настоящему написано в Коране, чем ваххабиты от нас отличаются, что поступки, которые они совершают, – дурные.

– Это вы про теракты?

– И теракты, и наркотики, и убийства. Но здесь ребята сами спрашивают, чем отличаются ваххабиты от традиционных мусульман. Это самый популярный вопрос у нас на занятиях.

Я прошу у Расула объяснить и мне то, что он каждый день объясняет своим ученикам. Но он смущается:

– Мне по-чеченски легко это объяснить, а по-русски… Ну вот у чеченцев есть что-то вроде общин. У каждой свой устаз, духовный наставник, или шейх. Это самый авторитетный человек, его слушают все. Ваххабиты авторитета шейхов не признают. Они вообще не признают посредников между человеком и Аллахом. Но когда человек возносится в гордости и грехе, кто-то должен ему сказать, что он не прав, понимаете? Шейхи объясняют нам многие непонятные вещи. Они говорят, что хорошо, а что плохо. Они толкуют Коран, если тебе непонятно. Человек слишком мал и слаб, чтобы своим умом понять великие вещи. А ваххабиты считают, что могут понять все сами.

Из дверей административного корпуса появляется мужчина, рядом с ним я вижу совсем седого старика. Мужчина помогает старику сесть на скамейку и приближается к нам.

– Хасан Гучигов, начальник отдела кадров, – представляется он.

Я спрашиваю, что за старик пришел вместе с ним. Мужчина улыбается и с каким-то чуть ли не священным трепетом говорит:

– Это Хадж Насух, основатель нашего института. В 1988 году он открыл в Чечне первое медресе, которое позже стало институтом. Этот человек делает великое дело.

– Его можно считать шейхом? – спрашиваю я.

– Он просто старик, – снова улыбается Хасан. – В 1952 году был репрессирован. Но сейчас это единственный человек, кто всей душой болеет за сохранение ислама на этой земле. Он первым понял, что, если не объяснять молодым людям Коран, мы потеряем веру, народ и свою землю. Он ходил к политикам и бизнесменам, просил помочь с финансированием института. Сначала помог Кадыров. Теперь Хадж Насух регулярно собирает пожертвования. У этого старика огромный авторитет, и это нам всем помогает. Институт почти не финансируется. Зарплата у преподавателя – 2,5 тыс. рублей. Вот одна московская партия недавно автобус «Мерседес» подарила, чтобы студентов возить в институт.

Хадж Насух почти не говорит по-русски, к тому же я в джинсах. Судя по не совсем одобрительным взглядам моих собеседников, я понимаю, что начинать разговор со стариком не стоит.

– Пойдемте, я покажу вам наше расписание, – говорит Хасан. На стене читаю расписание занятий явно не светского учреждения. Арабский язык, каллиграфия, история, русский язык, Коран, информатика, хадис (учение пророка), исламское право и закон, риторика, жизнеописание пророка. На слове «физкультура» я удивленно оглядываюсь на Расула, сопровождающего нас.

– Мусульманин обязан заниматься физкультурой, – объясняет Расул. – Так пророк сказал.

Молодые парни, свесившись через перила, продолжают за нами наблюдать. Эти ребята живут здесь с понедельника по четверг, а в пятницу, которая считается выходным днем и отведена для посещения мечети, студенты разъезжаются по домам. В основном это 17-летние парни, но есть среди них и подростки.

– Некоторым всего по 14 лет, – говорит Расул. – Они приходят сюда сами, и, чтобы не отталкивать их, мы разрешаем им быть вольнослушателями.

Обучение в институте длится шесть лет. Преподаватели говорят, что если студент выдержал первые три года, то из него выйдет толк.

– Неужели так сложно учиться? – спрашиваю Расула.

– Ну вы же видели расписание, – объясняет он. – Ребятам, которые целое десятилетие, то есть всю свою сознательную жизнь, мало что видели, кроме криминала, очень сложно перестраивать себя. Но справляется большинство, и это хороший знак.

– Когда происходят крупные теракты с подрывами смертников, что вы говорите своим ученикам? – задаю наконец главный вопрос.

– Я говорю им, что взрывать себя – тяжкий грех. Никто не имеет права лишать жизни другого человека или самого себя, только Аллах распоряжается нашей судьбой.

– А ученики не говорят вам про джихад, про то, что шахиды защищают свою землю от неверных?

– Этим как раз и забивают головы ребят ваххабиты. Они говорят слова, не зная их смысла. Шахид по исламу—это человек, который живет праведной жизнью, и на его территорию пришел враг и угоняет в рабство его жену и детей. Вот тогда человек встает лицом к лицу с врагом и погибает в бою, и он – шахид. Человек, убивающий исподтишка мирных людей, не может быть шахидом, он совершает страшный грех, и его ждет кара.

На прощание Расул и Хасан говорят, что чеченцы – мирный народ.

– Ваххабизм – это не наше, не родное, – объясняют они. – Нам завезли его, как болезнь.

Возвращаемся через Белоречье. Завидев маленький белый домик Кунта-хаджи, я уже знаю, что Асламбек остановит машину. Так и есть – водитель выходит и читает молитву. А потом рассказывает, что прошлогодний теракт на празднике под Белоречьем, когда женщина взорвала себя, пытаясь прорваться к Ахмату Кадырову, потряс всю Чечню.

– Женщина у чеченцев – это мать, символ мира и света, – говорит Асламбек. – То, что женщина взрывает себя, страшно и противно нашей природе. Но страшно и то, что они не побоялись осквернить зиярат, святое место. Пролить здесь кровь – это самый большой грех. И вот ваххабиты осквернили это место. У них нет ничего святого, они устраивают взрывы везде, и в Москве, и в Чечне. Страдают от этого и русские, и чеченцы.
19.04.2004. Полевые командиры

Эту передачу республиканского телевидения я увидела в Грозном. Ведущая – молодая женщина в платке – собрала в студии бывших полевых командиров. В основном это были люди, сложившие оружие еще в прошлом году. Из «свежих» – только министр обороны Ичкерии бригадный генерал Магомед Хамбиев. Напротив бывших масхадовцев сидели женщины-журналистки в платках, с потупленными взорами. Говорили на чеченском. Я бы и не стала просить своих знакомых, Аслана и Ибрагима, перевести беседу, тем более что через два дня собиралась встретиться с Хамбиевым лично. Но в какой-то момент Аслан возмущенно вскочил и заходил по комнате. – Он говорит, что 13 лет воевал с Россией и ни о чем не жалеет! – тут же перевел он. – Он говорит, что был прав! Они ведь в нас стреляли, сколько наших ребят погибло, и теперь они выступают как герои!

Аслан еще в прошлом году служил в одном из грозненских подразделений. Ибрагим служит там и сейчас. Оба бывшие гантамировцы, заходившие в Чечню вместе с федералами. Теперь они считают, что воевали зря.

На экране крупным планом возникло лицо бывшего бригадного генерала Резвана Куцуева.

– 13 лет назад я приехал из России в Чечню, – сказал он. – Потому что мне сказали, что это джихад. И я воевал 13 лет. А сейчас народ попросил меня не воевать. Ну что я скажу? Раз народу эта власть нравится, мы потерпим.

Одна из женщин-журналисток сказала:

– Мы благодарим вас за этот смелый шаг, за то, что вы вернулись в мирную жизнь.

А другая добавила в адрес Магомеда Хамбиева:

– Вы совершили подвиг, вы герой. Теперь в Чечне вы сделаете много хорошего.

– Их сделали народными героями, понимаешь? – горячился всегда спокойный Ибрагим. – Кадыров пообещал им прощение, дал работу и платит деньги, и они верят Кадырову и подчиняются только Кадырову!

– Да чем это плохо? Он же президент! – не понимаю я.

– Он же замкнул всех их только на себе лично! У него больше шести тысяч вооруженных людей в службе безопасности, а где они числятся? Они не в штате, это тебе в любом подразделении скажут. Эти 6000 человек кормятся у Кадырова, но если Кадырова вдруг не станет, они не перейдут к его преемнику, к новому президенту, понимаешь? Они никому больше не подчиняются, только Кадырову! И на оперативных совещаниях, когда собирают все силовые подразделения, теперь Рамзан Кадыров задает тон. Он говорит: я буду делать то и то, и он ни с кем не советуется, не спрашивает разрешения. А он даже школу милиции не закончил, не то что войсковое заведение! А сейчас говорят, что Кадыров хочет все чеченские силовые подразделения, не подчиняющиеся Рамзану, расформировать и полномочия будут только у Рамзана. Это даже не Кадыров так решил, а Рамзан! Потому что теперь большую часть работы Кадырова делает Рамзан.

– Но послушайте, он же приводит боевиков, они сдают оружие, – спорю я. – До Рамзана никто еще этого не делал.

– Это же спектакль! – Ибрагим зло смеется. – Неужели в России этому верят? Ведь в Чечне все знают, как это происходит! Боевиков ловят ночью по домам, когда они к женам пришли, и увозят в Гудермес – у Рамзана там все есть для содержания пленных. А вместе с этими боевиками увозят их родственников. Чтобы отпустили родственников, боевики обещают сдаться, принести оружие. Но это не значит, что они поменяли свои убеждения!

На экране в программе новостей появляется Ахмат Кадыров, который говорит, что надеется на сдачу Масхадова, что он, Кадыров, примет его с радостью и готов просить Путина о помиловании президента Ичкерии.

На следующий день я отправляюсь в Гудермес, где с предварительного разрешения главы Чечни должна встретиться с Магомедом Хамбиевым и другими сдавшимися масхадовцами. По сути, Гудермес сейчас выполняет функции столицы – именно здесь сосредоточена вся власть. Служба безопасности, которую возглавляет Рамзан Кадыров, обосновалась на въезде в город.

В штабе службы безопасности узнаю, что Рамзан неожиданно уехал в Москву вместе с Ахматом Кадыровым. Но начальник штаба Артур Ахмадов в курсе моей договоренности и тут же звонит Хамбиеву. Переговорив, сообщает:

– Магомед сейчас в больнице, там у нас лежит Харон Бейбулатов, он командовал юго-восточным сектором Ножай-Юртовского фронта. Харон вышел сразу за Магомедом, но у него давление высокое, вот снова в больнице. Магомед побудет у него и через час приглашает вас к себе домой.

Я осторожно спрашиваю, нельзя ли встретиться еще и с Шаа Турлаевым, начальником охраны Масхадова, который месяц назад сдался Рамзану Кадырову и был госпитализирован в гудермесскую больницу, где у него ампутировали ногу из-за гангрены.

– Он в больнице и очень тяжелый, – говорит Артур. – Мы к нему никого не пускаем.

– Но мне обещали с ним встречу.

– Я не знаю, – качает головой Артур. – Если Рамзан мне скажет, я разрешу. А так – не получится.

В кабинет заходит человек в камуфляже. Лицо кажется знакомым.

– Я видела вас вчера по телевидению, – говорю я. – Вы Резван Куцуев? Бригадный генерал?

– Теперь он сотрудник службы безопасности, – смеется Артур. – Бригадных генералов у нас больше нет.

Спустя пять минут бывший бригадный генерал рассказывает о своей жизни в лесу.

– Всю вторую войну я провел в Ножай-Юртовском районе, закрывал Зандакское направление. В лесу было тяжело. Человек, который там не был, не поймет. Продукты, оружие, снаряжение – все приходилось таскать на себе. Но мы не отставали от жизни, читали газеты. Ваш «Коммерсантъ» я тоже читал. У меня был телевизор, радио. И мы знали все новости.

– И вы не жалеете, что пошли воевать?

– Нет. Я не жалею, что был там. Я не считаю, что даром воевал.

– Зачем же вы сдались?

Куцуеву не нравится употребленное мною слово. Он не сдался. Он сложил оружие. Артуру Ахмадову тоже не нравится это слово.

– Сдаются на поле боя, когда поднимают белый флаг, – поправляет он. – А мы складываем оружие.

– Вы тоже из тех, кто сложил оружие? – удивляюсь я.

– Да, – говорит Артур. – Я воевал против России и в прошлом году сложил оружие.

Политика президента Кадырова резко повлияла на людей, считает Артур. Эта политика повлияла и на него, и на Хамбиева, и на Резвана. Поэтому теперь они с Кадыровым. В прошлом году в марте Артур был амнистирован.

– Так почему вы решили сложить оружие? – поворачиваюсь я к Резвану. – Тоже политика Кадырова повлияла?

– И политика тоже. Кадыров сумел добиться того, чтобы прекратились зачистки, для проведения которых федералам были предоставлены все полномочия. Он стал возвращать беженцев, помогать им обустроиться. Я воевал за суверенитет Ичкерии. Вы думаете, мне помешали бы трудности жизни в лесу? Клянусь, нет.

– Что тогда?

– До того дня, как я вышел к Рамзану, ни один житель вокруг Зандака не ложился спать с уверенностью, что к нему ночью не вломятся. Их трясли из-за нас. Ломали двери, окна, врывались к родственникам. И люди просили нас прекратить это. Мы решили выйти, раз люди так хотят. Тем более был референдум, и народ продемонстрировал, что хочет жить с Россией. Когда я ушел воевать, народ высказывался за суверенитет Ичкерии.

– Вас осуждали ваши товарищи за это решение?

– Осуждали, и сейчас многие осуждают. И я раньше осуждал тех, кто сдался. Но теперь я с ними вместе. Мы, чеченцы, всегда найдем общий язык. Но мы никогда не найдем общий язык с теми, кто извне. Хозяевами Чечни должны быть чеченцы.

– А как вы решили выйти к Кадырову, не боялись?

– Бояться мне нечего. Но я переговорил сначала с Рамзаном, получил от него гарантии и только после этого вышел. Он сдержал все свои гарантии. Рамзан сейчас очень популярен. Я живу спокойно, работаю, и в моем селе жизнь тоже налаживается.

Артур Ахмадов говорит, что появившиеся в последнее время слухи о сдаче Масхадова пока преждевременны.

– Он не выйдет без четких договоренностей и гарантий, – считает кадыровец. – А гарантий пока никто не дает, потому что это зависит уже не от нас, а от Кремля.

Я спрашиваю у начальника штаба, уверен ли он в тех, кто сдает оружие – не повернется ли это оружие против власти?

– Мы можем им помочь вернуться, мы обещаем им свободу, как это предусматривает закон, – говорит Артур. – Но гарантировать, что они не возьмутся за старое, мы не можем. Их на той стороне то меньше, то больше. Пока там еще остаются лидеры, так и будет.

– Какой тогда смысл в этих явках с повинной?

– Смысл в том, чтобы спасти хоть одну жизнь. Чеченцев и так слишком много убивали. А люди должны просто жить. С Хамбиевым пришли 26 человек. И после него еще 30. Это за два месяца. Это большая победа. Вот я разговаривал с Шаа. Он жалеет, что не сдался раньше. Ногу бы сохранил.

– Но он не сдался бы, если бы не гангрена.

– Я тоже так думаю. Но теперь он жалеет. В лесу там серьезная пропаганда идет. Что мы убиваем, зверствуем. Но раз они к нам приходят, значит, у нас пропаганда сильнее. И все это благодаря правильной политике Кадырова, которого поддерживает Путин. Чтобы понять все, что происходит в Чечне, надо побывать и там, и здесь. А Кадыров был на той стороне, он все знает.

– Но вы же называли Кадырова предателем. И ненавидели русских солдат за разрушенные города и убитых людей. Что же должно было произойти, чтобы вы изменили свои взгляды?

– Жить с вечной ненавистью в душе нельзя. Если бы мир вечно ненавидел Гитлера, что было бы с миром? Так же и мы.

Я выхожу через крошечную приемную, где сотрудники службы безопасности пересчитывают стопки купюр. Это их зарплата за текущий месяц. Один из них говорит:

– Ну и вопросы ты задаешь! Аллаху и то трудно было бы ответить.

Кажется, этим ребятам последний мой вопрос явно не понравился.

Спустя полчаса мне пришлось вернуться сюда еще раз – после телефонного разговора с главой Чечни. Господин Кадыров сказал:

– К Турлаеву мы пока никого не пускаем.

– Только один снимок! – просила я.

– Перезвоните через пять минут, – сказал президент.

Через пять минут трубку взял Рамзан. Вопрос был решен.

– Ну, раз Рамзан сказал, – задумался Артур. – Я дам вам человека. Одних вас не пропустят.

Возле реанимации гудермесской райбольницы дежурят восемь рослых парней в камуфляже. Все – из службы безопасности Кадырова. Они обеспечивают безопасность Шаа Турлаева.

Нас просят оставить в коридоре ненужные вещи. Я надеваю медицинский халат, тапочки. Двое парней ведут нас по чистенькому белому коридору в палату.

Турлаев лежит один. Очень худой, как узник концлагеря. Бледный. Одна нога ампутирована по бедро. Но он вполне уверенно приподнимается на постели. После короткого разговора на чеченском один из наших проводников сообщает, что Турлаев не говорит по-русски и что мне будут переводить. (Позже я узнала, что Шаа говорит по-русски совсем неплохо.)

Разговора с масхадовцем не получилось – это стало ясно уже после второго вопроса. На первый (понятно какой) он ответил так:

– Еще два года назад я был ранен. Но продолжал ходить с раной, и кость стала гнить. Когда я уже не смог ходить, решил прийти сюда.

– Почему же вы раньше не пришли?

– Сложный вопрос, – перевел охранник. – Не могу ответить.

– Значит, вы пришли из-за того, что могли умереть?

– Я вернулся к мирной жизни. Независимо от причин.

– А Масхадов вернется?

– Все в руках Всевышнего.

– Не жалеете, что не пришли раньше?

– Я не могу ответить.

В соседней палате заплакал грудной ребенок.

– Все, он устал, – говорит охранник и выводит нас из палаты. – Его вытащили с того света. Лучшие врачи здесь над ним работали. Рамзан отсюда не выходил.

Я понимаю, что Шаа Турлаев очень важная фигура для Рамзана Кадырова. Такая же важная, как и Магомед Хамбиев.

На выходе к нам подходит заведующий реанимацией Расул Абдуллаев.

– Говорят, Турлаев очень плох, это правда? – спросила я, пытаясь понять, почему к больному никого не пускают.

– Да нет, он уже давно пошел на поправку, – удивился врач. – Настроение чемоданное, домой собирается. Конечно, он был в очень тяжелом состоянии, когда его привезли. Почти в безнадежном. Началась гангрена, он уже не мог ходить. Не думали, что его спасем, но постарались.

Врач гордится своей работой. За прошедший год случай Турлаева самый тяжелый. Еще врач рассказывает, что помимо Минздрава и Красного Креста отделению помогает Рамзан Кадыров – недавно подарил холодильник, а вчера мягкую мебель привез.

– Когда вы спасали Турлаева, не думали, что он только что из леса?

– Он одиозная фигура, но меня политика не интересует, – говорит Расул. – Я врач. А вообще, Турлаев очень общительный, на любой вопрос отвечает с удовольствием. Просто я не задаю ему ненужных вопросов.

Я не врач. Поэтому мы отправляемся задавать вопросы Магомеду Хамбиеву.

Метки:  

ПРАВДА О КАВКАЗЕ и кавказских народах.И как РУССКИЕ защищают свою жизнь,имущество и ЗЕМЛЮ.

Воскресенье, 03 Марта 2013 г. 14:26 + в цитатник
26.10.2002. «Капитаны собственной судьбы»

Вчера террористы, со среды удерживающие здание театрального центра на улице Мельникова, потребовали, чтобы родственники заложников провели митинг на Красной площади против войны в Чечне. За это они обещали отпустить часть пленников. Руководство страны митинг запретило, а Красную площадь вообще оцепили. Теперь террористы обещают начать расстрелы.

1-я Дубровская улица. Остановившиеся автобусы и толпа журналистов перед линией оцепления. Откуда-то раздаются песни. Это большая группа актеров «Норд-Оста» под плакатами с требованиями остановить войну в Чечне поет любимые партии из мюзикла:



Капитаны собственной судьбы,
Это нас зовет сигнал трубы…

Вчера утром террористы пообещали отпустить большую партию заложников, если на Красной площади их родственники проведут митинг против войны. Родственники и друзья стали собираться на Красную площадь. Среди них я увидела знакомую, Валерию Устинову. У Валерии в захваченном здании осталось много друзей, и она уже третий день ждет на улице Мельникова, когда их отпустят.

– Утром отпустили шесть человек, – рассказывает она. – Ребята сидели в комнате за кассами, и террористы даже не знали, что они там. Но выйти можно было только через вестибюль, в котором все время дежурили боевики.

Как выяснилось, вскоре после захвата с ребятами по телефону связались сотрудники ФСБ.

– Мы с ними разговаривали больше суток, выйти из здания они нам не позволяли, – говорит одна из бывших заложниц Ира. – Сегодня утром, когда в вестибюле было пусто, они позвонили и разрешили выйти. И мы ушли незаметно для террористов. Это все ерунда – про неумелые действия наших. Я считаю, они все делают правильно и аккуратно.

Самой Валерии позвонили в шесть утра. Это был менеджер сцены Анатолий Глазычев из захваченного ДК.

– У нас все нормально, но необходимо, чтобы все вы вышли на Красную площадь с акцией протеста против войны в Чечне, – сказал он. – Эти люди, которые нас держат, обещают отпустить много наших ребят, если вы поможете. Если хотите, чтобы нас не перебили, идите туда.

В это же время звонки раздались практически у всех родственников.

– Вот это Лана, мама Саши Розовской, – говорит Валерия. – Саша играет Катю Татаринову в детстве. Саша ей тоже звонила.

Лана смотрит воспаленными от бессонницы глазами.

– Она позвонила, говорила спокойно, – говорит Лана механическим голосом. – Сказала: «Не волнуйся, мамочка, нас сегодня отпустят. Они обещали, если вы проведете на Красной площади митинг».

– Собирайтесь, ребята, пойдем в штаб, – засуетились женщины. – Заберем оттуда людей и пойдем все на площадь.

– Так митинг запретили, – сказал какой-то мужчина.

– Не может быть! Это они так запретили, для формы. А если нас тысяча будет, не запретят.

Актеры снова запели. Все двинулись в так называемый штаб, а на самом деле центр оказания психологической помощи родственникам заложников, где последние три дня люди ждут известий о своих родных.

– Когда их захватили, многие актеры пытались дозвониться в «02», а их послали, – с неожиданной обидой говорит идущая рядом с Валерией Мария. – Девочки, которые выбрались, говорили, что плакали в трубку и просили помочь, а им сказали: мы и так знаем, что вас захватили, помочь не можем, не мешайте.

– Я Тане Солнышкиной звонила сегодня, она сказала, что их разделили, – делится новостями актриса Лена Казаринова. – Вчера еще все были вместе, а сегодня мужчины в одной половине, женщины в другой, а дети на балконе. А дети – знаете, сколько у нас там детей? 11 человек! С 11 до 14 лет. Когда их попросили отпустить, боевики сказали: это уже не дети, у нас десятилетние сражаются.

– Нет, они сказали по-другому. Они сказали: когда вы наши села захватываете, вы думаете о наших детях?

– Я звонила и потом Тане, но телефон был отключен, – продолжает Лена. – Может, батарейки сели.

У здания, которое люди окрестили штабом, народу поменьше. Многие находятся внутри, там можно погреться, выпить кофе и получить какую-то информацию. Журналистов внутрь не пускают. Пройти можно только по специальным спискам. Впрочем, делать там все равно нечего, ведь за последние два дня сюда приехали только мэр Лужков и врач Рошаль, причем реально какую-то информацию дал только врач, который периодически посещает заложников. Он сказал, что заложникам дают много воды и сока, а также шоколад, который есть в буфете. Детей даже покормили бутербродами из буфета, а взрослым сказали: «Мы голодаем, и вы поголодайте». Еще врач сказал, что двое детей больны бронхитом, трое простужены, а у одного пневмония. Еще один страдает приступами эпилепсии. Но на просьбы врача выпустить хотя бы больных террористы ответили отказом.

Информации у людей в штабе немного, поэтому они спрашивают у меня, что происходит в здании.



Капитаны собственной судьбы,
Это нас зовет сигнал трубы…

Девушки в поющей группе плачут. Среди поющих можно разглядеть актера Петра Маркина, играющего в мюзикле учителя Кораблева, и Катю Гусеву – Катю Татаринову. У них совсем бледные лица. Петр выпрыгнул из окна гримерки через час после захвата. Его встретили сотрудники ФСБ и провели к следователю на допрос. Через полтора часа Петр вместе с остальными сбежавшими вернулся на улицу Мельникова. – Если они требуют митинг, нужен митинг, – говорит Маркин. – Надо привлечь внимание к чеченской проблеме. Надо, чтобы людей отпустили.

В это время организаторы акции сообщают, что Красная площадь оцеплена. Попасть на нее нельзя.

– Они что-то замышляют, – истерически закричала рядом со мной молодая женщина. – Они хотят их штурмовать.

– Не будут штурмовать, успокойтесь, – говорю я женщине.

– Почему после Буденновска и Первомайского я должен им верить? – спрашивает у меня актер Марат. – Раз они не пускают нас на площадь, значит, помочь нам не хотят.

Заплаканные женщины вспоминают, что сказали им их захваченные дети во время утренних звонков. Все они говорили про митинг на Красной площади и про то, что их отпустят. Надежда, мама Миши Филиппова, говорит:

– У них на балконе все хорошо. Они отрывают сиденья от стульев и спят на них.

Эти женщины во время спектакля находились в гримерных, ожидая детей. Когда здание было захвачено, женщины выбрались из окна первого этажа. Сотрудники ФСБ, встретившие их, сказали, что дети этих женщин освобождены и ждут их в штабе. Но в штабе детей не было. С женщин сняли подробные показания и пообещали, что дети вот-вот подъедут. Только через несколько часов женщины поняли, что их обманули и их дети остались в заложниках.

– Сегодня утром Олежка звонил, – говорит мама Олега Сивцова. – Мобильники у них отобрали, выложили в ряд, в определенное время всем дают звонить. Наверное, когда им нужно.

– Они сказали, что завтра начнут расстреливать заложников, если мы не выйдем на площадь! – сказал кто-то в собравшейся перед штабом толпе. Женщины снова заплакали.

Всех позвали в штаб. Вернее, не всех, а только тех, кто в списках.

– Не пойдем, вы хотите нас с улицы убрать, чтобы спокойнее было! – сказали актеры. – Не пускаете нас на площадь – вернемся на старое место.

И актеры отправились назад, поближе к Мельникова, 7.

Неожиданно из-за оцепления вышла группа чиновников во главе с вице-премьером Валентиной Матвиенко и отправилась прямиком в штаб.

Люди бросились вслед за чиновницей. У входа стало тесно. Милиционеры, не успевая проверять фамилии входящих, загородили вход: «По очереди!» Журналистов оттесняли назад.

– Фамилия? – спросил у меня милиционер.

– Это наша, она с нами, – схватили меня за руку женщины. И мы пошли в зал.

Валентина Матвиенко почему-то назвала собравшихся коллегами. Сначала мне показалось, что я ослышалась. Но вице-премьер повторилась. Наверное, это единственное слово, с которым госпожа Матвиенко смогла обратиться к людям. Не господами же их называть. Вице-премьер выразила сочувствие людям и сказала, что ситуация находится «на постоянном контроле у президента». Президент создал специальный штаб, который принимает все возможные меры, чтобы сохранить жизни людей. Ведутся консультации с зарубежными специалистами. В результате этой работы освобождены еще восемь детей. Обстановка внутри здания нормальная. Доставить питание террористы не разрешают. Любое нагнетание ситуации, ажиотаж, требования митинга на Красной площади не помогут. Бандиты только на это и рассчитывают.

– Так надо делать то, на что они рассчитывают! – закричали в зале. – Завтра они начнут стрелять в наших детей! Что делает президент, чтобы спасти их?!

– Президент держит ситуацию на контроле.

– Да нам-то что с того?! Делайте, что они хотят, освобождайте людей!

– Сегодня на территории России много бандформирований, – сказала Валентина Матвиенко. – Мы не можем мириться с этим и не разоружать их.

– Вот это позиция! – снова закричали в зале. – Вы за счет наших детей авторитет свой пытаетесь сохранить! Зачем вы вообще пришли? И где Путин? Ему что, наплевать на нас?

– Президент выскажет свою точку зрения, когда это будет нужно.

– Нам сейчас нужно! Не будьте же трусливыми! Когда он выскажет? Через две недели? Когда наши дети загибаться начнут?

– А вы сама, как мать, что скажете? – раздался миролюбивый вопрос.

– Да что она скажет, ее дети в надежном месте! – громко сказал седой мужчина. На мужчину прикрикнули: мол, дай сказать человеку.

– Коллеги! – сказала госпожа Матвиенко. – Мы все переживаем по поводу того, что случилось. Нужны терпение и выдержка. Не надо потакать террористам. Это не поможет. Надо иметь спокойную, холодную голову.

– Это у вас она холодная! А у нас там дети! И они просят, чтобы мы вышли на митинг.

– Это их террористы заставляют.

Какой-то мужчина в зале не выдержал, вскочил на стол и закричал:

– Да что это такое! Нас за дураков тут держат! Какая нам разница, заставляют они их или нет? Они обещают отпустить детей, надо выполнять их требования! Раз они отпускают партии заложников, надо делать то, что они хотят, и они отпустят еще одну партию!

Мужчине дружно зааплодировали:

– Правильно! Пустите нас на Красную площадь!

– Коллеги! – закричала госпожа Матвиенко. – Это спекуляция! В городе введен особый режим. Красная площадь закрыта. Мы решаем вопрос об освобождении людей. Я не могу говорить вам подробностей, но поверьте, есть план действий, мы делаем все возможное.

– Да вы что, штурмовать собрались?

– Если бы мы хотели решить дело штурмом, то уже давно сделали бы это за 15 минут, – ответила она. – Я вам обещаю, штурма не будет.

– Почему вы не хотите закончить войну? Дайте им свободу, пусть живут сами!

– Войска постепенно выводят, – немного подумав, сказала вице-премьер. – Но нельзя полностью их выводить. Это значит, мы отдаем людей, которые там живут, в руки отъявленных бандитов!

– Значит, надо отдать 700 жизней этим бандитам? Кто ответит, когда там внутри начнут стрелять? Почему вы не пускаете чеченцев, которые могут вести переговоры?

– Да мы не против, но ни чеченцы, ни политики не хотят туда идти. Кого посылать?

– Это вы должны решать кого! Делайте что-нибудь или дайте делать нам! Они отпускают людей. Пустите нас на площадь!

– Красная площадь закрыта в связи с особым положением. Те, кто отпущен, отпущены благодаря проводимой работе.

– Неправда!

– Поймите, они не отпустят ваших детей после митинга. Это не в их интересах.

Но госпожу Матвиенко уже не слушали. «Митинг, митинг, митинг!» – стал скандировать зал. Вице-премьер подождала, пока крики станут тише, и предложила выбрать общественных представителей, которые будут работать непосредственно с оперативным штабом и наблюдать за происходящим. Но люди не хотели представителей и штаба, они хотели на Красную площадь.

– Скажите Путину, что мы его ждем!

– Мы не хотим показывать им слабину. Мы не боимся их, мы знаем, что делать! – сказала чиновница.

– Вы не боитесь, потому что детей ваших там нет! – ответили ей.

Все, что пообещала вице-премьер, – это записать на камеры требования родственников заложников и пустить эту запись в эфир, так как все записанное ранее, по словам людей, в эфир не выпускается. А еще передать требования граждан президенту Путину.

А на следующий день был штурм.
28.10.2002. Больница № 13

С раннего утра к больнице № 13 стали приходить люди. Пробивались сквозь толпу к черным металлическим воротам, спрашивали, когда отпустят их близких, и ждали ответа. Милиционеры, дежурившие на воротах, отвечали скупо или вообще не отвечали. Еще накануне врачи пообещали выписать 200 человек, но с утра сказали, что вряд ли будет и полсотни. Всего в эту больницу после штурма поступило 349 человек.

Здесь, у больницы, встречаются те, кто провел двое суток на улице Мельникова. Радуются, будто видят старых друзей.

– И вы здесь? Ну слава Богу! Как ваш Саша?

– В реанимации. С потерей зрения и слуха. Говорит медленно. Ну ничего, ему 17 лет, пройдет. Главное, что жив. А ваша как?

В толпе, прислушиваясь к обрывкам фраз, ходит Анатолий Васильевич Белоусов. Он ищет дочь Любу, ей 28 лет, и в трагическую среду она с подружками была в театре на Дубровке.

– Я в штаб ходил, они списки выносят, но нет ее в списках. Они говорят, может, она в коме? – с надеждой спрашивает у меня мужчина.

– А по «горячей линии» звонили?

– Вчера весь день звонил, у них то занято, то не берут трубку. Я ведь все больницы обзвонил. 1-я, 3-я, 7-я, 15-я, 53-я, 13-я… Может, еще есть какие? Нет ее нигде. Вот фотографию принес. Она с подругами на семинаре была. А после пошла на спектакль. Одна из подруг здесь. Говорит: когда все началось, на полу вместе лежали.

– Надо бы в морги позвонить, – тихо произносит стоящий рядом мужчина в черной шапочке. Белоусов даже не поворачивается в сторону говорившего. Только губы прыгают.

– Она жива. Она не может по-другому.

– Я в Чечне служил, они и тогда говорили: я чеченец, я человек, а ты никто, – говорит мужчина в шапочке. – Правильно решили с этим штурмом. А то эти суки всех взорвали бы.

– Это вы потому, что ваша дочь жива, – горько говорит совсем седая женщина. – А мою тоже никто найти не может.

Из больницы выходит медсестра с какими-то бумажками и зачитывает фамилии тех, кто находится в больнице. Люди бросаются к ней. В давке никто ничего не слышит. Медсестра читает быстро, будто выполняет ненужную обязанность. Кто-то спрашивает, почему не берут передачи. Больничная девушка как будто не слышит и не видит ничего, кроме своего списка.

У толпы, где зачитывают списки, снова вижу Белоусова. Он старается внимательно слушать фамилии, на лице обреченность.

Из окна кто-то кричит: «Вика!» Люди радостно показывают друг другу на первого появившегося в окне. Чтение фамилий прерывается на несколько секунд. – Девочка моя! Не высовывайся, закрой окно, простудишься ведь! – счастливо плачет внизу женщина.

– Мамка, меня сегодня не выпустят, иди домой, телек посмотри, ну не плачь! – кричит девушка в окне. Все улыбаются. Медсестра снова начинает зачитывать список.

Белоусов пробивается к воротам, что-то сжимая в руках.

– Возьмите, пожалуйста, посмотрите! Посмотрите, может, она у вас?

Он пытается передать в щель между воротами фотографии дочери. Фотографии у него не берут.

– Женщин неопознанных у нас нет, – отвечает милиционер.

– Вы что-то скрываете! – кричит женщина милиционерам. Вчера сказали, что поступило 349 человек. А сейчас в списке только 319! Где остальные? Они умерли?

Милиционеры молчат.

– Я вчера видела, как два тела грузили в машину, – тихо говорит еще одна женщина.

– А я видел, как их вывозили с Мельникова, – это стоящий рядом с нами мужчина. – Там в автобусы навалили тела, прямо на пол свалили, и автобусов было много.

– Так, может, это живые были, только без сознания?

– Что же их тогда как мертвых? Свалили в кучу… Где руки, где ноги. И совсем раздетые были.

Через час ворота приоткрылись: стали принимать передачи. Люди снова бегут к воротам. Кто быстрее. Передачи берут дозированно, можно не успеть. Еще раньше из больницы вышла женщина, которая сказала, что все пакеты с передачами складываются на первом этаже, никто не относит их больным. Но люди все равно пытаются передать свои пакеты. Давки никто не замечает. Люди, стоящие здесь вторые сутки, не чувствуют холода и голода. Они не плачут, смотрят в серые больничные окна и на такие же серые лица милиционеров, пытаясь понять, в чем они провинились и почему их не пускают к близким.

– Ну скажите хоть что-нибудь! Кто умер? Что же вы как памятники!

– Зачем вы издеваетесь над нами? Когда их начнут отпускать домой?

Черные ворота снова закрылись. Плачущих женщин успокаивает высокий солидный мужчина.

– Они все в состоянии средней тяжести, – говорит он.

– А что это такое, вы знаете?

– Я врач. Это значит, они уже пришли в себя, но не могут ходить.

Вокруг мужчины собираются люди.

– Нас, кто не нашел своих родных, очень много, – вздрагивает через слово женщина с фотографией молодого человека в руках. – Мы просили в штабе: дайте нам автобус, чтобы мы морги объездили. А они говорят: то, что вы сейчас говорите, не так важно. Мы одержали победу, что же вы ее портите своими криками.

Женщина эта – Карпова Татьяна Ивановна. Ее сын – Саша Карпов – потерялся. Нет его среди пациентов городских больниц. Татьяна Ивановна приехала в 13-ю, потому что здесь больше всего заложников. Может, кто-то видел ее Сашу.

– Последняя просьба его была: мама, выйди на Красную площадь, – говорит Татьяна Ивановна. – Он просил, а мы не вышли. И вот теперь его нет. И я даже не плачу. Женщину бьет дрожь. Муж гладит ее по руке.

– И фотографии не берут! Я им сую, а они – запрещено. Кем запрещено, кричу? ФСБ запретила, говорят.

– А вы в штабе были? – спрашиваю у Татьяны Ивановны.

– Я в этом штабе жила два дня, – говорит Карпова. – После штурма они пришли и сказали: что вы тут сидите? Езжайте домой, в больницы, всех ваших родственников увезли. Они скоро начнут вам домой звонить, а вы тут. Радоваться, мол, надо, а вы тут сидите. Я оглядываюсь, а весь зал сидит. Никто не верит. А потом как сорвались все. А сегодня прихожу, половина там. Вернулись. Потому что не нашли своих родных.

Из больницы выходит неприметный мужчина из охраны больницы.

– Давайте записки в терапию! – кричит он.

Люди бросаются к нему.

– Ну что, будут выпускать?

– Обещают, – говорит охранник. – Только не решено пока. У них интоксикация.

– А почему вчера было 349, а сегодня 319? – пытается докричаться кто-то.

– Так не все в себя пришли, лежат без сознания. А документов нету, не зафиксируешь.

– А мне дочка утром позвонила, – говорит рядом со мной молодая женщина. Я ей: «Ну как ты, что болит? Голова? Тошнит?» А она плачет: «Нас, как тараканов, потравили».

– Может, дочка моя там, можно узнать? – кричит кто-то мужчине из охраны. – Фотографии возьмите.

– Женщин всех опознали, – повторяет сотрудник больницы. Та, что кричала, отходит в сторону. Это Татьяна Лукашова. В ее руках стопка фотографий дочери. Дочь зовут Мария Панова, ей 27 лет. Она тоже потерялась, ее нет ни среди живых, ни среди мертвых.

– Маша с подругой там была, с Аней Лаврищевой. Так Аню нашли уже, в 7-й больнице она. Позвонила нам сегодня. Ничего не помню, говорит, ищите Машу, она, мол, все время со мной рядом была, пока я не заснула. А потом я видела Машу, ее по ОРТ показали. Лежит неподвижно, а на ней маска кислородная. Ну я думаю, жива, значит, раз маску надели. Мертвым ведь не надевают? – говорит Татьяна Лукашова.

– Она вам вообще звонила?

– Звонила, звонила, как же. Вот сначала крикнула: «Мама, мама, скажи, чтоб не стреляли». Потом: «Я вас люблю, не волнуйтесь». Я спрашиваю: «Вас кормят?» А она: «Не задавай глупых вопросов». Ведь жива она! Она просто флегматичная такая у меня, поспать любит. Вот и спит.

У дерева стоит еще одна женщина с фотографиями. Она ни к кому не подходит и ничего не говорит. Какая-то сердобольная старушка предложила ей пойти погреться в школу, что через дорогу. Женщина промолчала.

– Хоть под крышу вон там стань, глупая, – сказала старушка. – Там хоть тесно, да не так дождит.

Женщина посмотрела на старушку такими глазами, что та вдруг заплакала:

– Угробили людей, свои угробили.

К 14 часам у ворот уже не протолкнуться. Невозможно отличить, где родственники, где журналисты. Журналисты самые активные: лезут вперед, к воротам, и громко разговаривают между собой. На английском, на французском, на испанском и еще черт знает на каком. Родственники за спинами журналистов ничего не слышат и переспрашивают:

– Что там сказали? Какая фамилия? В какое отделение?

С журналистами, несмотря на их отвратительное поведение и дурацкие вопросы, разговаривают.

– Это был террор, как вы думаете? – спрашивает молодой испанец с задумчивым лицом.

– Да, террор, – отвечает мужчина по имени Валерий.

– Когда людей берут в заложники, это всегда террор. Но погибли люди от рук своих. Мне дочка звонила, там у них все было спокойно. С детьми обращались нормально. Она сказала, что убита была только одна женщина в самом начале. Понимаете? А их всех под одну гребенку.

– Значит, Путин не прав?

– Слушай, при чем тут Путин? Может, операцию задумали нормально, только провели бестолково. Люди умирали от отравления не сразу, а через час, два, три.

– Значит, не надо было штурма?

– Да откуда я знаю?

Рядом с мобильного уже час звонит женщина. Замерзшими пальцами набирает один и тот же номер. Наконец дозвонилась.

– Алло! Алло! Это хирургия? Иванова позовите! Что? Не ходит? Что с ним? Правда? – И счастливо делится с соседками: – Говорят, что ругается. Значит, все нормально.

Из ворот выезжает машина. Толпу разгоняют. Люди теснятся. У всех измученные лица.

– Разойдись! Разойдись! – с остервенением орут милиционеры.

– Что же вы устроили, сволочи! – раздается плачущий голос.

К 16 часам все несчастные и одинокие расходятся. У больницы остаются те, чьи родные живы. Им сказали, что после беседы со следователем больных станут отпускать.

Первой отпустили молодую девушку (всего из 13-й больницы вчера выписали 75 человек). С испуганным лицом она вышла из ворот и ее окружили репортеры.

– Я ничего не знаю, не помню, – прошептала девушка. – Где мама?

Мама пробилась к дочери не сразу.

– Пропустите нас! – кричала она, пробиваясь к дороге.

Но их не пускали. Девушке задавали вопросы, она не слышала. Женщина стала звонить:

– Помогите, вытащите нас отсюда!

Потом отпустили парнишку по имени Егор. Он растерянно оглядывал налетевших журналистов.

– Вы помните, что произошло?

– Это был самый оптимальный вариант операции, – сказал чужими словами Егор.

– Вы считаете, что операция прошла хорошо?

– Да, считаю.

– А 117 убитых?

– Разве так много? – смутился Егор. – Ну, я не знаю… Просто я живой, и друзья мои тоже.

Егор стоял в тоненьком свитере под дождем. Он не мог нигде разглядеть своих близких. Ему дали телефон позвонить.

– Я на улице, там, где журналистов много, – сказал он.

Кто-то сообразил накинуть на Егора куртку.

– В вас стреляли?

– Нет, ни в кого не стреляли.

– То есть расстрелов перед штурмом не было?

– Не было.

– Почему же сказали, что террористы стали расстреливать заложников? – спросил немецкий журналист.

– Я не спал в то утро, – сказал Егор. – Они, ну, террористы, вели себя спокойно. А когда пустили этот газ, то сразу ничего не поняли. Я увидел, что они забегали, ну, испугались. И тут стали падать, засыпать. И я тоже отрубился.

Наконец к Егору пробился кто-то из друзей. С парня сняли куртку, и он ушел.

Примерно то же самое говорили другие заложники. Измученные, растерянные, испуганные. Мне стало стыдно бежать за людьми, которые пытались спастись от нас. Уже уходя, я увидела Машу, женщину с улицы Мельникова. Ее муж работал на Дубровке.

– Толя, Толечка, ты поспи, не волнуйся, мы придем завтра, – говорила в телефонную трубку Маша и смотрела на больничные окна. Из окна ей махал рукой муж и тоже что-то говорил. Лицо у Маши было мокрым. Она улыбалась.

– Знаешь, его сегодня не отпустят, потому что не успели показания снять, – сказала Маша. – Но завтра обещали. Ну и пусть, так лучше. Ему капельницы там, уколы, витамины. Он еще очень слаб.

– Как ваши, из «Норд-Оста», говорят, все живы? – спросила я.

– Что ты! – испуганно замахала рукой Маша. – Многих не могут найти. А сегодня вот сказали, что двое наших деток умерли.
Глава 5 Война в моем доме

В 2003 году я потеряла еще одного друга. Джабраил Ямадаев возглавлял роту спецназа российского Минобороны, но был совсем не военным человеком. Он был не похож на своих братьев, может быть, потому, что долгое время прожил в Москве и раньше их научился ценить мирную жизнь. Я знала его друзей, его подругу и все, что он любит. Он любил тренировки в спортзале, любил ездить на машине по ночной Москве, кататься на детских аттракционах и ходить в кино, любил встречаться с друзьями в маленьких кафе, и еще – черешневое варенье и зеленый чай. Он не хотел возвращаться в Чечню и воевать. Он вообще отличался от других моих знакомых-чеченцев, для которых только оружие и деньги составляли смысл существования. Но в его семье, как и во всех семьях, где традиции ценились превыше всего, судьбу братьев решал либо отец, либо старший брат. Отец их умер, когда Джабраил был еще подростком, и старший брат Халид стал непререкаемым авторитетом. Он и решил, что Джабраилу нужно вернуться в Чечню в начале второй войны. Тогда каждый из братьев должен был приложить максимум усилий на благо этой большой семьи – они хотели стабильности и уверенности в завтрашнем дне, а это могла дать только служба в федеральных структурах. Джабраил делал свою работу неплохо. Он не раз получал благодарность от федерального командования, но мечтал о том времени, когда война закончится и он уедет в Москву, которую любил.

В начале января 2003 года года мы с ним виделись в последний раз. Со мной случилась неприятная история – я тогда только въехала в свою квартиру в старом хрущевском доме и в мою дверь ломился пьяный сосед, угрожая мне. Это было уже не первый раз и продолжалось около часа, и мне не к кому было обратиться, потому что новогодние каникулы не закончились и все друзья проводили их за пределами москвы. Я решила попросить помощи у Джабраила. Он приехал с другом супьяном, и я слышала, как они на лестничной площадке о чем-то тихо говорили с моим соседом. Они не тронули его и пальцем, но после этого парень перестал меня донимать. В тот вечер мы сидели втроем у меня на кухне и пили чай. Джабраил сказал, что отпуск закончился и он уезжает в чечню. Он показался мне расстроенным, и отчего-то я подумала, что мы, может быть, уже не увидимся. Мы и попрощались как в последний раз: обычно мы просто крепко жали друг другу руки, но в тот раз я его обняла, сама не знаю почему.

Его убили через два месяца, 5 марта. На базе спецназа в Ведено была заложена бомба – прямо под диваном, где он обычно спал. Я тяжело пережила его смерть.

После смерти Джабраила многое изменилось. Я почти перестала заезжать в Гудермес и обосновалась в Грозном. В тот год в Чечне состоялся референдум по принятию новой чеченской конституции, соответствующей российской, и выборы президента – Ахмата Кадырова.

О чем референдум, никто не знал. Ни один человек на улицах не говорил, за что же он голосует. Все просто хотели мира, и им этот мир обещали в случае успешного референдума. Президентские же выборы и вовсе показали завидное единодушие. Они дали немыслимый для воюющей Чечни процент при полном отсутствии альтернативных кандидатов. С одним из таких кандидатов – бизнесменом Сайдуллаевым – я познакомилась в Москве до выборов, а вскоре после этого его заставили снять свою кандидатуру. Его считали опасным конкурентом Кадырову. Мне почему-то запомнился этот человек, которого я видела только раз. Просто он неожиданно ответил на вопрос, давно меня мучивший, – как заставить чеченцев забыть о войне и мести? Он говорил, что только образование может изменить чеченскую молодежь. Что только постоянные выезды в российские города и за границу, обучение в хороших, смешанных школах заставят чеченских мальчишек посмотреть на мир другими глазами.

– Я сам таким был, – говорил он. – Я вырос в Чечне, я был диким ребенком, но когда я стал выезжать за границу и увидел мир, во мне все перевернулось. Я уже не хотел за что-то воевать, я хотел учиться, понимать язык других людей, язык компьютера, потому что это давало большие возможности.

Не знаю, был ли он со мной искренним. Не знаю, вышло бы у него что-то, стань он президентом. Но в Чечне у него тогда был высокий рейтинг. У избирательных участков я часто слышала его фамилию: чеченцы говорили, что русские не хотят, чтобы Чечня была мирной и богатой, и поэтому сняли Сайдуллаева. Возможно, эти люди были правы. А возможно, в Кремле просто посчитали Сайдуллаева слабой фигурой, не способной справиться с воюющими отрядами в лесах. Лично мне кремлевскую логику всегда трудно было понять.

В тот год случилась еще одна трагедия. У меня на родине, в Северной Осетии, был взорван военный госпиталь. Я проработала в Моздоке несколько дней, навсегда запомнив желтую пыль, в которой лежало рухнувшее здание, и солдат, лопатками разбиравших эти руины и выискивающих человеческие останки. Я навсегда запомнила молодого полковника с седой головой, кричавшего на солдат:

– Устали? Пошли вон, если устали! Там же люди, их руки и ноги похоронить надо!

Потом я увидела то, что так вывело полковника из себя. Это была человеческая голова, покрытая желтой пылью. На свалке, куда свозили «отработанный» мусор из госпиталя, ее увидели местные мальчишки и сказали об этом военному. Я помню тех, кого встречала в те дни в городе. Это были мои школьные друзья, мои знакомые, мои бывшие соседи. У каждого кто-то работал в этом госпитале. И они спрашивали меня: – Что же теперь будет?

Они чувствовали себя в еще большей опасности, чем тогда, в 1999 году, когда войны еще не было, но ее все ждали.

Не знаю, что со мной случилось тогда. Может быть, нервы. Может быть, усталость. Но уже перед отъездом, проходя мимо моздокской больницы, я потеряла сознание. Дежуривший у больницы омоновец отнес меня в приемное отделение, где я под капельницей пролежала до вечера. Сказать, что так на меня повлияла работа, – ничего не сказать. Я испытывала отчаяние. Мне казалось, я с самого начала войны где-то в уголках сознания знала, что это все произойдет – у меня на родине, в моем городе, где хотели мира и где теперь никто не защищен от войны.
11.03.2003. Поминки по Джабраилу

Сегодня в Гудермесе последний день поминок по Джабраилу Ямадаеву, командиру чеченского спецназа, убитому на прошлой неделе в селении Дышне-Ведено. Семь дней, прошедших со дня его смерти, Чечня ждала решения одного из самых авторитетных семейств Чечни, которое по обычаю должно отомстить за смерть родственника. Братья Ямадаевы решили, что беспредела не будет, но сказали: «Все причастные к убийству пожалеют, что родились на свет».

Я приехала в Гудермес на следующий после похорон день. По местным обычаям во время поминок женщины не появляются на мужской территории. Поэтому охранник сразу провел меня на женскую половину. Здесь плакали в голос. Только что из Санкт-Петербурга приехала сестра Джабраила Зарема – до последней минуты она думала, что брат ранен и лежит в больнице, так ей сказали родные. Только увидев у дома много людей, она все поняла.

– Мы тоже на похороны не успели, – сказала Милана, жена замвоенкома Чечни Сулима Ямадаева. – Вечером прилетели из Москвы, но опоздали. Сулим так хотел его увидеть. Но старший брат Халид специально решил похоронить Джабраила раньше. Говорят, смотреть было страшно, от него мало что осталось. Ты ведь знаешь, он самый веселый из них был. И добрый. Не такой, как все.

Охранник вызывает меня из дома:

– Халид вышел, подойди.

В темноте старший из братьев Ямадаевых, заместитель руководителя чеченского отделения «Единой России», выглядит гораздо старше своих лет. Жмет мне руку, молчит. Он чувствует свою вину: Джабраил вернулся из Москвы в Чечню по его просьбе. Потом говорит, что на этих похоронах многое понял.

– Сюда пришли и военный комендант, и офицеры из Ханкалы, и я видел, как чеченцы жали им руки, и я не видел ни одного косого взгляда. Плакал и офицер ФСБ, который дружил с Джабраилом, и ребята из Беноя, Ножай-Юрта. Мне кажется, это сейчас так важно…

Он успокаивал сам себя. И уже другим голосом:

– Знаешь, лучше бы я не видел его. Все разломано, разбито. Лучше бы я запомнил его другим – улыбающимся. Он же всегда улыбался людям, помнишь?

Меня поселили в доме у Сулима. В большом гостевом доме в первые три дня и на седьмой день должны были исполнять ритуальный зикр, а во дворе – семь дней встречать приехавших на поминки. Сквозь открытую дверь во внутренний двор было видно, что людей очень много. Они или молились, или о чем-то тихо говорили, или просто стояли. И так с семи утра до позднего вечера.

– Говорят, тут вся Чечня собралась, – сказала Милана. – Наверное, правда – столько посуды мы ни на одних похоронах не мыли.

– Хорошего человека похоронили, – вздыхает ее мама Роза. – Он уехал в Ведено, а скоро вернулся: гриппом заболел. Через два дня засобирался обратно. Ему многие тогда сказали: не спеши, побудь дома. А он – у меня ребята там остались, ждут, надо ехать. Такой вот и был всегда.

Поздно вечером Халид рассказал подробности смерти брата. На самом деле взорвался не диван, на котором спал командир спецназа, а пол под диваном – бомбу заложили под доски. Непроизвольно Ямадаев сжимает кулаки. О том, кого подозревает, не говорит:

– Знаешь, как в Коране записано? Тот, кто украл, согрешил один раз, а тот, у кого украли, грешит в девять раз больше, потому что подозревает всех.

– Но в Чечне боятся вашей мести, – говорю я. – У вас ведь выбор: действовать по законам России или по законам адатов.

– Мы чеченцы, – подумав, говорит Халид. – Но сегодня я ничего не скажу. Завтра.

Поздно ночью я выглянула в окно. Охранники у ворот, опершись на автоматы, о чем-то тихо говорили. Шел дождь. По двору как тень ходил Сулим. Утром он поедет на кладбище. После него попрощаться с Джабраилом разрешили и мне.

На третий день поминок людей приходит больше, чем всегда. Двор переполнен. Мне сказали, что здесь побывали все военные коменданты, главы местных администраций, весь кабинет министров Чечни, кроме Ахмата Кадырова и премьера Попова. Ахмат Кадыров только вернулся из Москвы, и, говорят, братья Ямадаевы сами попросили его не приезжать: слишком опасно.

– Здесь уже были и сыновья Кадырова, и его отец, даже мать приходила, а она очень редко выходит из дома, – сказали спецназовцы Джабраила. – А Ахмату-хаджи и правда лучше не приезжать. Тут слишком много людей собралось – не дай Аллах, что случится. Все знают о том, что у Ямадаевых похороны. Кадырова могут по дороге обстрелять, и камикадзе может сюда пройти. Вот так и живем – ждем удара от каждого объятия и рукопожатия. Сегодня вот с утра на кладбище саперов отправили, на могилу Джабраила.

К обеду в дверь постучал Сулим:

– На кладбище поедешь?

Я повязала платок и надела длинную юбку, в сопровождение мне дали автоматчика.

– Сегодня пятница, в этот день все ходят на кладбище, – объяснил охранник. – Но настоящие мусульмане сюда приходят утром, до восхода солнца. Только те, кто по каким-то причинам не успел, приходят днем.

На кладбище действительно было пустынно и очень светло от снега. Мы прошли мимо запорошенных могил и памятников с высеченными арабскими письменами к могиле командира спецназа. Братья поставили Джабраилу памятник из редкого горного камня, отливающего оранжевым цветом. С одной стороны памятника высечены суры из Корана, с другой – простая надпись, которая переводится примерно так: «Из Беноя Ямадаев сын Беки Джабраил». И еще год рождения, год смерти.

Вечером я пила чай с Сулимом, а он вспоминал, что за несколько часов до смерти Джабраил звонил ему в Москву.

– Обычно мы мало разговариваем, две-три минуты: спутниковая связь дорогая, – говорит Сулим. – А в тот вечер мы полчаса проговорили.

И продолжает:

– Мы с Джабой, когда в Дышне-Ведено ездили, в одном доме останавливались. Потом сменили на другой – там раньше жил начальник охраны Басаева, а теперь дом пустует. Про этот дом все знали. И бомбу, видно, заложили еще до приезда Джабраила. Ребята Джабы всегда тщательно все проверяют и в этот раз проверили стены, потолок, подвал – все чисто. А про пол забыли. Мои обычно смотрят, где какие гвозди, шурупы, не сорвана ли резьба. Джабраил там два дня прожил. Местных принимал. Они все время к нему ходили – кто жалуется, кто просит о чем-то. Я думаю, кто-то из местных уточнил, где он спит, и передал кому надо.

– А кому это надо?

– Я знаю точно – это Шамиль и его шакалы. Они давно к нам подбирались. Недавно Джабраил на «уазике» ехал – фугас взорвался на дороге. Джабраил секундой раньше проскочил.

Сулим закуривает. Я еще ни разу не видела его курящим.

– Поминки закончатся, и я, клянусь, найду всех, кто принимал участие в этом убийстве, – задумчиво говорит он. – Они пожалеют, что на свет родились.

– А ведь он был бы жив, если бы остался в Москве, – говорю я.

Я наступаю на больную мозоль. Братья Джабраила знают, что он приехал в Чечню только из-за долга перед ними.

– Мы все знаем, что своей смертью не умрем, – хмурится Сулим. – Мы такую дорогу себе выбрали.

В дом заходят Халид и друг семьи, депутат Госдумы России Франц Клинцевич.

– Джабраил был интеллигент и умница, – говорит Клинцевич. – Это была не его судьба.

Все молчат. Я вспоминаю свой вчерашний вопрос, на который старший Ямадаев обещал ответить.

– Я вот что скажу, – говорит Халид. – Три дня сюда приезжали люди из Ведено. Имамы, главы администраций, военные. Они все говорили, что чувствуют свою вину – мол, это на нашей территории произошло. И я знаю, что все они хотели понять, что мы будем делать дальше, чего от нас ждать. Я долго думал. И я решил, что мы поедем в Ведено и будем работать там так же, как и раньше. Я всем ребятам нашим сказал: никакого беспредела. Я видел зверюг, которые за убитых товарищей целые села сметали. А мы другие. Кто виновен, понесет наказание, я в этом уверен. Но мне не надо, чтобы наше имя вселяло ужас.

Но спецназовцы Джабраила сказали, что за командира «каждый из нас готов умереть по десять раз». На вопрос, сколько при этом умрет врагов, они не ответили.

Выходим во двор. Поздняя ночь, где-то стреляют. Клинцевич говорит о референдуме – о том, что боевики его не сорвут.

– Сегодня был необыкновенный зикр, – вдруг говорит Халид. – Старики говорят, что за всю жизнь такого не видели. Большой зикр, с большим вдохновением. Этого не передать словами. И сразу после этого повалил снег, ты видела какой? Старики говорят, это знамение Аллаха. Это значит, Аллах Джабраилу все простил, он сейчас на правильном пути, он шахид.

– Шахид?

– Да. Тот, кто умер на пути Аллаха.
14.03.2003. Александр Волошин в Грозном

О приезде господина Волошина в Доме правительства узнали утром и сразу собрали глав администраций районов и членов правительства Чечни. Ждали высокого гостя до трех часов дня. Вместе с чиновниками у въезда в правительственный комплекс стояли женщины. Они держали фотографии своих погибших или пропавших без вести сыновей. Наконец охрана доложила Ахмату Кадырову, что эскорт въезжает на территорию правительства, и глава администрации Чечни вышел на крыльцо встречать гостей.

– Я приветствую руководителя администрации президента, – сказал господин Кадыров, открывая совещание. – Его присутствие здесь означает, что президент по-прежнему с нашей республикой.

Руководитель администрации президента Волошин тоже поприветствовал участников совещания, а потом сказал:

– У нас осталось десять дней до референдума, и в эти десять дней наша задача – сделать все, чтобы люди в нормальной обстановке могли сделать свой выбор.

После этого чиновник предложил высказаться главам администраций. Глава Гудермеса Ахмед Абастов сообщил, что в районе все нормально, серьезных проблем нет, а настрой людей «доброжелательный и положительный».

– У вас это, видно, не первое совещание, – улыбнулся господин Волошин. – Прямо от зубов отскакивает.

Давайте все-таки говорить о том, что не так делается. Вот у вас в районе насколько знакомы с проектом конституции?

Господин Абастов сказал, что над этим работают все правоохранительные структуры и органы власти.

– Я думаю, что мы не заставим людей читать конституцию, – сказал кремлевский чиновник. – Во всей России конституцию читали не больше двух-трех процентов населения. Но важно, чтобы люди понимали хотя бы ключевые моменты. Чтобы потом они не сказали: «Мы хотели ознакомиться с проектом конституции, но нам не дали». Это будет самой серьезной антипропагандой.

Глава Шелковского района Хусейн Нутаев заверил руководство в том, что люди готовы идти на референдум и что почти все для этого сделано.

– Вот только неделю назад военные увезли у нас пять человек, – сказал чиновник, – и теперь это серьезно осложнило нашу работу.

– Я попрошу вас всех говорить об этом, – вмешался Ахмат Кадыров, – чтобы все понимали, что референдум не в Орловской области, а в Чечне. Мы проводим его в тяжелых условиях, в условиях разгула бандитизма и беспредела.

Глава Грозненского сельского района Шахид Джамалдаев рассказал, что людей беспокоит проблема блокпостов и зачисток:

– Вчера я на дороге натолкнулся на стихийный пост: «уазики», БТР, люди в масках и сплошное хамство. Моя охрана вступила с ними в конфликт.

– А как настрой людей? – спросил господин Волошин.

– Народ готов. Но все спрашивают, гарантируем ли мы безопасность.

– Безопасность на избирательных участках? – уточнил глава администрации президента.

– Да везде! Люди устали жить в страхе. Они хотят от нас гарантии, они больше ничего не просят.

– А милиция будет обеспечивать безопасность на избирательных участках?

– Есть определенные опасения. У нас недавно начальника РОВД сняли. Хороший человек, район хорошо знает.

Поднялся представитель МВД:

– Мы же сказали, решим вопрос завтра-послезавтра.

– Не надо мне послезавтра! – вспылил господин Кадыров. – А потом референдум сорвете, и будут говорить, что глава администрации Кадыров не справился, давайте Кадырова уберем! Все к этому идет! Начальников РОВД трех районов—Шелковского, Надтеречного и Грозненского сельского—сняли перед референдумом. Нормально работали люди. Это стабильные районы, и я расцениваю это как провокацию. Мне пришлось выходить на президента, он пообещал решить проблему. Но здесь саботируются и указы президента!

– Мы же вам сказали, что на отстранение от должностей был приказ Грызлова, – сказал представитель МВД.

– Не было такого приказа, – крикнул, выходя из себя, господин Кадыров. – Я с Грызловым разговаривал. Это целенаправленная провокация!

– Коллеги, – примирительно сказал господин Волошин, – проблемы большие. Надо договариваться. Но за десять дней до референдума нельзя менять людей. Ведь новые работники не успеют ознакомиться с обстановкой. Они не смогут ответить за результат. Здесь важен здравый смысл, а не амбиции – кто кого передавит. Мы уже на финишной прямой. Давайте будем аккуратнее.

Глава администрации Шалинского района Шарип Алихаджиев рассказал о систематических обстрелах селения Сержень-Юрт:

– Примерно раз в десять дней снаряды бьют по одной и той же части села. У нас там уже убито два ребенка. Многие семьи уходят ночевать в Шали. А так люди настроены нормально.

Глава Урус-Мартановского района Ширвани Эсуев напомнил о постоянных угрозах со стороны шариатских судов.

Мэр Грозного Олег Житков тоже рассказал об адресных угрозах со стороны боевиков и разгромах избирательных участков в городе.

– Участки перейдут под круглосуточную охрану только с 16 марта, – сообщил мэр. – Но надо охранять не только участки, но и целые кварталы, потому что люди боятся выйти из дома. Еще проблемы: в городе не везде есть свет. Агитацию срывают со стен. Хорошо, что мы запаслись дополнительной.

– Это правильно, что есть запас, – поддержал господин Волошин. – И в России тоже срывают агитацию – снимут и еще напишут что-нибудь на стене.

– У нас радиоактивная свалка под Грозным, – вдруг вспомнил мэр. – Люди очень переживают. Надо вывозить.

– За четыре дня вывезете?

– Все дело в оплате.

Мэр Аргуна Керим Гучигов жаловаться не стал:

– У нас все нормально.

– А безопасность обеспечите? – прищурился глава Чечни.

– Как я могу ее обеспечить, если начальник РОВД у меня не вылезает из своего бункера, – вспылил мэр Гучигов. – Я сколько раз вам говорил, замените.

– Я не могу заменить, – ответил Ахмат Кадыров. – Если бы моя воля, я бы его посадил за бездействие.

– Ну, Ахмат-хаджи, судить будет суд, – миролюбиво произнес господин Волошин.

Вообще, Кадыров заметно переживал и срывался, когда речь заходила о силовых структурах. Например, когда председатель избиркома республики Абдулкерим Арсаханов сказал, что МВД и комендатура исключительно хорошо работают, он взорвался:

– Ваш доклад как на партсобрании! Ни МВД, ни комендатура не работают! Если бы работали, людей бы не похищали. Вы сгладили углы, вы теперь хорошие, вас никто не тронет, а меня взрывать будут!

– Я говорил только об охране избирательных участков, – сказал председатель избиркома.

– Так и говорите, а то гладите всех по головке!

Пререкания остановил господин Волошин.

На совещании рассказывали о том, что во время полевых работ снайперы убивают людей; что в районе Ханкалы военные часто перекрывают федеральную трассу и отрезают от Грозного часть районов; что 47 работников, инициативная группа по подготовке к референдуму, выезжающие в села, не получили пистолеты; и что 1 марта в селе Старая Сунжа военные забрали двух мужчин, а потом военные в том же селе расстреляли двух милиционеров и скрылись.

– После этого в Старой Сунже мнение у людей резко изменилось, – сказал один из глав администраций. – Я сам там живу. Я вижу, что люди уже не хотят голосовать, потому что не верят в порядок. Неужели трудно найти эту группу на четырех БТР и двух «уазиках» и наказать прилюдно?

Один за другим главы администрации стали называть фамилии похищенных в последнее время людей, судьбы которых так и не установлены. Господин Волошин пообещал довести до президента все, что услышал на совещании.

– Мы все понимаем необходимость референдума, – сказал он. – Это вопрос суперважный. Конечно, на следующий день после референдума чуда не произойдет и сады не расцветут. Но это будет большой шаг. Это позволит двигаться дальше, а в случае неудачи референдума это будет серьезный откат назад для всех нас.

А когда совещание завершилось, глава администрации президента пообещал, что после референдума начнется работа над договором о разграничении полномочий между Чечней и федеральным центром:

– Я не являюсь сторонником заключения таких договоров, однако Чеченская республика – это как раз тот случай, где договор нужен.

Метки:  

ПРАВДА О КАВКАЗЕ и кавказских народах.И как РУССКИЕ защищают свою жизнь,имущество и ЗЕМЛЮ.

Воскресенье, 03 Марта 2013 г. 12:11 + в цитатник
22.04.2002. Кровная месть

Вчера в Грозном проводились массовые зачистки. Они были связаны с днем гибели Джохара Дудаева, который боевики традиционно отмечают терактами, и последними преступлениями, совершенными в чеченской столице. В четверг здесь взорвали 16 омоновцев, а вчера был убит еще один милиционер.

На спецоперацию нас взяли после долгих уговоров. В машине старший собрался дать нам по пистолету. Мы отказались.

– Ну вот, теперь еще и вас охраняй, – вздохнул омоновец.

Первым объектом было кафе в центре города – там, по данным ОМОНа, иногда собираются боевики. Омоновцы в масках выскочили из машин и окружили кафе. Пятеро вошли внутрь, столько же осталось снаружи. Через десять минут вывели парня без документов.

– Проверим, если ни в чем не замешан, отпустим, – пообещали омоновцы.

Проверка еще в двух кафе ничего не дала. Но у маленького рынка омоновцы выскочили из машин и побежали в глубь заросшей кустарником улицы. По улице шли трое мужчин, а за ними на расстоянии еще мужчина и женщина. Им приказали остановиться, но те, что шли впереди, бросились бежать. Омоновцы стали стрелять в воздух. Убегавшие тоже открыли огонь из пистолетов. Тогда уже стрелять стали по ним. Наш «уазик» рванул вслед за убегавшими, и на какой-то момент ничего не было видно и слышно: из-за выстрелов пришлось спрятаться на дно машины. Убегавшие скрылись в одном из домов. ОМОН начал зачистки по всей улице.

– Куда?! – рявкнул на меня, убегая, старший группы. – Сиди в машине!

Мы все равно вышли, прячась за «уазик», и видели, как взяли двоих из убегавших: их со скрученными руками вывели из брошенного дома, забрали две гранаты и пистолеты. Третий исчез. Я впервые услышала, как чеченские омоновцы ругаются по-русски.

– Ушел, сука! – бил кулаком по автомату старший.

– Это же тот Рустам! Как же вы его упустили!

– Да мы четверо по нему стреляли, не пойму, как он ушел! – кричал в ответ другой.

На базе в ОМОНе задержанных разговорили не сразу.

– Один из них – аргунский ваххабит, другой – похоже, ахмадовец, – сказал замкомандира ОМОНа Бувади. – Но говорит, что работает на ФСБ. А Рустам, который ушел, – исполнитель теракта, от которого погибли наши омоновцы. Его сдала одна пленница.

Азу, задержанную в четверг, вывели из камеры, чтобы в камеру (она в ОМОНе одна) поместить других задержанных. Аза живет вместе с матерью в высотном доме по соседству с ОМОНом. Именно ее квартиру боевики выбрали для того, чтобы дождаться автобус с ОМОНом и взорвать фугас. Аза говорит, что двое, Рустам и Руслан, – ее старые знакомые, а один даже обещал на ней жениться. Руслан называл себя двоюродным братом Гелаева.

– Я ничего не знала про то, что они делают, – сказала Аза. – Они сказали, что им просто надо переночевать.

Но пленнице не верят и не отпускают ее: омоновцы говорят, что она многое знает и на воле ее, скорее всего, убьют.

Вчера утром в Октябрьском районе Грозного боевики напали на дом местного милиционера и убили его. Милиционер, отстреливаясь, убил одного из нападавших. Сотрудники райотделов и комендатур отказались выезжать на место происшествия без предварительной инженерной разведки. Чеченскому ОМОНу отдали приказ выдвигаться немедленно. Они уехали и привезли одного задержанного.

– Без саперов никто работать не хочет, – раздраженно объяснял Бувади. – А нам саперы не нужны, я три машины смертников загрузил и отправил по приказу. И так всегда.

Задержанный Аслан Атгериев ранен в ногу осколком гранаты. Он закатывает глаза и еле слышно говорит:

– Мы зашли в дом, нас было трое: я, Хамзат и Ахмед. Хамзат направил пистолет на милиционера, а тот выхватил свой и направил на него. Они стали кричать друг на друга. Потом женщина выскочила из комнаты и ребенок. Хамзат и тот, второй, выстрелили, и оба упали. Я побежал к окну, но кто-то из наших кинул гранату, она взорвалась, и меня ранило. Ахмед дотащил меня до завода, мы там собирались, когда на операцию шли. И ушел, сказал, что за машиной.

– А ты бы вернулся, если бы он был ранен?

– Может быть.

– Нет, ты тоже не вернулся бы, – крикнул ему молодой омоновец. – Потому что вы все такие, вы можете только исподтишка убивать людей!

– Вы ваххабит? – спросила я у парня.

– Нет, – сказал тот.

Омоновцы засмеялись:

– А кто из них хоть раз признался, что ваххабит?

– Зачем вы пошли в этот дом? – снова спросила я.

– Хамзат сказал, что надо убрать одного милиционера.

– Ты лучше скажи, сколько денег вам пообещали! – толкнул задержанного омоновец.

– Я ничего не знаю про деньги, это Хамзат решал, – ответил раненый.

– Ничего, скоро все расскажешь, – пообещали ему.

Вечером на базу чеченского ОМОНа в Грозный вернулся командир Муса Газимагомадов со своими бойцами. Они были усталые и подавленные.

– Расскажите про ваших погибших ребят, – попросила я.

Командир ОМОНа потер рукой лоб:

– Это были хорошие омоновцы, 17 чеченцев, один русский, – сказал он. – Двое при смерти. Самому молодому 20 лет, самому старому 36. Эти были из старой гвардии. В 1999 году они вместе с федералами освобождали Урус-Мартановский район и Грозный – сильные были парни. Трое представлены к званию Героев России.

– Почему вы считаете Ахмадова организатором теракта?

– Потому, что у меня есть точные данные. В первых числах апреля Ахмадов получил от Хаттаба большие деньги, два миллиона долларов, причем именно на устранение чеченского ОМОНа, РУОПа, милиции. Дали бы мне $2 млн, я бы этого Хаттаба им через месяц в мешке приволок.

– Разве все дело в деньгах?

– Конечно. Деньги решают проблемы с транспортом, с агентами, с материальным обеспечением бойцов, которые думают о том, что, если их убьют, их семьи останутся без кормильцев, и так далее.

– Вы уже задержали виновных во взрыве?

– Пока не всех. Но я теперь даже знаю, где делали эту бомбу, от которой даже танк разворотило бы: в Урус-Мартане.

– Как же они провезли ее в Грозный, там ведь около 90 кг было?

– Это не у меня спрашивайте, у военных на постах.

– Вам о бомбе пленные рассказали?

– У нас свои источники везде есть: среди местных, среди боевиков даже. К сожалению, не всегда это спасает от таких вот трагедий. В данном случае, конечно, пленные говорят. Мы после этого взрыва троих задержали. Двое раскололись, сдают потихоньку все свои контакты, связи. Знаешь, какое удовлетворение испытываешь, когда видишь, как они своих закладывают! Это для меня лучшая агитация, которую можно проводить против ваххабитского режима.

Тут замкомандира Бувади дал Мусе радиостанцию, которая в очередной раз заговорила по-чеченски. Командир насторожился.

– Радиоперехват, – объяснил Бувади.

Потом они засмеялись.

– Мы одного взяли из баграмовской группировки, он теперь всех их закладывает, – объяснил Бувади. – Вот они это чувствуют и пытаются с ним поругаться. Послушай сама.

– Я на «Имама», а ты на кого работаешь? – спросил ваххабит у баграмовского бойца.

– А «Имам» на кого? – задал вопрос второй.

– На «Стамбул».

– А я на «Патриота».[3]

– А «Патриот» на кого?

– Он ни на кого, он сам на себя.

– Да твой патриот на Путина, наверное, работает.

В это время Бувади получил какое-то сообщение и закричал в свой Kenwood:

– Быстро, в полной экипировке, одна группа с КПП заходит, другая в обход, третья со двора. Их двое, оружие есть!

– Должны взять еще двоих по взрыву, – пояснил Муса.

– Вы сказали, что будете мстить. Как? – спросила я.

– Реально будем ловить и сажать в тюрьму, – подумав, сказал Муса. – Это касается тех, кто не будет оказывать сопротивление. А кто будет сопротивляться, уничтожим, причем не только его, а всех, кто приютил его в доме.

– Это такая кровная месть?

– Нет, это такая работа. Только так с этой заразой покончим. Кровная месть – это другое. Преступников я все равно посажу. А кровная месть касается родственников преступников. Я же говорил: 16 лучших из их родов будут убиты за моих парней.

– Но вам это может стоить работы.

– Если меня уволят, я же не перестану быть Мусой Газимагомадовым. Это ведь не только моя кровная месть, это месть всего ОМОНа. Люди сами так решили. Ведь мы действовали по закону, просто так ни одного не забрали. Сначала собирали на них данные и доказательства, а только потом брали. И мы не подрывали их и не стреляли в спину, как они делают с нашими. В открытом бою ни один из них не вышел против моих парней. Это мразь, и с ней надо обращаться как с мразью.

А потом были похороны. По чеченским обычаям умерших хоронят в день смерти до захода солнца. Три дня после погребения в дом приходят все, кто знал покойного, и выражают соболезнование его родным. Старики в папахах с укором смотрят на молодых мужчин с автоматами, входящих во двор. Около сотни омоновцев поднимают руки для молитвы. Из женской половины дома раздается плач.

– Он умер как настоящий мужчина, – сказал Бувади отцу погибшего. – Он погиб как мужчина в большой войне, в которой решается будущее всего народа.

Сотня с автоматами выразила свое одобрение тихими возгласами.

– Спасибо, что пришли, – только и сказал старик.

Потом все подошли к женской половине дома.

– Твой сын умер, но нас осталось 300 человек, и мы все теперь твои сыновья, – сказал командир ОМОНа матери погибшего. Женщина молча его обняла.

В этот день мы объехали почти все семьи погибших: в Гехи-Чу, Комсомольском, Шаами-Юрте и Науре. Никто на этих похоронах не спросил, за что погибли молодые парни. Никто никого не обвинял. Как будто такие смерти случаются здесь так часто, что люди устали спрашивать, за что умирают их сыновья. Потом омоновец по имени Нурди объяснил:

– На похоронах не принято спрашивать, как погиб человек и почему. И о кровной мести здесь не говорят. Обо всем этом будут говорить потом, когда отец или брат погибшего приедет к нам в ОМОН.

В селе Гехи-Чу мать убитого, плача, бросилась к командиру ОМОНа Газимагомадову. Я подумала, что она станет обвинять его. Но она сказала:

– Я слышала по телевизору, что ты сказал. Спасибо тебе.

Женщина благодарила командира ОМОНа за слова о мести.

Из последнего дома в Науре мы уехали вечером.

– Проще взять штурмом целое село, чем войти в один такой дом, – вздохнул Бувади.
Глава 4 Заложники

2002 год начался с командировки в Панкисское ущелье Грузии, где тогда было много беженцев из Чечни. Это была тяжелая поездка. В селе Дуиси я увидела сотни людей, которые жили в нетопленом общежитии, обогреваемом печкой-буржуйкой, по шесть человек в комнате. Я почувствовала, как страшна их ненависть к России и ко всем, кто с этой страной связан. Я увидела чеченских детей, которые кричали, поднимая вверх кулаки: «Это мы, волки!» Я подумала, что у этих детей, выросших на войне, никогда не будет мира в душе. Их отцы погибли или воевали, их матери рассчитывали паек из муки и растительного масла, которое туда привозила гуманитарная машина ООН, – рассчитывали так, чтобы хватило до следующего подвоза. Они все время были голодны. Несколько семей сумели уехать по программе ООН в европейские страны и писали оттуда письма. В этих письмах были такие слова: «Я попала в рай. Я не верю. Здесь так тихо. Все улыбаются». Это писала Лиза Ибрагимова из Канады. Ее мужа и родных убили на войне, она осталась одна с шестью детьми.

В том селе я познакомилась с ярославцем Володей Епишиным, который провел в чеченском рабстве 12 лет и вместе со своими хозяевами бежал от бомбежек, оказавшись в Панкиси. Он стоял среди окруживших меня чеченцев и молчал, а потом сказал, что он из Ярославля, и его от меня оттеснили. Не знаю, почему я побежала за ним и спросила его фамилию, адрес в России и как он оказался в Чечне. – Работал я там, – ответил он очень тихо.

Глядя на него, я вдруг вспомнила самых первых чеченских рабов, которых увидела в конце 1999 года в Надтеречном районе Чечни, под Горагорском, – тех освободили российские солдаты, но они не хотели уезжать в Россию, потому что им негде и не на что было жить. В чечне их кормил хозяин, у которого они пасли отару овец и выполняли другие работы по дому. Жили они в холодной каменной сторожке. Помню, тогда, осенью 1999 года, я с невыносимой жалостью смотрела на этих людей, для которых кусок хлеба был дороже свободы.

Мне было всего 23 года, и я смотрела на мир с юношеским максимализмом.

На освобождение Володи Епишина ушло несколько месяцев. Родные давно его похоронили и продали дом, в котором он когда-то жил. Мы выбили ему муниципальное жилье – дом из двух комнат в Некрасовском районе Ярославской области. Но, вернув его на родину, я много думала о том, что, по сути, бросила его на произвол судьбы в холодной ярославской деревне, где у него не было родных и постоянной работы. Я часто спрашивала себя, нужно ли было вмешиваться в его судьбу. Я знаю, что он очень хотел на родину, но знаю также, что здесь он никому не был нужен. Таких, как он, в россии считали чужаками. Для них не было реабилитационных центров и специальных, приходящих на дом, психологов. Односельчане называли его «чеченцем» и пьяницей. Он устроился на ферму, где работал не меньше, чем в чечне. Ему мало платили, он плохо жил, и он был очень одинок. По большому счету, на родине было ничуть не лучше, чем в плену. После освобождения я была у него несколько раз, и каждый раз возвращалась от него со слезами и с ненавистью к тому миру, в котором живу. Володя умер в 2006 году.

Его история должна была убедить меня в том, что чеченская война была необходима. Эта война должна была освободить тысячи таких, как он. И все-таки что-то в этой мысли меня мучило. Думая о Епишине, я думала и о том старике в заячьей шапке на балконе разрушенного грозненского дома, который до сих пор иногда мне снится. И о тех инвалидах в Катаяме, которые никогда не забудут войну. И о детях в подвалах, которые ели муку и пили дождевую воду. Вспоминая эти лица, мне до сих пор хочется плакать. Что-то непоправимое было совершено в те дни с нашего молчаливого одобрения. И я чувствовала, что последствия этой войны заставят меня еще не раз вспомнить об этом.

В октябре 2002 года террористы захватили заложников на Дубровке. Те дни запомнились не только мне. Именно тогда, наверное, каждый из жителей нашей страны понял, что война, казавшаяся такой далекой, может прийти к нему в дом.
13.03.2002. Раб по имени Володя

Все началось два месяца назад, в конце января, когда я поехала в Панкисское ущелье в Грузии, чтобы подготовить материал о жизни беженцев из Чечни. Беженцы жили в селе Дуиси, примерно в центре ущелья. В этом селе мы с фотокором провели полдня. Когда уже собирались уезжать, какой-то человек подвел к нам мужчину лет шестидесяти в грязной, сильно поношенной одежде.

– Вот это Володя, он русский, – сказал чеченец. – Он вместе с нами сюда пришел.

Мужчина дрожащими пальцами держал самокрутку и умоляюще смотрел мне в глаза.

– Владимир Серафимович Епишин из Ярославской области, – представился он. В 1989 году он встретил в Ярославле ингушей, которые предложили ему заработать. В поезде они избили его и отобрали документы. И оказался он не в Ингушетии, а в Чечне. С тех пор не видел родины.

В Панкиси с нами находились два чиновника из МВД Грузии. Я попросила их вывезти господина Епишина в Тбилиси, в российское консульство.

– Он без документов, поэтому вывезти не можем, – ответили они.

– Но его незаконно удерживают! – возмутилась я.

– Почему незаконно? Он такой же, как все ваши беженцы, – сказали чиновники.

В консульстве сказали то же самое: «Пока не найдутся какие-то родственники и документы, помочь мы ничем не сможем». Правда, консул Михаил Афанасьев отправил запрос в Ярославскую область, чтобы выяснить, проживал ли там Владимир Епишин. Но через месяц ответ оттуда так и не пришел.

Тогда я отправилась в Ярославль сама. Местная журналистка Лариса Фабричникова помогла мне найти брата Владимира Епишина Валерия.

– Я думал, что он погиб, – сказал Валерий. – 12 лет о нем не было вестей. А он, значит, жив.

Валерий Епишин не радовался, только много курил и путал слова. В Некрасовском районе Ярославской области я собрала необходимые документы и приехала в Грузию, надеясь вывезти оттуда Владимира Епишина за пару дней.

Но все оказалось не так просто. Консульство на период мартовских праздников было закрыто, а встретиться с министром внутренних дел Грузии не удалось. Тогда мы с фотокорреспондентом «Коммерсанта» решили сами ехать в Панкиси за пленником. В Ахмете я встретила заместителя начальника кахетинской полиции Мензера Берукашвили, с которым и ездила в январе в Панкиси.

– Мы привезли документы, – крикнула я ему еще из машины. – Хотим забрать того русского, помните?

– Как вы собрались его забирать? – осведомился господин Берукашвили.

– Мы же едем в Дуиси, – ответила я.

– Полиция лишний раз туда не заходит, а вы у нас самые смелые, что ли? – возмутился полицейский.

– Но кто-то же должен помочь этому человеку!

Чиновник пообещал помочь. Мы не поверили и все равно отправились в Панкиси. Пока нас держали на посту, подъехал полицейский из Дуисского отделения и сказал, что Владимира Епишина в Дуиси уже нет. Проверить это нас не пустили. Но мы сказали, что не уедем, пока не убедимся в том, что человека, которого мы ищем, в Панкиси нет. Уже к вечеру нам сообщили, что Владимир Епишин в полицейском участке в райцентре Телави. Его забрали по приказу господина Берукашвили и должны передать нам.

До Телави добрались ночью. В полночь подъехал и господин Берукашвили. Но передавать господина Епишина отказался:

– Завтра днем оформим все документы, тогда и заберете своего заложника.

– Дайте нам хотя бы увидеть его, – попросила я.

– Здравствуй, Оля, – сказал Владимир Епишин, вставая мне навстречу. – А я уж думал, опять меня куда-то повезут, к новому хозяину.

– Больше у вас не будет хозяев, домой скоро поедете.

– Хорошо бы, – вздохнул бывший пленник и сильно закашлялся. – У меня, Оля, с легкими беда какая-то, давно болят… Так вот думаю, до дому бы добраться… Очень уж на родительскую могилку поглядеть охота…

На следующий день, в понедельник, меня попросили написать расписку, в которой я сообщала, что беру на себя ответственность за доставку гражданина Епишина домой.

– В вашем государстве только журналистам, наверное, можно верить, – сказал молодой полицейский. – А в Штатах такого бы не допустили. Там за каждого бомжа дрожат.

Первую часть пути до Тбилиси Владимир Епишин молчал. Мы дали ему мандарины и боржоми, и он уничтожил все это за пару минут.

– Ты не представляешь, Оля, что там было, – неожиданно произнес он. – Я уж и не человек теперь.

В Тбилиси первым делом отправились на рынок. Одежду, которая была на нашем подопечном, пришлось выкинуть – она давно потеряла цвет и форму, а старые башмаки зияли огромными дырами.

– У меня и зубов-то нет, – оправдывался Епишин, складывая в пакет с одеждой зубную щетку, пасту и мыло.

– Ничего, дедуля, – подбодрила торговка. – И без зубов ты хоть куда!

– Какой он вам дедуля! – возмутились мы. – Ему 49 всего!

Женщина только ахнула.

Владимиру Серафимовичу действительно 49. После десяти лет рабства в Чечне он вместе со своим хозяином и стадом коров попал через перевал в Панкиси, где к тому времени уже обосновались беженцы из Чечни. Но и в Панкиси он не перестал быть рабом. Его заставляли пасти коров и овец, работать по дому, а за это давали похлебку из фасоли. Иногда – сладкий чай. Сладкий чай стал самым сильным воспоминанием о жизни в Панкиси. Потому что сладкого чая Владимир Серафимович не пил в Чечне лет десять.

Однажды он пытался бежать из Дуиси. Его никто особенно не держал. Без денег и документов он добрался до райцентра Телави, где обратился за помощью к мэру города и полицейским. Но ему не помогли. Сказали только, что если увидят еще, то отправят обратно, но не в Россию, а в Чечню. Не выдержав холода и голода, вернулся назад.

– Где ты был? – спросили его хозяева. – Мы тебя искали.

– Я хотел уйти в Тбилиси, в русское консульство, – признался беглец.

– Куда тебе идти, ты никому не нужен, – усмехнулись хозяева.

То, что было в Чечне, Владимир Епишин рассказал уже поздно вечером, когда, остановившись в тбилисской гостинице, мы пошли ужинать.

Сначала был город Серноводск и хозяин Ахмед Бакаев. Это был хороший хозяин. Он кормил своего раба и даже иногда давал ему немного денег – на сигареты и водку. Но раб все равно хотел на родину и через два года сбежал. Его нашел друг бывшего хозяина и увез в Аргунское ущелье. Там, в местечке под названием Альпийск, пленник пробыл чуть больше месяца. Новому хозяину работник не понравился. Раб не хотел сгибаться по ударами кнута, которым бил его хозяин, когда был не в настроении. И пленник снова убежал. По дороге в Серноводск его остановили. Спросили, чей он, и Епишин сказал, что ничей. Тогда его посадили в машину и увезли в Итум-Кале, к новому хозяину Амину Явлаеву.

– Это был зверь, – вспоминает Епишин, дрожащими руками зажигая сигарету. – Он бил меня по голове прикладом и стрелял в меня из автомата.

– Как думаешь, Вовчик, попаду в тебя или не попаду? – спрашивал хозяин, и работник боялся пошевелиться, потому что пули задевали его одежду.

Однажды ночью Епишин сбежал. Его искали три дня и нашли в километре от поселка: он заблудился в лесу. Сначала его отстегали плеткой, а потом устроили бега. Хозяин на коне бил пленника кнутом, пленник должен был убегать, а хозяин его догонял. Для этого созвали гостей, которые выражали свое удовольствие подбадривающими криками. После серии таких забав пленника заставили работать. На него взвалили огромную печку-буржуйку и отправили в гору, в соседнее село. Почти 5 км под ударами кнута и палок он преодолел за полдня. Печку дотащил, а сам слег с высокой температурой. У него началось воспаление легких, он кашлял кровью. Хозяин думал, что раб умрет, и называл его за это собакой. Но Епишин выжил.

Через два года Амин отдал своего работника родственнику по имени Арби. У Арби Епишина не били. Он пас коров и мечтал о новом побеге. К этому времени началась вторая чеченская.

– Пойдешь со мной в Шатили, коров погоним, – сказал ему хозяин.

Поздней осенью 1999 года Епишин оказался в Грузии. Тогда он еще не знал, что сбежать отсюда будет еще труднее, чем из Чечни.

Ночью в гостинице Епишин не спал. Он смотрел телевизор, щелкая кнопками и радуясь как ребенок. Когда я все-таки посоветовала ему поспать, он сказал:

– Меня, Оля, может, опять заберут, так я хоть телевизор посмотрю, очень уж люди там занятные.

Я пообещала Епишину, что никто его не тронет. Но он не поверил. В полночь, когда я заглянула в его номер, он сидел одетый, в новой куртке и кроссовках. Кровать была нетронутой.

В семь утра меня разбудил стук в дверь.

– Оля, за мной пришли! – кричал Епишин.

Лицо у него было мокрым.

– Кто за вами пришел?

– Там люди, они позвонили и сказали, чтобы я спускался.

Я велела Епишину закрыться в номере и спустилась вниз. Оказалось, что приехали сотрудники МВД

Грузии, которые просили Епишина проехать «для встречи с министром».

– Он никуда не поедет один, – сказала я. – Мы отвечаем за его безопасность.

– Тогда давайте поедем вместе, – предложили мне.

В 8.00 мы были в МВД, но встречи с министром не получилось. Вместо этого в полдень пресс-служба МВД созвала пресс-конференцию, на которой сообщила, что «МВД Грузии при помощи русской журналистки газеты „Коммерсантъ“ вывезло гражданина России Епишина из Панкиси, куда он попал из Чечни».

Журналисты попросили Епишина рассказать о том, что он делал в Чечне. Он рассказал.

– Вас били? – спросили журналисты.

– Нет, не били, – сказал пленник.

– Вас унижали?

– Нет, со мной обращались нормально.

– Скажите им правду, – не выдержала я. – Их не нужно бояться.

Тогда он рассказал. Про приклад автомата и про печку-буржуйку.

Вечером он признался, что боялся рассказывать журналистам правду, потому что ему угрожали и в Чечне, и в Панкиси.

– Будешь много говорить, мы тебя найдем и убьем, – успели предупредить Епишина кистинцы, когда он пробился ко мне в Дуиси.

До позднего вечера гостиницу, в которой мы остановились, осаждали журналисты. Я просила их дать человеку отдохнуть, но Епишин никому не хотел отказывать. Ему тоже было интересно.

– Пусть пишут, – добродушно улыбался он. – Может, это кому-то поможет.

Коллегам пришлось тяжело: Владимир Епишин давно не разговаривал по-русски. Он вообще давно не разговаривал.

Кто-то из коллег сказал, что хочет записать все о судьбе пленника на диктофон.

– А чего писать? – удивился Епишин. – Я ж не знаменитость.

Журналист ушел разочарованным.

Я подумала, что бывший раб по имени Володя прав. Ничего из того, что он пережил, не запишешь ни на камеру, ни на диктофон. Не запишешь того, о чем он думает поздно ночью, оставшись один в дорогом отеле. Наверное, о том, что был он хорошим работящим человеком, получавшим в колхозе хорошую зарплату – 350 руб. И о том, что от этого человека осталось.

23 октября 2002 года в Москве террористы захватили театральный центр на Дубровке. Мюзикл «Норд-Ост» к тому времени был самым успешным музыкальным проектом в российской столице. Он шел уже довольно долго, но зрительный зал никогда не пустовал. Я побывала на мюзикле летом того года – мой школьный друг Сережа Ли, занятый в одной из ролей, раздобыл билет в первый ряд. Мюзикл был замечательный, его мелодии долгое время не выходили у меня из головы.

Когда вечером 23 октября мне позвонил начальник отдела происшествий Макс Варывдин, я ему не поверила. Но пока я слушала его сбивчивый рассказ о том, что Дубровка перекрыта, а в здании находятся вооруженные люди в черных масках, в глубине сознания уже рождалась чудовищная мысль: это должно было произойти, именно в Москве, в центре страны. Так террористы мстили всем россиянам, молчавшим, пока в Чечне бомбили города и села.

Я провела на улице Мельникова три дня. На улице, под дождем, мы с коллегами почти не спали и не ели, ожидая с минуты на минуту конца. Но гораздо хуже было родственникам тех, кто сидел в зале под прицелами автоматов. На них было страшно смотреть. Но все же и они, и мы верили в то, что государство сделает все для спасения людей. Когда стал известен страшный результат спецоперации по освобождению заложников, мы поняли, как ошибались. 130 человек погибло не от пуль террористов, а от отравления газом, который российские силовики сочли необходимым пустить в зрительный зал. Первоочередной задачей спецслужбам было поставлено уничтожение террористов, а не спасение заложников. Тогда впервые проявилась эта тенденция, которая вскоре превратилась в государственную стратегию и привела к бесланской катастрофе. Именно тогда, в октябре 2002 года, мы поняли, что власть, принявшая решение о войне в Чечне, о ковровых бомбардировках, унесших жизни тысяч человек, не хочет и не будет расплачиваться за это решение. Расплачиваться за это будем мы, российские граждане. Тогда, на Дубровке, расплатились 130 человек, которые просто любили музыку.
24.10.2002. «Норд-Ост»

Нападение на бывший Дворец культуры Государственного подшипникового завода на улице Мельникова, где уже год шел мюзикл «Норд-Ост», было совершено около 21.30. Группа одетых в бронежилеты и маски людей подъехала на микроавтобусе, оттеснила немногочисленную охрану ДК и ворвалась в зал. На бегу террористы выхватили из-под одежды автоматы и пистолеты и принялись стрелять в воздух.

Террористы прервали выступление и приказали зрителям оставаться на местах. Актеров, не успевших выйти на сцену, блокировали в гримерных. Мне удалось связаться с актером Сергеем Ли, который ранее выступал в этом мюзикле.

– Узнав из теленовостей о произошедшем, я сразу стал звонить ребятам из группы на мобильники. Некоторые не отвечали. Другие, подняв трубку, тихо говорили, что не могут говорить. Наконец дозвонился до Иры Савельевой.

– Лежу на полу в гримерке, – тихо сказала она. – Нас захватили. Кругом выстрелы.

– В вас стреляют?

– Нет, в воздух, в потолок.

По словам Ирины Савельевой, заложников захватили какие-то кавказцы. Они уложили на пол не только актеров, но и всех зрителей.

– Бегают, стреляют, как будто кого-то ищут, – рассказала актриса. – Не знаю, кто жив, кто мертв, но кругом выстрелы. Я вообще ничего не понимаю.

По словам Сергея, ДК имеет несколько выходов – центральный и служебные. В здании множество коридоров, для блокирования которых нужен целый отряд террористов:

– Я не думаю, что они изучили здание настолько, чтобы перекрыть все. Люди просто в шоке, поэтому не могут уйти.

Тем временем террористы рассредоточились по залу таким образом, что под их прицелом оказались все зрители. Никаких требований захватчики вначале не выдвигали, а когда зал успокоился, старший из них разрешил пленникам связаться с родными по сотовым телефонам и предупредить их, что домой они вернутся не скоро. Потом разрешил покинуть зал детям и зрителям «кавказской национальности». Они и рассказали о захвате уже вызванным кем-то сотрудникам милиции.

Патрульные, доложив руководству, что это не ложный вызов, попытались вступить с захватчиками в контакт, но те сказали, что будут разговаривать только с руководством МВД или ФСБ. У последних сегодня как раз открылось всероссийское совещание по экономической безопасности в стране, которое закончилось традиционным застольем. Прямо из-за столов чекисты и отправились в захваченный ДК. Террористы словно подгадали, чертыхались участники совещания.

Позднее, поговорив с отпущенными заложниками, сотрудники ФСБ узнали, что в ДК находится группа чеченских боевиков, в которой есть женщины. По словам бывших пленников, террористы требовали прекратить войну в Чечне и вывести из республики все войска: «Они сказали, что пойдут до конца. Сказали, что уже заминировали здание и готовы его взорвать вместе с собой».

Позднее эту информацию подтвердил сайт боевиков Kavkaz.org, объявивший о том, что операцию в Москве провела группа Мовсара Бараева. Мовсар—племянник уничтоженного в прошлом году федералами известного работорговца и полевого командира Арби Бараева. В начале войны Мовсар возглавлял одно из спецподразделений, действовавшее в восточных районах Чечни. Прошел курс обучения лично у Хаттаба. После смерти дяди в августе 2001 года возглавил его бандформирование—так называемый Исламский полк особого назначения. 12 октября заместитель командующего Объединенной группировкой войск в Чечне Борис Подопригора объявил, что «Мовсар Бараев вместе со своими сподвижниками ликвидирован два дня назад в районе населенного пункта Комсомольское в результате точечных ударов федеральной авиации и артиллерии».

В Москве артиллерию против террористов никто применять, конечно, не станет. Хотя, как рассказали в ГУВД, к зданию ДК на всякий случай собираются перебросить бронетехнику. «А „Альфа“ там уже работает».

Метки:  

Понравилось: 1 пользователю

ПРАВДА О КАВКАЗЕ и кавказских народах.И как РУССКИЕ защищают свою жизнь,имущество и ЗЕМЛЮ.

Суббота, 02 Марта 2013 г. 19:48 + в цитатник
Глава 3 Война и месть

В 2001 году война перестала быть чеченской. Нам говорили, что война закончена, что чеченское сопротивление вырезано с корнем, а оно, как раковая опухоль, начало расползаться по телу России. Первым удар террористов приняло Ставрополье. Еще в конце 2000 года в Пятигорске произошло сразу три теракта – на железнодорожном вокзале, у городской администрации, на Верхнем рынке. Взорвалась бомба на Казачьем рынке Невинномысска. Погибло несколько человек, десятки были ранены. За годы безвластия в Чечне Ставрополье привыкло к вылазкам бандитов, отстаивающих какой-то бизнес или другие криминальные интересы. И поэтому в пятигорских терактах многие сначала увидели только криминальный след. И лишь когда судили двух неудавшихся чеченок-камикадзе, стало ясно, что между пятигорскими терактами и местью чеченцев за разрушенные бомбами дома есть прямая связь. В 2001 году произошли новые теракты в Минводах, унесшие жизни десятков людей. И это было только начало. Той весной в Минводах я поняла, какую ненависть испытывают чеченцы ко всем, кто жил рядом с ними и молча оправдывал войну. И тогда я впервые увидела страшную озлобленность тех, кому чеченские террористы мстили. Это было начало роста ксенофобии, которая сегодня привела к погромам в Кондопоге и Ставрополе.
06.03.2001. Могильники

Чеченцы ненавидят военных и готовы приписать им любые зверства. Военные ненавидят чеченцев и готовы мстить им за погибших товарищей. И те, и другие измучены взаимным недоверием.

Говорят, в Ханкале есть большая яма, накрытая брезентом и присыпанная землей, в которой содержат пленных. Во время боевых действий такие ямы действительно использовались как изоляторы. По словам сотрудника чеченского УБОПа, к которому неоднократно обращались чеченцы с жалобами на неправомерные действия военных, яма для пленных в Ханкале есть и сейчас.

– Забирают чеченцев, которых в чем-то подозревают, и держат там до тех пор, пока не проверят, – рассказывает убоповец. – Многие умирают там от побоев, потому что во время допросов их бьют и пытают. Я знаю сотрудника бывшей чеченской милиции, капитана, которого задержали на блокпосту по дороге в Грозный и увезли в Ханкалу. Ему повезло: родственники обратились к гантамировцам, и те договорились о его освобождении. Правда, когда его отпускали, пригрозили, что если что-нибудь расскажет – найдут и убьют.

Ханкалу я знаю очень хорошо: во время боевых действий многим журналистам пришлось жить на территории лагеря. Через весь лагерь ходили на взлетную площадку и часто видели то, что не следовало бы видеть. Как вели со взлетной площадки пленных из Комсомольского, мы тоже видели. И куда вели, видели. Тогда любой боец в Ханкале знал, где находятся ямы для пленных. Сейчас на этом месте палатки, где живут солдаты.

– Да вы что, думаете, что мы средневековыми методами действуем? – удивился начальник пресс-центра в Ханкале Сергей Артемов, когда я рассказала ему о найденных под Танги-Чу могильниках с трупами чеченцев. Он сказал, что военные не настолько опустились, чтобы позволять себе живьем закапывать людей. Пока шла война, действовали законы войны. А теперь другие законы.

– Да, таких могильников много, – подтвердил сотрудник военной прокуратуры в Ханкале. – Но когда шли бои с армией бандитов, трупы сваливали в одну яму, не хоронить же их. С нашими они поступали хуже.

Увидеть ямы для пленных, которые сегодня местные называют фильтрационными лагерями, мне так и не удалось. Проверить эту информацию практически невозможно – не станут же военные сами рассказывать о своей «неуставной» войне с местными. Правда, существование одного такого лагеря подтвердили сами сотрудники МВД: во время визита Владимира Рушайло в Грозный министру показали подземный изолятор временного содержания на территории комендатуры Заводского района. Журналистов, освещавших визит министра, в изолятор не пустили, заявив, что «ничего интересного, кроме избитых „духов“, там нет». Скорее всего, изолятор, показанный министру, был самым приличным. Такие изоляторы действительно есть при каждом РОВД, и возможно, что именно их чеченцы и называют фильтрационными лагерями.

Вообще о существовании фильтрационных лагерей в Чечне говорят много, особенно местные жители.

– Это подземные казематы, состоящие из нескольких помещений, – рассказывал чеченец Ахмед Джамаев, брат которого якобы побывал в таком лагере. – Живым оттуда, как правило, никто не выходит, потому что военные боятся, что об их зверствах узнают правозащитники.

Военные же говорят, что местные все время врут, потому что «боятся за своих родственников-боевиков» и надеются, что под давлением правозащитников военных из Чечни выведут.

– Они хуже боевиков, потому что выглядят хорошими, а на самом деле уничтожают наших мужчин, – говорила мне о военных жительница селения Аллерой Аминат. Ее муж пропал осенью прошлого года, и никаких известий о нем она не получала. В местной комендатуре обещали разобраться, но никаких объяснений женщине так и не дали. Аминат уверена, что ее муж не ушел к боевикам, а содержится в фильтрационном лагере, поэтому она ездила в Чернокозово, где находится единственный официальный следственный изолятор в республике. Вместе с другими женщинами, приехавшими узнать о судьбе своих мужей, она провела у входа в СИЗО две недели и ни с чем уехала домой.

Если раньше здесь говорили о том, что армия спасла республику от беззакония и произвола бандитов, а проколы военных списывались на сложность обстановки или неопытность, то теперь чеченцы, которые уже забыли о приговорах шариатских судов, о демонстрациях казней по телевизору и исчезновениях среди бела дня людей, виновниками всех бед считают именно военных. Потому что война затянулась, потому что, как говорила грозненская учительница Заира Махмудова, «надеялись на нормальную жизнь с работой, счастливыми детьми и спокойным сном, а получили голод, холод и страх». То же самое получили и военные.

Чеченцы верят разговорам о фильтрационных лагерях, и переубедить их невозможно. Они требуют вывести армию и предоставить защиту населения от бандитов чеченской милиции. Военные ненавидят чеченцев и готовы мстить.

– Кому? – спрашиваю я.

– «Чехам», – отвечают они.

– Люди устали, людей надо менять, – говорит начальник военного госпиталя в Моздоке полковник Сухомлинов. Измученных солдат и офицеров, прошедших всю войну, возвращают в Чечню, где гибли их друзья.

– Они подсознательно будут видеть здесь врагов, – утверждает полковник. – Поэтому ни о какой их созидательной деятельности здесь не может быть и речи.
27.03.2001. Взрыв

В Минеральных Водах на улице Советской вчера прощались сразу с двумя ее бывшими жительницами. 72-летняя Лидия Сагайдак погибла в первые секунды взрыва. Она находилась на молочном рынке, в нескольких метрах от машины со взрывчаткой. В маленьком дворе, в котором Лидия Григорьевна прожила всю свою жизнь, собрались все соседи.

Через квартал, в таком же маленьком солнечном дворе, прощались с медсестрой центральной районной больницы Любовью Черняховской.

– Ее весь город знал, – сказала старшая медсестра центральной районной больницы Ольга Новикова, – она была медсестрой высшей категории. В любое время врача могла заменить.

На центральное городское кладбище у подножия горы Змейка пришли несколько сотен человек. Все говорили, что любой из них мог оказаться на месте погибших. Говорили, что никто сегодня не чувствует себя в безопасности. Говорили тихо, будто боясь чего-то. Одна из женщин, прощаясь с погибшей, вдруг закричала:

– Да сколько же мы будем это терпеть! Нужно самим что-то делать с этими подонками! Четвертовать их надо!

– Правильно, – поддержали ее несколько человек, – только так с ними и надо бороться!

Остальные молчали. Старушка, стоявшая рядом со мной, сказала:

– Бог всех накажет.

Тех, кого должен наказать Бог, теперь в Ставрополье ищут все спецслужбы.

– Понаставили посты на каждом шагу, как будто теперь можно что-то изменить, – говорил очевидец теракта Сергей Акулов. – Раньше надо было думать. После взрыва в Пятигорске пять дней поохраняли и забыли. И сейчас то же самое будет. Никто ведь даже не обратил внимания, что машина со взрывчаткой стояла в месте, запрещенном для парковки.

Виктор Казанцев, прибывший в Минводы почти сразу же после взрыва, задал местной администрации и правоохранительным органам вполне обоснованный вопрос:

– Почему у рынка и на остановках разрешаете парковку машин? Сколько раз говорили, а все на одни и те же грабли наступаем!

Жители Минвод переживают сегодня то же, что москвичи после взрывов на Каширском шоссе и улице Гурьянова: теперь здесь боятся всех приезжих. Всюду на дорогах и перекрестках милиционеры проверяют документы кавказцев. При виде припаркованной пустой машины у женщин начинается истерика. Выстраиваются народные версии произошедшего:

– Чеченцы мстят за своих осужденных, за взрывы в Буйнакске и вообще за все, что сделали с Чечней.

– Я давно говорила, надо было стереть эту Чечню к чертовой матери, – говорит пожилая женщина в темном платке, – и уже давно забыли бы о терактах и хоронить близких перестали.

А Светлана Афанасьева, торговавшая в тот день на рынке, вспоминает, что торговцев было меньше, чем всегда.

– Торговали только русские, а все остальные, чеченцы например, на работу не пришли. Потом мы их спрашивали, почему не пришли. Так говорили, что заболел кто-то и все такое.

Античеченские настроения в городе с каждым днем все сильнее, растет и недовольство действиями властей, не предупредивших трагедию. Но у мэрии свой взгляд на произошедшее.

– Такое могло случиться в любом другом городе. К этому нельзя подготовиться, – говорит замглавы администрации города Александр Науменко. – Сотрудника милиции не поставишь на каждой улице. Примерно третья часть ставропольской милиции несет службу на блокпостах на границе с Чечней. В самом же Ставрополье милиции не хватает.

Пока город обсуждает обычное «кто виноват?» и «что делать?», в больницах борются за жизни тех, кто еще жив. Главный врач железнодорожной больницы Сергей Найденов считает: городские власти к теракту оказались не готовы, несмотря на то, что после взрыва на рынке в Пятигорске не прошло и года.
06.04.2001. Русские в Грозном

С каждым днем русских в Грозном становится все меньше. Оставшиеся в основном надеются на помощь чешской гуманитарной организации, которая время от времени выдает по 10 кг муки и 1 кг риса на семью. Но вот уже два месяца и такой помощи люди не получают да уже почти и не ждут. Ждут же в любой момент пули снайпера или просто прихода бандитов, которые вырезают всех – от грудных младенцев до стариков.

На улице Дмитрия Донского, прямо в центре Октябрьского района Грозного, живет Серафима Тимофеевна Гончарова. Лет ей 78, вместе с нею в полуразрушенном доме живет больной сын Валерий. За всю свою жизнь Серафима Тимофеевна ни разу не уезжала из Грозного, не уехала и в 1999 году, когда город бомбили.

Вместе с соседями Гончаровы два месяца провели в подвале многоэтажки, которая во время одной из бомбардировок обрушилась, и вход в подвал завалило плитами и битым кирпичом. От голода и холода на второй месяц в подвале умерли сразу трое стариков. Валерий Гончаров ослеп на один глаз, а еще через месяц, когда их, полуживых, наконец-то извлекли из подвала местные жители, перестал ходить: отказали ноги.

Гончаровы вернулись в старый дом, половина которого уцелела, но не осталось ни продуктов, ни ценных вещей, ни теплой одежды – все унесли мародеры. Когда идет дождь, старуха и инвалид прячутся в углу дома, где сравнительно тепло и сухо. Когда дождя нет, Серафима Тимофеевна надевает единственную в доме тужурку и идет к ближайшему блокпосту просить воды и хлеба. Иногда у нее не хватает сил для того, чтобы дойти до поста, тогда она садится на землю и ждет, пока поблизости не появится кто-нибудь в камуфляже. Обычно военные помогают ей дойти до блокпоста. Кроме того, Гончаровы получают один батон на два дня от Красного Креста.

Раньше получали гуманитарную помощь, но несколько месяцев назад в помощи им отказали, объяснив, что помощь – только для одиноких стариков и детей, а у Гончаровой есть 50-летний сын. Доказать, что сын нетрудоспособен, может только врач, но врачи в Грозном на дом к больным не приходят – не хватает сил на тех, кто в стационаре. Старухе остается надеяться только на военных:

– Когда супчик дадут, когда хлебца маленько, а то и просто воды, и то спасибо.

Когда она плачет, слезы теряются в морщинах, и их почти не заметно.

Омоновцы, к которым приходит Серафима Гончарова, говорят, что все равно помочь всем не могут.

– Сами порой живем на одних консервах. Раньше людей в городе было меньше, многие боялись на улицы выходить, – говорит боец ОМОНа Алексей. – Тем, кто к нам приходил, мы помогали, да и продуктов было больше. А теперь мы в Ханкале получаем продовольствие, так нам сразу условие: половину из полученного назад надо вернуть – ну за труды, в общем, «откат» продслужбе.

Сразу за блокпостом в полуразрушенной пятиэтажке живет пожилая чета Воробьевых. Они единственные в этом доме. Дыры в стенах залатали битым кирпичом, а некоторые просто заткнули мешками с песком, поставили печку-буржуйку и перестали открывать двери посторонним. Потому что за послевоенные месяцы в районе было убито несколько десятков русских. «Непосторонние» только омоновцы, которые изредка справляются, живы ли обитатели дома. Вот уже десять лет Воробьевы мечтают уехать из города, продать квартиру. Но квартира теперь ничего не стоит.

Сергей Воробьев говорит, что они «обречены умереть в этих развалинах» и что за все их страдания бог когда-нибудь накажет тех, кто виноват, но, наверное, это будет не скоро, а хотелось бы знать, что точно накажет.

На улице Богдана Хмельницкого в Ленинском районе Грозного русские семьи можно пересчитать по пальцам. Оксана Пыркина – мать троих детей, младшему нет еще года. Всю семью кормит 9-летний Альберт: собирает на рынке бутылки и просит милостыню. Без батона хлеба домой не возвращается: знает, что мать снова будет плакать, а младшие братья – просить еды.

Николай Лаврентьев вышел ко мне, приняв меня за представителя гуманитарной чешской организации. Он не понимает, почему грозненцам помогают только западные благотворители: а где же российские, разве Грозный уже не Россия?

– Вот потому и не помогают, что Россия, – сам себе тут же отвечает Николай Петрович.

– Забрали бы нас всех отсюда, – говорит Оксана Пыркина. – Мы согласны, чтоб нас хоть в товарном составе, как скот, только б увезли. Все равно куда, честное слово…

Недавно на соседней улице неизвестные убили двух русских женщин, в Ленинском районе вырезали целую семью, снайпер застрелил женщину, жившую в том же доме, что Оксана Пыркина, только потому, что у нее были светлые волосы. Каждый день люди, которые прячут русые волосы под платки, ждут, что следующая пуля – их.

– Говорят, что жизнь налаживается, – сказал Николай Петрович. – Так неправда это. Погибнем мы тут скоро.

30 июля 2001 года в минводах террорист захватил автобус. Я и фотокорреспондент Валерий Мельников вылетели из Москвы первым же рейсом. В Минводы мы попали к вечеру. Мост, на котором стоял автобус с заложниками, был оцеплен. Пока мы искали лазейки, уговаривая военных пропустить нас ближе к месту происшествия, террорист был убит снайперским выстрелом. Когда мы пробрались на мост, заложников уже эвакуировали. Труп террориста Эдиева, накрытый белой простыней с проступившими алыми пятнами, лежал на земле у автобуса. Милиционеры и медики из «скорых», оказавшиеся без дела, курили и над чем-то шутили. Тогда еще никто не знал, что за этим захватом заложников последуют более страшные, которые потрясут Россию.
02.08.2001. Минеральные Воды

Заложники, освобожденные спецгруппой «Альфа» в Минводах, смогли вернуться домой только к вчерашнему вечеру. На допросах и следственных экспериментах они провели почти столько же времени, сколько под прицелом автомата Саид-Султана Эдиева.

Весь вчерашний день бывших заложников продержали в Минводах. Утром покормили за счет администрации, но из номеров попросили. Люди стояли у гостиницы при 35-градусной жаре и просили, чтобы их отправили домой.

– Сначала следственный эксперимент, – сказали им сотрудники администрации, – потом вам отдадут вещи, оставленные в автобусе, и развезут по домам. Но если хотите, мы дадим транспорт, езжайте, только вещи вам потом отдадут.

Люди возмущались, но ехать домой без вещей никто не хотел.

Только после обеда пассажиров отвезли к месту происшествия для следственного эксперимента. До этого их еще раз допросил следователь, объяснив, что «вчерашние протоколы потеряли».

Подробности теракта в этот день выясняла и я. Автобус Невинномысск – Ставрополь отправлялся по своему маршруту в 6.45. Водитель проверял билеты, когда вошел последний пассажир, невысокий темноволосый мужчина, и закрыл за собой дверь.

– Я сидела впереди, у меня первое место было, – рассказывает одна из заложниц, Таисия Ивановна. – Как его увидела, сразу почувствовала недоброе. Он оглядел так всех поверх голов, а у самого в руках сверток какой-то. И прошел немного в салон. Я смотрю на соседа, парня молодого, и шепчу: «У него оружие!» Парень достал телефон, хотел позвонить, а тот вернулся. Достал автомат и говорит: «Всем сидеть, не двигаться! Вы – заложники. Я ничего вам не сделаю, вы мне не нужны. Просто сидите и не мешайте. Едем в Минводы». Громко так сказал. Или просто тихо в салоне было. Тут кто-то заплакал, а он выстрелил вверх и закричал: «Тихо!» Потом прошел в конец салона и еще раз выстрелил. Это он нас так успокаивал.

Водитель автобуса Борис Каракулин попытался отвлечь террориста—увидел, как по вокзалу забегали вооруженные милиционеры с рациями:

– Я думал, еще минут десять, и они его возьмут. Надо его отвлечь. И стал говорить ему про женщин и детей, а он понял, наверное, автомат мне к боку приставил и сказал: «Давай без разговоров, садись за руль и выезжай».

Из города автобус выехал в сопровождении машины милиции, что террориста почему-то успокоило. Он сказал заложникам, что называть его можно Асланом: «У меня нет политических требований, я просто хочу, чтобы отпустили моих друзей. Они ни капли крови не пролили, а им дали по 15 лет. Ваши жизни мне не нужны».

– Мы даже как-то успокоились, поверили, что он нас не тронет, – вспоминает студентка Марина, которая в этот день вместе с другом Виктором ехала в Ставрополь на практику. – Он такой спокойный был, совсем не похож на бандита. С ним даже шутить пытались, и он улыбался.

У водозабора, сразу за Невинномысском, Эдиев приказал шоферу остановиться. Вывел сидевшего в первых рядах Сергея Жукова и отправил за рацией к милиционерам. Его не было очень долго, и террорист занервничал. Отправил еще одного заложника вслед за Сергеем Жуковым. Вернулись оба, с рацией.

– Что-то Аслану не понравилось, он сказал Жукову, что тот сговорился с ментами, и автоматом стал водить из стороны в сторону, – рассказывает Борис Каракулин. – Очень страшное лицо у него было. Жуков ему говорит, они, мол, меня за твоего товарища приняли, отпускать не хотели, я же сам, говорит, в Чечне жил. Ну Аслан и успокоился вроде, только говорит ему: «Сигарет для меня возьми у ментов». Я думаю, зачем идти за сигаретами, брал же до сих пор у ребят в автобусе. А он автомат навел на парня. Один раз выстрелил в Жукова, а еще шесть пуль выпустил в воздух. И кричит в рацию: «Труп свой заберите!» Мы потом уже узнали, что он Жукову ногу прострелил, а тогда думали – убил парня.

Потом террорист выпустил несколько женщин с детьми и старушку. По рации сказал, что больше никого не выпустит, пока не будут выполнены его требования. Эдиев требовал освободить его товарищей и брата из тюрьмы, предоставить им шесть пулеметов, камуфляж, маскхалаты и вертолет. Милиционеры, с которыми переговаривался по рации Эдиев, обещали выполнить его требования в Минводах. До Минвод ехали без остановок.

– Чувствовалось, что он знает свое дело, что не новичок, – говорит старший лейтенант Дмитрий Шандров, возвращавшийся злополучным рейсом в Ставрополь из Новороссийска. – С оружием обращался мастерски, рожок быстро менял, за секунду, да и с рацией, видно, хорошо был знаком. Не дергался, спокойно себя вел. На шее у него висела самодельная бомба, он нам так и сказал – это пластит, если взорвется, никого в автобусе не останется. И сказал, что терять ему ничего, что он смертник. Еще у него была граната Ф-1, ее он потом применил.

В Минводах автобус остановился под мостом, ведущим в аэропорт, но через несколько минут террорист решил, что наблюдать за развитием событий лучше будет с моста, и приказал водителю въехать на него. Мост сразу же оцепили спецгруппы, прибывшие из Ставрополя, а в четырех точках – у аэропорта, в недостроенном доме и в частном секторе – рассадили снайперов. К месту захвата приехали Виктор Казанцев, губернатор Ставропольского края Александр Черногоров и начальник УФСБ края Петр Кондратьев. Они обсуждали, кто пойдет на переговоры с террористом и что делать дальше. Те, кто был в автобусе, о готовящейся операции ничего не знали. Вскоре к автобусу отправили альфовца, молодого мужчину в желтых очках.

– Я представитель администрации президента, давайте поговорим, – сказал он Эдиеву.

– Что-то я тебя ни разу не видел, – ответил террорист, пропуская «представителя президента».

– Ну, меня нечасто по телевизору показывают, – оправдывался представитель. – Фамилия моя Мишин. Я в такой ситуации впервые, очень волнуюсь.

И поправил свои съезжающие на нос желтые очки в тяжелой черной оправе.

– Он так удачно сыграл, что мы и правда поверили, что он боится, кто-то даже засмеялся, – вспоминают Марина и Виктор. – Это потом уже сказали, что в очках этих скрытая камера и он снимал террориста.

На помощь господину Мишину пришли пожилые пассажирки автобуса.

– И то правда, из администрации, видела я его по телевизору, – сказала одна из женщин. – Ты, милок, лучше скажи, когда пенсию нормальную давать нам начнут?

– И про «Курск» правду расскажи! – крикнул кто-то.

Эдиев «представителю» поверил и сказал, чтобы в автобус передали радио, но вести переговоры через Мишина отказался.

– Было очень жарко, нечем дышать, мы стояли всего полчаса, а многим уже стало плохо, – рассказывает 80-летний ветеран войны Василий Яструбенко. – Он видел, что мы долго не продержимся, и сказал Мишину, чтобы принесли воды и мороженое. Отправил его, а потом повыбивал стекла. Ему предложили для переговоров, кажется, Казанцева, но он показал на какого-то человека в штатском и сказал: «Вон того генерала».

Террорист не ошибся: Петр Кондратьев – настоящий генерал. Он вошел в автобус под дулом автомата и стал успокаивать бандита:

– Людей твоих уже вывезли, скоро будут здесь, вертолет готов, камуфляж сейчас принесут.

– И кроссовки еще, 43-го размера, с носками, – сказал Эдиев.

Генерал кивнул головой и предложил бандиту обмен: по трое заложников на одного отпущенного из тюрьмы. Но Эдиев не согласился:

– Троих обменяю на троих, остальных отпущу, когда сядем в вертолет.

Генерал снова кивнул. В автобус принесли радио, форму, продукты, воду и мороженое. Первым делом террорист переоделся в камуфляж, потом настроился на какую-то радиостанцию.

– Передавали последние новости про наш автобус, – вспоминает Таисия Ивановна. – Сначала говорили, что террористов трое, что пострадала девушка-заложница, в общем, врали. Кто-то в автобусе так и сказал: «Вот врут!» А потом передали, что автобус окружен «Альфой» и скоро начнется захват. Что с ним стало! Он сразу изменился, стал проверять свои бомбы, автомат. Потом сказал, что ему выбора не оставляют. Я думала: ну все, конец. Женщины стали просить: «Асланушка, не надо, не убивай нас».

Генерал Кондратьев тут же связался с террористом по рации:

– Не дури, никакой «Альфы» здесь нет, ты что, думаешь, мы людьми не дорожим?

– Где мои люди, где вертолет? – закричал Эдиев.

– Людей уже привезли, осталось немного, потерпи, – сказал генерал.

В это время в автобусе стало плохо молодой женщине. Ее муж Сергей сказал, что женщина беременна, и попросил Эдиева отпустить ее. Тот кивнул головой. Сергей довел жену до выхода и передал генералу Кондратьеву, а сам вернулся назад. – Аслан расслабился, он поверил Кондратьеву, это было заметно, даже автомат оставил в пустом кресле, – говорит Дмитрий Шандров. – Правда, взял Ф-1, выдернул чеку, а гранату положил в стакан. Сказал, что вариант верный, если стакан разобьется – взорвется и граната. И пошел курить с этой гранатой в руке.

Около часа ничего не происходило, и террорист снова занервничал. Долго вызывал генерала Кондратьева, но тот почему-то не отвечал. Тогда он крикнул Сергею, который только что вывел жену из автобуса:

– Эй ты, лысый, иди сюда, пойдешь к краю моста.

Сергей вышел под дулом автомата. Эдиев спустился на последнюю ступеньку и сказал:

– Сейчас я в тебя постреляю, тогда генерал быстро придет. И выстрелил два раза, но в воздух.

– Третий выстрел должен был быть настоящим, – вспоминает жена Сергея Ирина. – Сначала он держал автомат вверх дулом, а потом направил прямо на Сергея. Кто-то в автобусе сказал: «Сейчас он его грохнет». В это время раздались выстрелы, и я отключилась.

Первая снайперская пуля попала террористу в ногу, вторая угодила в живот. Растерявшегося Сергея кто-то толкнул на землю, и появившиеся словно из-под земли бойцы «Альфы» бросились к автобусу.

– Когда он вывел Сергея, я думал, он попугать решил, – говорит водитель Каракулин. – Потом слышу выстрелы и вижу: он, Аслан, вползает в автобус, рукой за живот держится. Матерится сильно и кричит: «Всем сидеть, взрываю автобус». И что-то делает со своей бомбой на груди. Тут в автобус полетели дымовые шашки, что-то взорвалось, я сквозь дым увидел, что у гаишника Андрея Урасько, что с нами ехал, нога в крови, и выпрыгнул из окна автобуса.

Когда террорист Эдиев, получивший две снайперские пули, вполз в автобус, через разбитые окна уже лезли спецназовцы. Они еще не знали, что террорист только один, поэтому толкали всех, кто был в автобусе, на пол, и выбивали из их рук любые предметы. В это время уже расстрелянного Эдиева, с разорванным животом (под ним взорвалась граната в стакане, так называемый «афганский колокольчик»), накрыли брезентовой накидкой и вынесли из автобуса. Только потом через окна и дверь стали выносить людей. «Скорая» сразу забрала семерых получивших осколочные ранения. Среди них – милиционер Урасько, он был ранен осколком в берцовую кость, 70-летний мужчина с ранениями плеча и ушибами ребер и Дмитрий Шандров с множественными осколочными ранениями голени и колена. На месте пришлось оказывать помощь пожилым женщинам и 80-летнему Яструбенко, который едва держался на ногах.

Через несколько минут освобожденных заложников отвезли в гостиницу «Кавказ», где их допросили следователи Ставропольской прокуратуры, которые пообещали, что утром все пассажиры злополучного рейса будут доставлены домой.

На мосту остались милиция, судмедэксперты и работники прокуратуры, которые около двух часов работали у тела Эдиева. Простые милиционеры смотрели на убитого издалека, ближе подойти не давали. Сообщили, что из Грозного привезли мать и дядю убитого, но к месту трагедии их не пустили.

– Завтра утром в морге увидят, опознают, – сказал судмедэксперт. – А то в таком виде его трудно узнать будет.

Но первым его узнал командир спецбатальона краевого УВД Виктор Гранкин:

– А ведь это он был тогда, в 1994 году.[2] Доллары из вертолета разбрасывал! Ведь ушел тогда, думали, никогда не встретимся. Так нет же, опять полез. Видно, есть Бог на свете.

– А если бы он взорвал гранату, сколько людей бы пострадало? Разве можно было так рисковать? – спросил кто-то из заложников, наблюдавших за происходящим, у милицейского начальства.

– Спасибо скажите, что живые все, – ответили ему. – В таких случаях без потерь, как правило, не обходится.

– Страшно было, – говорит старик Яструбенко. – Войну прошел, в концлагере был, мины под ногами взрывались, да не думал, что на старости такое увижу. Как палить стали да взрыв, я голову в колени зажал, уж не чаял дожить.

Старик чуть живой, но от госпитализации отказался:

– Старуха дома одна после инсульта, надо быстрее к ней ехать, а то уж узнала, наверное, про автобус.
03.10.2001. На зачистку

С утра в комендатуре Ленинского района Грозного военные готовились к спецоперации. Мы уговаривали командиров взять с собой и нас, журналистов. Командиры согласились не сразу, убедил их наш последний, достаточно наивный аргумент:

– Мы покажем и расскажем, как на самом деле проходит зачистка.

– Ладно, только держитесь возле бойцов, – разрешили нам. Пока командир спецгруппы инструктировал бойцов, майор по имени Саша рассказывал, что этой осенью минирование дорог и территории, по которой обычно передвигаются военные, усилилось в несколько раз. Последний раз Саша был в Грозном весной, тогда, по его словам, были только цветочки:

– Только сейчас мы поняли, что такое минная война.

Наконец дают команду к отправлению. Подразделение саперов на БТР и группа прикрытия на «Урале» уже на местах, ждут только нас. Лица у всех серьезные, кто-то проверяет автомат, кто-то, не стесняясь, целует нательный крест. Говорят, что теперь на каждую зачистку отправляются вот так, не зная, вернешься ли назад. На инструктаже командир поставил задачу, и теперь все знают, что в районе, в котором пройдет зачистка, на улице Жуковского, уже было три подрыва бронетехники. Мы забираемся на БТР, ребята протягивают нам руки, помогая устроиться. За секунду до выезда во двор комендатуры въезжает «уазик».

– Фээсбэшники приехали, – объясняют ребята, – значит, дело серьезное.

Майор ФСБ приказывает нам слезть с БТР, говорит, что на спецоперации журналисты не нужны. Мы в три голоса упрашиваем майора, но он, уже не слушая нас, уходит проверять готовность бойцов. Оператор НТВ успевает передать одному из бойцов цифровую камеру:

– Серега, сними, что успеешь.

О Сереге говорят, что он сапер от Бога. Однажды он пошел на разминирование в комнатных тапочках и обезвредил несколько мин.

Мы желаем ребятам удачной работы, и через минуту все они, саперы, спецназ и фээсбэшники, скрываются за воротами комендатуры.

Через 40 минут коменданту передают по рации, что БТР подорвался на фугасе.

– У нас один «двухсотый», пятеро «трехсотых», – хрипит кто-то в трубку. – В нас стреляют.

Еще через пару минут передают, что стрельба прекратилась.

Вскоре БТР и «Урал» возвращаются в комендатуру. На БТР – злые бойцы и еще не засохшая кровь, в грузовике – труп погибшего сапера. Раненых, а среди них оказался и наш знакомый Сергей, сразу же отправили в аэропорт.

Нам отдают камеру, запачканную кровью. Потрясенные бойцы собираются вокруг убитого. Он весь посечен осколками, и товарищи не узнают его лица.

– Он спиной ко мне сидел, спиной к спине, – всхлипывает без слез рыжий парнишка. – Он все на себя взял, все на себя…

Ребята рассказывают, что, проведя зачистку, обратно возвращались по той же дороге. Еще по дороге на задание кто-то обратил внимание на немолодого чеченца у большого дома из красного кирпича. Он сидел на табурете у ворот и улыбался.

– Когда мы ехали назад, на дороге у этого дома сработал фугас, – рассказывает командир спецгруппы. – Он был начинен гвоздями и болтами. Сразу после взрыва со стороны дома начался обстрел, мы тоже ответили огнем. Но стрельба быстро стихла, а когда мы бросились к дому, там было пусто.

Вместе с комендантом мы выезжаем на место взрыва. Здесь уже тихо, редкие прохожие говорят, что ничего не видели. Только одна женщина рассказывает, что взрыв слышала, что осколки залетели даже к ней во двор, а у нее дома был маленький ребенок. Большой дом из красного кирпича с изображенным на воротах долларом действительно пуст.

– Кто мог заминировать дорогу? – спрашиваем мы у женщины.

– Да они сами и подорвали, – спокойно отвечает она.

– Кто? – не понимаем мы.

– Федералы, – так же спокойно отвечает женщина.

– Подорвали сами себя! – мы с изумлением смотрим на женщину.

Женщина смущается и отводит глаза:

– А что, есть погибшие? Ну, тогда я не знаю.

В марте 2002 года в комендатуре Грозного мне рассказали о том, что из всех силовых подразделений, работающих в Чечне, лучшие результаты у чеченского ОМОНа. Я решила выяснить, как чеченцам удается работать лучше федеральных военнослужащих. В чеченский ОМОН меня доставил знакомый таксист. Омоновец с автоматом на воротах долго рассматривал мое журналистское удостоверение, потом связывался по рации с командиром, потом дотошно осматривал мой рюкзак.

– На себе ничего не несешь? – спросил он, глядя на мою куртку.

– Будете мою одежду проверять? – разозлилась я.

– А ты не ругайся, – примирительно сказал парень. – Я же тебя впервые вижу. Знаешь, что Масуда журналисты убили? А мы к своему командиру посторонних вообще не пускаем.

Парня звали Нурди. Потом я часто видела его в ОМОНе. Как-то даже встретила его после очередной спецоперации, уставшего и почерневшего от пыли.

– Носишь на себе килограммов тридцать, – сказал он, показывая на бронежилет, пояс с гранатами и оружие. – Когда все это снимаешь, кажется, что сейчас улетишь.

Это была самая серьезная жалоба, которую я услышала от чеченского мужчины.

Но в тот день Нурди с каменным лицом подвел меня к воротам и долго подозрительно смотрел вслед, пока его напарник вел меня к зданию. Они боготворили своего командира, и каждый готов был за него не раздумывая умереть. Кабинет командира находился на втором этаже. Меня не заставили ждать – дверь открылась, как только я постучала. На пороге стоял высокий худощавый мужчина в берете. Он, видимо, как раз выходил из кабинета и что-то говорил в свой Kenwood. Улыбнувшись мне и совершенно преобразившись, он исчез за дверью. Это был замкомандира ОМОНа Бувади Дахиев. Из-за стола встал второй – невысокий, симпатичный, с веселыми черными глазами мужчина лет сорока. – А что это за девочка и где она живет, – пропел он слова популярной песенки.

Так я познакомилась с командиром чеченского ОМОНа Мусой Газимагомадовым.

Уже через час беседы он стал совсем другим – серьезным и даже грустным. Его веселость и внешнее легкомыслие были защитой от новых людей, на самом же деле он каждый день осознавал весь трагизм жизни – своей и тех, за кого нес ответственность. Это я поняла не сразу, а спустя время – в тот день, когда 16 его бойцов погибли в подорванном террористами автобусе и он с черным лицом метался у воронки, выискивая следы тех, кто это сделал. Потом он и Бувади входили в 16 домов, где хоронили их бойцов. Хоронили в Урус-Мартане, в Гехи-Чу, в Науре и Комсомольском. Я заходила в дома вместе с Мусой и Бувади. Я никогда не забуду их лица. В те минуты они готовы были отдать все, чтобы оказаться на месте тех 16 убитых, а не в их осиротевших домах, перед глазами их матерей и жен.

Я провела много вечеров с Мусой и Бувади. Я доверяла им на все сто, и они мне тоже. Наверное, мне это льстило. Конечно, они часто надо мной подтрунивали – я не ела мясо и не пила водку, и они все время спрашивали меня, что я делаю на войне. Но мне кажется, за это они меня и уважали. И еще они уважали мою работу. Среди военных в Ханкале я никогда не встречала такого отношения. И я была очень благодарна за это своим чеченским друзьям. Когда мне негде было ночевать, я отправлялась в ОМОН – там для меня всегда находилась отдельная комната с диваном и спальный мешок. Однажды Муса после долгих уговоров даже взял меня на спецоперацию. Конечно, зря, потому что потом я долго мучила его вопросами о том, не жалко ли ему тех, кого он задерживает, и как жестокость может быть оправданной. В такие минуты он меня не понимал и ощетинивался, как еж.

– Значит, надо простить тех, кто ставит бомбы, разрывающие моих парней? – злился он.

Мы так и не пришли к согласию в этом вопросе, и я часто думала о том, что его вынужденная жестокость не приведет его к добру. После смерти своих омоновцев он заявил по телевизору, что объявляет кровную месть и что из каждого рода убийц он убьет лучшего. Меня тогда эти слова шокировали. «Значит, ты можешь убить невиновного только потому что он родственник убийцы?» – спрашивала я. «Что ты хочешь понять? – злился он. – Это война! И это чеченцы, а здесь другие законы! Здесь нельзя так, как вы привыкли там у себя в России!» Но все-таки, зная его, я была уверена, что он не станет убивать невинных людей просто ради мести. Объявить о ней – это был долг чеченского командира, за это его бойцы любили его и готовы были отдать за него жизнь. И он не мог сказать даже мне, что этот долг его тяготит.

В одну из последних наших встреч он взял гитару. В его кабинете, кроме меня и Бувади, находился еще мой коллега Вадим Речкалов и фотокор Костя Постников. Муса пел что-то очень грустное, а потом неожиданно подмигнул и запел свою любимую:

– А что это за девочка и где она живет, а вдруг она не курит, а вдруг она не пьет?

– Наверное, если я умру, то попаду в ад, – вдруг сказал он.

– А каким ты его представляешь? – спросил Вадим.

Муса помолчал и хитро улыбнулся.

– Не знаю каким, но вокруг меня 70 гурий, и все прекрасны.

В этом он был весь – ироничный, трагичный, трогательный, добрый и жестокий одновременно.

Он погиб в автокатастрофе, столкнувшись на трассе с грузовиком. Он ехал один в машине, ночью, из Грозного в Шелковскую. Его бойцы – те, кто еще жив, – так и не поверили в случайность этой смерти.

После смерти Мусы я ездила в ОМОН уже только к Бувади. Он поседел и стал как будто еще выше. Омоновцы хотели сделать командиром его, и какое-то время он исполнял обязанности командира, но он никогда не был человеком Кадырова и не скрывал своей нелюбви к нему, поэтому тот настоял на назначении командиром Руслана Алханова. Последнюю встречу с Бувади я запомнила почему-то очень хорошо. Мы сидели в его кабинете, беспрерывно говорила рация, а он смотрел на аквариум с разноцветными рыбками. Аквариум у него только что появился, и он, как ребенок, зачарованно рассматривал рыбок. Потом, не отводя глаз от воды, задумчиво сказал:

– Не знаю как насчет мяса, но есть рыб точно нельзя.

И этот человек стрелял в людей и жестоко мстил своим врагам.

Через год его убили в Ингушетии. Он был замкомандира, но, по сути, делал командирскую работу, потому что ОМОН всегда был на его стороне. В тот день в Ингушетии произошла перестрелка между омоновцами и группой боевиков, пытавшихся отбить своего задержанного товарища.

Погибло несколько человек, ингушская милиция оцепила место происшествия, и Бувади выехал разруливать ситуацию. Один из его друзей потом мне рассказывал, что приехал Бувади спустя два часа после перестрелки. Переговорив с чеченцами, Бувади отправился к ингушской милиции, и в это время в спину ему кто-то три раза выстрелил. На чеченской стороне в тот момент, кроме омоновцев, были сотрудники других подразделений чеченского МВД, называемые кадыровцами. Что это было – случайность, предательство или намеренное убийство человека, который никогда бы не смирился с культом Рамзана Кадырова, я не знаю.

Но после смерти Бувади я перестала ездить в Грозный. У меня там не осталось друзей.

Метки:  

Понравилось: 1 пользователю

ПРАВДА О КАВКАЗЕ и кавказских нарадах.И как РУССКИЕ защищают свою жизнь,имущество и ЗЕМЛЮ.

Пятница, 01 Марта 2013 г. 23:03 + в цитатник
То ли растяжка была установлена, то ли мина. Один парень был ранен в живот. Вызвали саперов. Зачищая дом, нашли несколько бомб.

С Розой я разговариваю на рынке. Он появился две недели назад. На прилавках хлеб, сыр, колбаса, фрукты и конфеты. Народу – не протолкнуться. Несколько женщин прямо на рынке жарят пирожки и тут же их продают. Чумазый мальчишка клянчит у продавщицы:

– Продай за рубль, у меня больше нет.

Омоновец, набивающий пакет пирожками, делится с пацаном:

– На, только фугасы нам не подкидывай.

Военные сидят под деревом, у мангалов с жарящимся шашлыком. Бутылка водки, сочное мясо, речь, пересыпанная шутками. Автоматы лежат рядом, на земле. Веселые парни в камуфляже.

– Опасность чувствуешь, – говорит омоновец Сергей, – но обычно это происходит вечером, в сумерках. Волки, они ведь по ночам воют.

Уверены федералы и в том, что на рынке им не продадут отравленный товар:

– Если что – в землю зароем! А потом, мы здесь постоянные клиенты. Правда, Ибрагим?

Хозяин закусочной Ибрагим Хайсулаев утвердительно кивает головой.

На своих шашлыках Ибрагим зарабатывает неплохо, до 500 рублей в день. В Грозном это большие деньги.

– Вот соберу денег и уеду к брату на Ставрополье, – мечтает Ибрагим.

В ожидании комендантской машины, которая должна была отвезти меня в Ханкалу, я решила пройтись по улице. Обычная улица. Ничем не хуже других.

Вдруг как из-под земли появляется рослый омоновец. Задыхается от мата:

– Ты что, совсем охренела? Тут растяжек до фига, потом собирай вас по частям. Вчера один тут тоже гулял, теперь реанимируют.

В конце апреля я полетела в Москву, во второй раз. Мой непосредственный начальник Саша Стукалин с ходу сказал:

– Идем к Васе, он тебя ждет. Кого называли Васей, я узнала только в кабинете главного редактора «Коммерсанта» Андрея Васильева. Он сидел, закинув ноги на стол, и я вдруг растерялась.

– Вот, Алленова, – представил меня Стукалин.

Васильев достал откуда-то из-за стола букет каких-то невероятных длинных роз и протянул со словами:

– В этом месяце вы не сходили с первой полосы.

Я вдруг подумала, что сейчас он предложит работать в штате редакции. Сколько бы проблем это решило! Но Васильев не предложил. Попасть в штат «Коммерсанта» всегда было делом нелегким. Он сказал, что надо писать дальше, что у меня способности, и уже должен был сказать «до свидания», и тут что-то со мной случилось. Впервые в жизни я почувствовала, что это такое – когда ты отчаянно не хочешь что-то говорить, но помимо своей воли говоришь – как падаешь в пропасть. И я сказала:

– Если вы не возьмете меня в штат, я больше не буду работать на «Коммерсантъ».

Васильев и Стукалин такого поворота не ожидали. У меня по лицу предательски поползли слезы. Я встала, понимая, что теперь-то действительно все кончилось, и направилась к двери. Но Васильев, как мне кажется, пожалел меня и сказал:

– Ну, подождите, Оля. Давайте обсудим все завтра, я вас в ресторан приглашаю.

В ресторан я опоздала на два с половиной часа. Не намеренно, конечно. Хотела купить что-то из одежды, но, проплутав по незнакомым шумным магазинам и не имея ни малейшего представления о том, что сейчас носят, в результате надела старую мини-юбку и футболку с владикавказского рынка и отправилась в клуб «Кино». Меня ждали Васильев, Стукалин и Ждакаев. Ни упреков, ни недовольства. Андрей, с бильярдным кием в руке, только и сказал, вполне добродушно:

– Теперь я понимаю, что на войне свои представления о времени.

Мы сидели в ресторане «Дориан Грэй», и за моей спиной все время стоял официант. Васильев сказал, что берет меня собкором в штат, и обещал добыть спутниковый телефон. Мы обсуждали, как работать дальше, и я понимала, что мечты сбываются. И еще я видела, что всем плевать на то, что я не читала модных журналов и не умела одеваться. Потому что здесь меня ценили за другое. И все же мне отчаянно хотелось назад, в уже пыльную от солнца Ханкалу, в грязные и душные железнодорожные вагоны, туда, где все было знакомо и понятно.

Со штатной ксивой и спутниковым телефоном стало еще легче работать. В ту весну я познакомилась с братьями Ямадаевыми, съездила в Ведено и Беной, пыталась найти Масхадова, общалась с полулегальными бывшими боевиками и переговорщиками, освобождавшими солдат в Чечне, жила в семье такого переговорщика в Старых Атагах, – селе, где не было ни одного военного, но куда приезжали боевики, у которых выкупали солдат, – и по-прежнему продолжала работать на базе в Ханкале.
03.05.2000. Братья Ямадаевы

В Гудермесском районе Чечни у федералов проблем намного меньше, чем в других частях республики. Недаром именно там находится ставка российского постпредства. Город и район относительно безопасны, потому что их контролируют вооруженные формирования братьев Ямадаевых – именно они являются там реальной силой и властью. В прошлую войну Ямадаевы яростно воевали с федералами, зато теперь стали их главными союзниками.

Шестеро братьев Ямадаевых уже десять лет контролируют Гудермесский район. Их знают все, их беспрепятственно пропускают на всех постах, перед ними открываются любые двери. С Ямадаевыми несколько раз встречался начальник Генштаба Анатолий Квашнин, не говоря уже о прочих генералах.

Они – представители одного из самых крупных и знатных тейпов Беноя и занимаются абсолютно всем: войной, бизнесом, политикой. За Ямадаевыми в Чечне реальная сила, реальная власть, реальные деньги.

Со старшим братом Халидом я беседовала в Гудермесе, где он пользуется непререкаемым авторитетом. Это невысокий энергичный человек. Он говорит, что раньше никогда не давал интервью.

– В прошлую войну вы воевали против федералов. Почему сейчас изменили свою позицию?

– Армия вела себя вызывающе. Ельцин и Грачев не считались с чеченским народом – Дудаев ведь сначала не заикался о независимости, его мечтой был союзный договор. Мы потеряли многих друзей и решили воевать. А потом поняли, чего стоит та свобода, которая была предоставлена нам на три года. Чеченский народ оказался в полурабском положении, без работы и зарплаты. Все, что у нас есть, – российское, турецкое, арабское. Чеченской осталась только земля, да и ту испоганили. И мы поняли: независимость – это утопия. Сейчас я уверен, что нужно жить с Россией. Только вместе мы сильнее. Воевать будем только в том случае, если Россия сама не захочет жить с Чечней. Опыт, оружие и люди у нас есть.

– Почему возникли разногласия с Масхадовым и Басаевым?

– Мы предлагали Масхадову уйти из Чечни в Турцию, потому что он слабый человек. Там у него был бы дворец и охрана. Идеальные условия по сравнению с теми, в которых он сейчас, – бегает, как лесник, по горам.

На это соглашалась и Кусама, его жена. Мы выгнали бы ваххабитов и договорились с центром. Но Масхадов отказался. Басаев же на конфликт напросился сам. В 1998 году в Гудермесе было до 3000 ваххабитов. И было бы больше, если бы их не остановили. Мы выгнали их из города и сожгли их дома. Шамиль пытался со мной договориться, а потом прислал письмо: «Выбирай – мир или война». Мы выбрали войну.

– Почему так не любите ваххабитов?

– А за что их любить? Мы жили по своим законам, а они хотели нам навязать свои. Это же бывшие наркоманы, отбросы. Нашли легкую дорогу в рай и ринулись по ней. Они ведь просто компенсировали ваххабизмом отсутствие собственного достоинства и гордости.

– Какие у вас отношения с полевыми командирами?

– Нормальные. Многие из них уже отказываются воевать. Все ждут, кого Путин назначит в Чечню. От этого зависит, закончится война или нет.

– Кого поддерживаете?

– Малика Сайдуллаева. Это грамотный бизнесмен и честный человек, на нем нет крови.

– Насколько затяжной будет война в горах?

– Если Путин сделает неправильную ставку, война будет долгой.

– Правильная ставка – это Сайдуллаев?

– Не знаю. Может быть, появится кто-то более способный. В любом случае, если народ будет доволен руководителем, Масхадов и Басаев лишатся поддержки населения. Зачем погибать русскому солдату, когда мы сами можем разобраться? Если право вести войну отдадут нам, то я подниму своих людей, и мы сами разберемся с Хаттабом. Но это должны быть регулярные чеченские формирования. От МВД до ФСБ. Подчиняющиеся центру, но работающие здесь, состоящие из местных чеченцев. А пока у меня в Гудермесе «бандформирования», потому что официально нас не признают.

– Вы действительно обеспечиваете безопасность Гудермесского района?

– В общем-то, да. Сколько раз нам предлагали уйти отсюда, деньги предлагали, но мы не уйдем, это наша земля. А пока мы здесь, боевики сюда не полезут.

– Как велики силы боевиков?

– У них достаточно сил. От масштабной операции их удерживает лишь то, что народ не с ними. Но если народ поддержит боевиков, они победят. Я знаю, что если 20 человек Басаева войдут сюда, то от федералов ничего не останется. Они обложились мешками с песком и думают, что это защита. Но если вдруг бой, они за этими мешками и останутся. У Масхадова и Басаева люди есть везде. И если какая-то операция начинается, они, как тараканы, выбегают из всех щелей и работают по полной программе.

– А с федералами у вас какие отношения?

– Сейчас происходят непонятные вещи. Когда войска входили в Чечню, люди радовались, что пришел конец беспределу. Но армия снова бомбит мирные села, причем такие, которые всегда были лояльны к России. И я не понимаю, зачем это делается. На всякий случай, что ли? А солдаты, которые пьют водку и по ночам обстреливают села? Вы видели их знамена? Алые, полосатые, махновские, с медведями, лисами, орлами. Разве это армия? Люди обижены, а Масхадову и Басаеву это выгодно.
* * *

Встреча с братом Халида, легендарным 27-летним Сулимом, происходила в доме Ямадаевых в высокогорном селении Беной. Я добиралась сюда полдня, и когда последний блокпост остался в Ножай-Юрте, стало ясно, что Беной на самом деле федералами не контролируется. В последнее время Сулим живет здесь постоянно. Его привезли сюда старшие братья, поскольку бывшему масхадовскому генералу угрожает опасность.

Известность он получил еще в прошлую войну. Тогда генерал Пуликовский предъявил 48-часовой ультиматум засевшим в Грозном боевикам, и все полевые командиры ушли. Остался лишь Басаев с немногочисленным отрядом. Он был обречен, но тут на помощь подоспел Сулим. После этого он стал лучшим другом Басаева, а Масхадов назначил его бригадным генералом и командующий Гудермесским гарнизоном. Сулим оставался в этой должности и в эту войну, но уже не воевал – без боя сдал Гудермес федералам. За это Басаев устроил на него настоящую охоту. Взорванный и обгоревший джип у дороги – свидетельство последнего покушения. Сулим говорит, что его бережет Аллах.

– Не знаю пока, для чего бережет, – говорит Сулим. – Гранатомет в прошлую войну разорвался у меня в руках, а я уцелел. Но если бы я знал, что война повторится, я бы тогда не воевал. Чего мы добились? Тогда мне казалось, что война освободительная, а сейчас я знаю, что это всего лишь борьба за власть и деньги.

– Почему вы решили сдать Гудермес, ведь Масхадов приказывал вам обороняться?

– Я перестал выполнять его приказы. Когда Басаев с арабами пошел в Дагестан, я предложил Масхадову перекрыть ваххабитам дорогу назад. Тогда бы их били федералы с одной стороны, а мы – с другой, и мы навсегда избавились бы от этой заразы. И войны не было бы. Но Масхадов боялся ваххабитов. В октябре, когда федералы окружили Гудермес, я еще оставался командующим гарнизоном и бригадным генералом. Я помню, ко мне пришли старики и сказали: «Сулим, не дай нам зимы без крыши над головой». И я пообещал. Я выводил боевиков из города, а федералов уговаривал не штурмовать Гудермес брат Джабраил, командир местного ополчения. Но когда мы уходили, нас стали бомбить и обстреливать. Я потерял 40 своих ребят. Это был ад, но мы не дали разрушить Гудермес. После этого ушли боевики и из соседних районов. Они говорили: «Раз Сулим ушел, то это неспроста».

– Насколько я знаю, с федералами у вас отношения стали портиться?

– У меня здесь, в Беное, 300 человек. У нас есть оружие, мы готовы к войне с ваххабитами. Но федералы легализовали только 40 человек из моего ополчения, остальных хотят разоружить. Пусть сначала поймают Басаева и Хаттаба, а потом нас разоружают. Мы здесь – реальная сила. Федералы ведь уйдут, и кто тогда защитит наше родовое село?

– Вы хотите новой войны?

– Нет, не хотим. Война к хорошему не приводит. К тому же я вообще не понимаю, что сейчас происходит. Три дня назад бомбили Беной, хотя здесь нет ни одного ваххабита. А между тем все прекрасно знают, что Арби Бараев находится в Ермоловке, недалеко от Урус-Мартана, в своем доме. Что Масхадов сейчас живет под Аллероем, возле Гудермеса, а Басаев и Хаттаб – под Сержень-Юртом. Почему их не бомбят и не уничтожают? У нас был хороший план: поставить под ружье несколько тысяч чеченцев, объявить ультиматум арабам. И мы бы с ними разобрались. Но федералы на это не пошли.
31.05.2000. Ведено

В день, когда я приехала в Ведено, там кого-то хоронили. Во дворе большого дома, мимо которого мы проезжали, сидело много женщин. Мужчины собрались за воротами, ожесточенно о чем-то споря.

– Не Шамиля хоронят? – в шутку спросил офицер комендантской роты.

– Не дождетесь, – хмуро бросил кто-то из чеченцев.

Русских здесь не любят. Это заметно сразу. Женщина в черном платке плюет вслед нашему БТР, а мальчик лет семи, стоящий на обочине, проводит пальцем поперек шеи. Рядом с ним – тележка, доверху набитая неразорвавшимися минами и гильзами из-под снарядов.

Солдаты из комендантской роты, сопровождающие меня, спрашивают, когда закончится война.

– Надоело, хочется домой, – говорит солдат Андрей Алексеев. – Здесь даже есть нечего: одна сечка да заплесневелый хлеб… После той засады на пермяков мы думали, нас домой отправят, но и мы остались, и пермский ОМОН стоит здесь же.

Из Ведено месяц назад вывели четыре полка, которые освобождали село, и теперь здесь остались комендантская рота, временный отдел внутренних дел да небольшие группы десанта на сопках.

– Местных ополченцев и то больше, чем нас, не говоря уже о боевиках, – говорят комендантские.

Ополченцами здесь называют бойцов отдельного горнострелкового батальона, сформированного по приказу Игоря Сергеева и подчиняющегося непосредственно Минобороны. Лидером батальона считается московский бизнесмен Супьян Тарамов, говорящий, что пришел защищать родное село от боевиков. Батальон получил от Минобороны оружие, «Уралы», а бойцам пообещали не только зарплату, но и «боевые».

Как Тарамову удалось переплюнуть самого Бислана Гантамирова, объяснил комендант Веденского района Иван Васильев:

– Вообще-то это самый сложный район в Чечне. Здесь каждый день минируют дороги, устраивают засады, обстреливают вертолеты. Но когда мы привлекли к сопровождению наших колонн чеченцев, и обстрелов стало меньше, и минирований. В своих-то стрелять никто не хочет. Потому – у них кровная месть.

В горнострелковом батальоне 560 человек. Примерно половина из них в прошлую войну были на стороне Басаева.

– В этот раз отказались воевать, – говорит командир батальона Беслан Загаев. – Устали, да и смысла нет. Но в Ведено по крайней мере 40 семей поддерживают Шамиля.

Загаев уверен, что Басаев жив:

– Я знаю точно, и здесь это знают все.

В Ведено мне удалось встретиться с родственником Басаева. Ибрагим говорит, что они из одного рода – Белгатой. В прошлую кампанию были вместе, теперь по разные стороны. Врагами друг друга не считают.

– Пусть Шамиль воюет, – говорит Ибрагим, – а я своих друзей терять больше не хочу. Но федералы сами провоцируют нас. Вчера моих родственников забрали какие-то военные. Погрузили в вертолет и увезли. Где они, не знаю. Неделю назад во время артобстрела погибли четверо из роты Загаева. А недавно ко мне во двор залетела ракета. Наверное, они хотят, чтобы и мы ушли в горы.

Обстрелы вызывают панику у местных. Но федералы попадают в село случайно. Артиллерия обстреливает с одной сопки другую, где могут быть боевики. Некоторые снаряды не долетают до цели и попадают в расположенное между сопками Ведено.

Здание комендатуры находится в крепости, построенной еще в XIX веке для защиты от нападений имама Шамиля. Правда, первоначальный вид сохранил только каменный забор. Остальное достраивалось уже в середине этого века. Эта крепость для местных тоже символична. Мужчина на площади перед комендатурой говорит:

– Тогда прятались от Шамиля и теперь прячутся от Шамиля, только от другого.

Комендант Васильев уверяет меня, что военные ни от кого не прячутся:

– У нас достаточно сил, чтобы сдерживать боевиков и охранять район.

Видимо, чтобы доказать это, комендант везет меня к дому Басаева, точнее, к месту, где был его дом.

Огромный дворец из итальянского кирпича еще два месяца назад красовался здесь, не тронутый ни ракетами, ни снарядами федералов. Сейчас на его месте груды битого кирпича и бетона.

После освобождения села в доме Басаева разместилась комендатура. А когда сюда привезли первых журналистов, кто-то обстрелял дом из автомата. Раненый солдат из комендантской роты умер прямо в вертолете, который забрал из Ведено репортеров. После этого, то ли в отместку, то ли просто для того, чтобы уничтожить «символ прежней власти», дом Басаева взорвали тротилом.

Зато в Ведено сохранился дом «черного араба» Хаттаба, который, как выяснилось из разговоров с местными жителями, не пользуется здесь особой поддержкой. Его жилье уже занял местный «авторитет» Ваха Разуев, разъезжающий на темно-синем джипе.

Разуев полчаса доказывал, что не боится Хаттаба и, если тот вернется, разберется с ним:

– Эти арабы – не наши. Их никто сюда не звал. Они пришли сами, понастроили здесь дома на лучших участках, спровоцировали войну и, когда здесь стали бомбить федералы, ушли на свои горные базы. За что я должен их поддерживать?

За домом Хаттаба большая равнина. Местные жители когда-то сеяли здесь пшеницу. Теперь здесь пастбище. Двое седых стариков, опираясь на посохи, сетуют на то, что люди останутся без хлеба. Пасти коров на склонах им запрещают федералы, опасающиеся, что за стадом к позициям могут подойти боевики:

– Вот и пасем скот прямо здесь, а сеять негде.

В глазах пастухов какая-то отрешенность, то ли от старости, то ли от сознания обреченности.

– Красивая земля, – говорит один из них, – но такая несчастная.
20.06.2000. Тетя Люба

За полгода, проведенные в Чечне, мне не раз приходилось сталкиваться с людьми, судьба которых, или, точнее, благосостояние, так или иначе зависели от войны.

Военные, продающие водку, или свои камуфляжи, или новую обувь, только что полученную со склада, или оружие. Чеченцы, занимающиеся частным извозом. Один такой всегда у меня на примете: если нужно попасть туда, куда военным доступ ограничен, нахожу своего знакомого «таксиста»: доставит в любую точку Чечни. Правда, и плата будет немалой.

На войне за это уже давно никого не осуждают. «Каждый выживает, как может», – говорят здесь. Каждый ждет, что кончится война и он сможет заняться чем-то другим.

А Любовь Дмитриевна Осмаева боится думать о том, что будет после войны.

Я знаю ее несколько месяцев и не перестаю поражаться, как этой пожилой русской женщине удалось сохранить доброе отношение к жизни. Тетя Люба работает проводницей в железнодорожном составе, который знают все российские журналисты, работающие сейчас в Чечне. Его уже окрестили «поездом в никуда». Поезд – это десять вагонов на территории военного лагеря. Здесь живут офицеры военной автоинспекции, связисты, контрактники, возвращающиеся с гор на пару дней для отдыха. Два вагона отведены для прессы. Монтаж, запись, надиктовка текстов, передача материалов по телефонам в агентства и редакции – все происходит здесь.

И каждый раз, приезжая в Ханкалу, я стараюсь попасть в вагон к тете Любе.

– Давай, давай, хоть чаю выпей, – заставляет она меня.

Я только что вернулась из Ведено, голова раскалывается, и кажется, что надо мной все еще крутятся лопасти МИ-8. Через час – пресс-конференция командующего. Хочется спать, но тетя Люба отпаивает меня чаем с какими-то душистыми травами, рассказывая, что вот и клубника поспела, и черешня скоро пойдет, и лето такое хорошее, прямо как в прошлом году… И усталость как-то незаметно проходит.

Так тетя Люба действует не только на меня. Помню, как-то к ней приходил молодой солдат – снайпер, приехавший из Шатойского района в реабилитационный центр в Ханкалу. Но в центре его почти не видели. Его «реабилитационной мамой» стала тетя Люба.

– Страшно стрелять в человека, сынок? – спрашивала тетя Люба.

– Да не очень, – отвечал парень.

А перед возвращением в часть отвел в сторону и сказал:

– Спасибо, мать. Душа отошла.

А Саше Харченко из ИТАР-ТАСС тетя Люба подарила прозвище. Саша обычно передавал информацию в Москву, громко зачитывая названия населенных пунктов и знаки препинания. Однажды войдя в вагон и не увидев привычного постояльца, тетя Люба спросила:

– Ну, где этот ваш «Точка-абзац»?

После этого Сашу только так и звали.

В поезде все знают историю тети Любы. 15 лет проработала она проводником на железной дороге и маршрут Грозный – Москва знает наизусть. Жила в Грозном с дочкой. Муж-чеченец бросил семью через год после свадьбы. Тетя Люба до сих пор не знает почему:

– Наверное, потому, что я русская. В Грозном уже тогда смешанные браки осуждались.

Первая война пощадила маленькую семью, остался целым дом. Но в августе 1997 года боевики вновь зашли в город, и начались бомбежки.

– По ночам дочь просыпалась и плакала. Жаловалась, что голова болит, – вспоминает тетя Люба. – В доме однажды разбилось оконное стекло от обстрела, и я долго не могла успокоить дочку.

Через три месяца девочка, учившаяся на первом курсе профтехучилища, умерла.

– Очень болит голова, – сказала она перед смертью.

Врачи поставили диагноз: «обширное кровоизлияние в мозг».

Тетя Люба похоронила дочку и снова вышла на работу. А в 1999 году – новая война. Дом разбомбили, железную дорогу закрыли. Два месяца тетя Люба просидела в подвале, а в декабре вышла из города через открытый федералами коридор. В Ростове, в управлении СКЖД, ее временно взяли на работу и предложили обслуживать поезд в Ханкале. А через пять месяцев прислали в Ханкалу штатного сотрудника. Вот тогда тетя Люба и обратилась к генералу Трошеву, подкараулив его на территории лагеря.

– Мне жить негде, а меня отзывают, – торопливо и сбивчиво объясняла она генералу. – Я же на улице осталась.

Трошев обнадежил: «Поможем» – и велел кому-то из офицеров взять тетю Любу на заметку. Но, видимо, что-то там не получилось, и работу тете Любе не дали. И еще почти месяц обивала она пороги всевозможных начальников, один из которых все же поверил, что ей обещал помочь сам Трошев. Так тетя Люба снова оказалась в Ханкале.

Пока идет война, у нее есть крыша над головой и талоны на питание, которыми с ней делятся военные и повара. Она по-прежнему выслушивает исповеди вернувшихся с гор военных, заваривает чай и разносит его по вагону. Она – наша армейская мама.
11.07.2000. Как я искала Масхадова

– Кого военные ищут в Чечне и не могут найти, хотя каждый чеченец знает, где он находится? – задал вопрос-загадку седой чеченец в Гудермесе. И сам же ответил: – Масхадова.

То, что Масхадов со своими людьми находится попеременно в Ножай-Юртовском и Веденском районах, в Чечне ни для кого не секрет. Но высокогорные районы Чечни тем и хороши для боевиков, что позволяют надежно укрыться в ущельях, пещерах и развалинах. Это я и сказала старику-чеченцу. И услышала в ответ:

– Военные тоже знают, где он находится. Но не хотят его убивать. Потому что им нужна война. Знают же, где Хамбиев, но не трогают.

Дом Магомеда Хамбиева, масхадовского министра обороны и командующего Ножай-Юртовским фронтом, в Гудермесе покажет любой житель. Сам Хамбиев здесь по понятным причинам не живет, хотя иногда наезжает по каким-то своим делам. Чеченцы говорят, что Хамбиев постоянно живет в Беное. А в чеченском РУБОПе утверждают, что ничего об этом не знают.

– Но в Гудермесе любой скажет вам, что он в Беное, – пытаюсь разговорить непроницаемого замначальника РУБОПа по имени Салман. – Почему же его не ищете?

– Будет команда, найдем, – наконец отвечает Салман.

Мне все-таки очень хотелось узнать, есть Хамбиев в Беное или нет. А может, там же и Масхадов? И вместе со съемочной группой ТВ-6 я отправилась в Беной.

Едем с Русланом – чеченцем, который живет в Беное и гарантирует нам безопасность:

– Со мной никто не тронет, разве что федеральный снаряд.

Час на «уазике» по серпантину, и вот уже Ножай-Юртовский район. На соседних сопках – село Центорой, хорошо видны белые и темно-красные домики.

– Вон в том доме две недели назад жил Масхадов, – рассказывает Руслан. – Федералы окружили микрорайон, вертолеты пошли, но в этот дом и не стреляли. Говорят, по рации слышали: «Вижу цель». И ответ: «Не трогать!» Потом уже, когда Масхадов покинул дом и село, сюда вошел спецназ, но опять же дом Масхадова не тронули. А соседний дом, где жил один из командиров Басаева, обшмонали, но ничего не нашли.

Я вспомнила историю, рассказанную знакомым майором еще в феврале.

– Мы получили разведданные о том, что группа Масхадова находится в селении Ялхой-Мокх. Окружили село, приготовились к бою. В бинокль я даже видел людей в темной униформе, человек 30. Я смотрю на командира – чего он ждет? А он переговаривается по рации с кем-то. И говорит: «Отставить, захвата не будет». А сам не смотрит на нас. Потом говорит: «Ну, не мой приказ, мужики, сверху». Так мы и ушли ни с чем.

Останавливаемся в каком-то селе. Руслан переходит дорогу к домам, где, присев на корточки, сидят чеченцы. Спрашивает у них по-чеченски о Масхадове.

– Был дня три назад, – по-русски отвечает один из мужчин. – Проезжал тут. В Центорой, наверное…

Беной – одно из красивейших мест горной Чечни. Из мансарды дома Руслана хорошо видна дорога на Дарго и граница с Дагестаном. Солнце, уже скрывшееся за горами, еще освещает небо над перевалом, а ниже, к ущельям и подножиям гор, подбираются туман и темнота.

Со стороны села к дому подходят люди. Это местные ополченцы, прежде охранявшие Сулима Ямадаева, а сегодня – штатные военнослужащие бенойской роты. Теперь они подчиняются Минобороны России, которое выдало им автоматы, снайперские винтовки, БРДМ[1] и автотранспорт.

Два дня назад ополченцы сняли на дороге в Беной 12 фугасов. Свалили фугасы в кучу у мечети, а в мечеть созвали народ. Командир ополчения Самади Дадашев сказал людям:

– Если еще один фугас найдем, будем расстреливать. Свое село разрушить мы не дадим.

А на следующий день мимо поста ополченцев проехал Магомед Хамбиев на белых «жигулях». Ополченцы открыли огонь. Хамбиев выскочил из машины, закричав:

– Вы стреляете в своего министра обороны!

На что ополченцы, смеясь, ответили:

– Наш министр обороны – Сергеев!

Но огонь прекратили.

Вечером Хамбиев отправился к местным старейшинам.

– Что же вы против своих идете? – спросил он у стариков.

– Мы хотим мира, Магомед, – ответили старики. – Скоро осень. Если опять начнут бомбить наши села, мы останемся без домов и умрем голодной смертью.

Эту историю рассказали мне бенойцы. В тот же день мы отправились к добротному темно-коричневому дому Хамбиева, постучались в ворота. Открыл угрюмый малый, по виду охранник.

– Мы к Хамбиеву.

– Нет его.

– Скажите, что журналисты пришли. Может быть, он какое-то заявление хочет сделать.

Охранник исчез, заперев дверь. Примерно через полчаса дверь снова заскрипела и мы услышали прежнее: «Нет его».

Вечером в доме у Руслана снова были гости. Они пришли посмотреть на «людей с большой земли», как шутя назвал нас Самади Дадашев. Они спрашивали, когда закончится война, и будут ли судить Масхадова, и почему назначили Кадырова, разве он такой влиятельный в Москве? Вот здесь, например, никто не хотел, чтобы он пришел к власти, ведь он был с Масхадовым, а теперь с русскими, а с кем будет завтра?..

Утром ополченцы вызвались нас проводить.

– Вы сюда не приезжайте одни, – сказал на прощание Самади. – Скоро здесь будет снова война. Старики говорят, что чувствуют. А Масхадова искать не надо. Его уже давно никто не ищет. Он в любое время может уйти в Грузию или Ингушетию. Просто не хочет пока – он же президентом себя считает. И люди считают его президентом, пока он в Чечне.
22.07.2000. Шамиль

Вчера в Чечне был день имама Шамиля. Не то чтобы его отмечали, но о нем помнили. Мирные чеченцы говорят, что день имама Шамиля – плохая дата, она символизирует смерть и разрушение. Но в том доме, где я в тот день оказалась, о Шамиле говорили очень много. Может быть, потому, что это было интересно мне, – не знаю.

В тот день гости приходили к хозяину с утра. Мужчины заходили, приветствовали друг друга объятиями, садились за стол, пили чай и обсуждали главные темы: хотят ли русские войны и специально ли они стравили Кадырова и Гантамирова. Сошлись на том, что «хотят» и что «специально». Помянули добрым словом обоих Шамилей – старого и нового: «Имам Шамиль доказал, что усмирить чеченцев нельзя. 25 лет воевал и заставил русских бояться себя и уважать». Правда, соглашались не все: «Шамиль все равно сдался, а сколько чеченцев погибло?» Но по поводу нынешнего Шамиля мнения едины: «Басаев шел по стопам имама и потому был непобедим. Но русские тоже не дураки: пустили легенду, что он потерял ногу, и удача от него отвернулась».

Резюме подводит хозяин:

– Они непобедимы, пока народ верит в их непобедимость. Как только народ начинает сомневаться, лидеры погибают. Хаттабу, например, почему до сих пор так везет? А потому, что он доказал преданность исламу и традициям.

– Да, – подхватывает гость, которого зовут Иса (говорят, он воевал в отряде Хаттаба). – Хаттаб, например, совершенно не выносит присутствия женщин. Увидел в отряде женщину-врача – закрыл глаза руками и закричал, чтобы ее убрали. Вот это истинный моджахед! Амир все установления Корана соблюдает, и его слову можно верить. Жаль только, что не чеченец.

Иса говорит, что братья Ахмадовы и Цагараевы хуже, чем Хаттаб, потому что воюют не за идею, а за деньги.

– Это не моджахеды, это падаль. Воруют и убивают людей просто так. А настоящие моджахеды борются за идею.

Гости считают, что умрет идея – умрет и сопротивление. Мол, именно поэтому Хаттаб под страхом смерти запретил своим людям говорить с кем-либо о ранении Басаева.

– Приходили люди из Азербайджана, говорят, что Шамилю совсем плохо, – рассказывает один старик (здесь все считают, что Басаев скрывается где-то в Азербайджане). – Если Шамиль умрет, то один араб ничего не сделает. Он людям не нужен.

Затем хозяин, видимо специально для меня, говорит на хорошем русском языке:

– Русским никогда не победить этот народ. Раздавят, но не победят. Потому что за нами правда. – Потом достает из шкафа книгу Льва Толстого, открывает повесть «Хаджи Мурат» и читает отрывок о разрушенном русскими солдатами селе: «Чувство, которое испытывали все чеченцы от мала до велика, было сильнее ненависти. Это была не ненависть, а непризнание этих русских собак людьми».

– Жаль только, что ничему они так и не научились, – говорят гости. Старик закрывает книгу и поднимает глаза к небу.

Летом 2000 года я заболела. Это было что-то нервное, я приехала в Москву и поняла, что война заполнила всю мою жизнь. Я не понимала, как люди живут вне этой войны. Не понимала, зачем они ходят в магазины, театры, почему смеются, читают журналы, смотрят сериалы – ведь настоящая жизнь не здесь – ТАМ!

Я дважды упала в обморок в метро. Врачи, которых прислала редакция, прописывали транквилизаторы, и я спала. Это продолжалось больше месяца. А потом я как-то проснулась и поняла, что если сейчас не вернусь назад, в Чечню, то пропаду. Я вдруг поняла, почему меня туда тянет. Там я была нужна. Там я чувствовала себя востребованной, и я понимала, что делаю какое-то важное дело. Пусть порой коряво и необъективно, но я писала историю этой войны. И в другой жизни в те дни мне не было места.
29.08.2000. Дом престарелых

В Чечне есть люди, которые не знают, что идет война. Бомбежки и обстрелы, эвакуация и возвращение в Грозный, голод и потеря близких, – все это для них только фрагменты непрерывного страдания, в котором проходит их жизнь.

Услышав о том, что Дом престарелых, инвалидов и психохроников, эвакуированный зимой из Грозного, вновь возвратили в грозненский поселок Катаяма, я сначала не поверила. Сразу вспомнилось, как много говорили о подвиге врачей, вывозивших зимой из блокированного города немощных стариков и инвалидов – казалось, навсегда.

Оказалось, их действительно вернули в Грозный. Я приехала в Катаяму утром. Во дворе частично разрушенного дома пожилые женщины разводили костер, и несколько постоянных обитателей грели руки у огня.

Девушка с наивным взглядом и постаревшим лицом играла пустым флаконом из-под духов. Мака останется ребенком уже навсегда: у нее врожденная олигофрения. 18 декабря ее и всех остальных жильцов дома вывезли из Грозного на трех автобусах. Перед этим туда пришли боевики и сказали директору, чтобы вывозил больных: «Скоро начнется штурм». Директор и медсестры выносили больных буквально на себе, грузили в автобусы и бежали за следующими. Сидевшие в автобусе смотрели на забитую боевиками улицу, на черные дула автоматов и пулеметов и плакали: они не хотели уезжать.

Обитателей дома престарелых и инвалидов на перевале уже ждала старшая медсестра Зина Тавгиреева. Она договорилась о том, чтобы им дали места в палаточном городке для беженцев. Но автобусы по чьему-то приказу отправились в другой палаточный городок, в Ингушетию. Два дня они провели в лагере, а потом их увезли в Троицкое, в дом для детей-психоневротиков. Там их стали распределять: часть отправили в психоневрологический дом-интернат в Пседахе, остальных – в подобные учреждения в Астраханской и Вологодской областях. При этом не старались сохранить семейные пары, которые больные составили, находясь в грозненском доме престарелых и инвалидов: из 17 пар, проживших долгие годы вместе, не сохранилось ни одной. Из Троицкого начались побеги.

Полгода прожили грозненцы в Ингушетии. А потом им сказали, что возвращают их назад. – Узнав, что наш почти сохранившийся дом престарелых и инвалидов в Грозном хотят отобрать под какие-то нужды, мы принялись обивать пороги министерства социальной защиты Чеченской республики, – рассказывают директор дома престарелых и инвалидов Алхазур Тавгиреев и его жена Зина. – Они связались с Ингушетией, и наших стариков позволили вывезти.

Так директор и старшая медсестра спасли дом престарелых от посягательств администрации и военных. 25 пациентов, оставшихся после расселения инвалидов по спецучреждениям России, погрузили в автобусы и привезли в разрушенный Грозный. Стариков и инвалидов, разумеется, никто не спросил, хотят ли они уезжать из неуютной, но мирной Ингушетии в родной, но опасный Грозный.

Так или иначе, а они прибыли на старое место, и там началась их новая жизнь. Каждое утро во дворе разводят костер, и женщины (из тех, кто еще хоть что-то может делать) готовят пищу для всех. Каждый день здесь ждут помощи от властей и, когда получают какие-то продукты от мэрии, очень радуются тому, что их не забыли. Обитатели большого белого дома медленно передвигаются по двору, а когда где-то рядом раздаются автоматные очереди, привычно втягивают голову в плечи и прячутся в доме. – Почему вы решили, что их нужно вернуть сюда, ведь здесь нет ни условий, ни покоя? – спросила я у Алхазура Тавгиреева, внутренне уже осуждая директора за то, как он распорядился судьбами 25 беспомощных людей.

– А вы спросите у них сами, хотели они вернуться или нет, – спокойно ответил директор.

Я не смогла поговорить со всеми, потому что не все меня понимали. Седой мужчина сидел в черном от копоти полуразрушенном коридоре и смотрел прямо перед собой. Невозможно было отвлечь его от чего-то увиденного им в черном проеме стены. Другой, сидя на старой ржавой кровати, все время улыбался. А вот третий, Вовка Амхадов, инвалид 1-й группы, точно хотел вернуться. Это он постоянно теребил Тавгиреева за руку, выпрашивая машину, чтобы уехать в Грозный. Он бродит по двору, счастливо улыбаясь, и просит меня привезти ему телевизор. А еще Вовка просит почтовый ящик, чтобы было куда кидать письма. Спросите его: кому он пишет письма? Вовка ответит вам, таинственно улыбаясь: – Хозяйку свою хочу вернуть.

«Хозяйку», Ларису Василихину, гражданскую жену Вовки, страдающую легкой формой олигофрении, из Ингушетии увезли в спецдиспансер в Липецке. А Вовку не взяли, потому что Вовка – не олигофрен, а просто инвалид. У него в результате родовой травмы искривлены ноги, и он с трудом передвигается на костылях. Лариса, единственная радость Вовки, уезжая, плакала и просила его приехать за ней. Но приехать Вовка не может, поэтому и ждет почтового ящика, в который можно будет бросать письма.

Большой двухэтажный дом в Катаяме почти пустой – заселен только первый этаж, кое-как приведенный в божеский вид. Опустевшему второму этажу хранит верность единственный постоялец этого дома Вячеслав Иванович Баклашов. Его слегка взлохмаченную седую голову в черном проеме окна можно видеть изо дня в день. Баклашов не уходит из своей комнаты, где он жил с женой Натальей 14 лет.

– Вдруг вернется, – говорит он, растерянно и почти безнадежно улыбаясь.

Наталью Грицкевич из Ингушетии увезли в Астраханский психоневрологический дом-интернат, и Баклашов сбежал из Троицкого на следующий день. Под пулями, когда все, кто мог, выходили из Грозного, Баклашов вернулся в дом престарелых. Боевики, видевшие отъезд инвалидов, Баклашова жалели и кормили, пока он сидел в подвале во время бомбежек. Через месяц Вячеслав Иванович не выдержал: захотелось увидеть жену. В Ингушетии ему дали билет как беженцу, и он отправился в Астрахань.

– Там степи да камыши, – рассказывает Баклашов. – А больные живут в каких-то бараках сталинских. Там, кажется, зона была. Страшно. Но мне все равно было, я с ней хотел жить.

Долгие хождения Баклашова в местный департамент соцзащиты не пропали даром – Баклашову разрешили поселиться с женой. Но психиатр в интернате сказал настойчивому супругу:

– Будешь жить в одном бараке, она – в другом, а вместе вам нельзя.

И Баклашов уехал домой. Когда расставался с женой, оба плакали: наверное, понимали, что вряд ли еще увидятся. Наталья кричала и просила отпустить ее с мужем. Не отпустили.

Вячеслав Иванович смотрит на меня налитыми слезами глазами:

– Помогите забрать Наталью, не дают мне ее. Она же и не больная вовсе, только слегка не в себе. Она тут медсестрам все время помогала, ей больных доверяли.

А вот Вячеслав Иванович – больной. У него постоянно ноют суставы. Диагноз – облитерирующий эндартериит, или, проще говоря, сужение сосудов и омертвение конечностей. Одну ногу ему уже ампутировали. Медсестра Зина говорит, что тоска по жене сведет его в могилу.

Вот так и живут здесь, в грозненском доме престарелых, инвалидов и психохроников: ждут близких, нуждаются в помощи, боятся выстрелов и не спрашивают, за что им такая участь. Просто по-прежнему пытаются выжить.
07.09.2000. «Предатель»

Муса Ахмадов, чеченец, спас жизни десятков российских милиционеров, предупредив их о готовящемся нападении боевиков. За это ваххабиты попытались его взорвать. Как сложится дальнейшая судьба Мусы, неизвестно: спасенные им милиционеры вернулись домой, и защищать 12-летнего Мусу больше некому.

Муса Ахмадов родился и вырос в высокогорном селении. Когда началась война, родители, боясь бомбежек, которым и сегодня подвергаются горные районы Чечни, отправили ребенка к тетке, в Гудермес. Там, думали они, мальчик будет в безопасности.

А в июле в Аргуне и Гудермесе начались теракты. Сначала аргунский взрыв унес жизни 26 омоновцев из Челябинска, потом по пять-шесть человек стали регулярно погибать на гудермесских блокпостах. В конце июля неизвестный камикадзе за рулем «КамАЗа» направился в расположение отряда московской милиции и части внутренних войск. Пытавшегося помешать ему сержанта чеченского ГИБДД водитель застрелил прямо на дороге. Эту смерть видел Муса, все время издалека наблюдавший за интересной и загадочной жизнью военных. Сообразив, куда едет «КамАЗ», мальчишка со всех ног бросился в отряд московской милиции с криками: «Вас едут убивать!» Военные выставили заслон, приготовились к бою. Появившийся «КамАЗ» был расстрелян после двух предупредительных очередей за 40 метров до въезда на территорию части. Водитель погиб, успев перед смертью привести в действие взрывное устройство. От взрыва погибли двое милиционеров, еще пятеро были ранены. Пострадало и несколько чеченцев, живших неподалеку. Но, если бы не предупреждение Мусы, жертв было бы много больше. – В «КамАЗе» было около тонны тротила, – рассказал командир сводного отряда московской милиции Олег Кудряшов. – Если бы он успел въехать на территорию части и там взорвался, мы не досчитались бы нескольких десятков своих ребят.

За спасение русских Муса заплатил страшную цену. Какой-то мужчина, встретив мальчика недалеко от теткиного дома, дал Мусе симпатичную электронную игрушку, которая взорвалась в его руках через несколько минут. Больше месяца пролежал Муса в гудермесской больнице. Врачи сохранили ему два пальца правой руки, а от контузии он оправится не скоро. До сих пор, рассказывая о том, что произошло с ним месяц назад, он заикается и сильно щурит глаза.

Для милиционеров же Муса стал родным. Они забрали его из больницы и на всеобщем построении вручили мальчишке наградные «командирские» часы с гравировкой: «Мусе за проявленные мужество и отвагу от московской милиции». С этими часами Муса не расставался несколько дней, пока тетка не посоветовала спрятать их «подальше от чужих глаз». Сверстники и соседи считают Мусу предателем, и родственники по-прежнему опасаются за его жизнь, несмотря на то что «предателей дважды не карают» (так было написано в записке, которую на днях получил Муса).

Пока милиционеры были в Гудермесе, Муса был счастлив. Каждый день он приходил к ним, участвовал в построении, ел вместе с военными и иногда ездил на учения. Кормили его с ложки, потому что пользоваться изуродованной рукой Муса пока не может. Когда милиционеры спрашивали его, не хотел бы он поехать в Москву, у Мусы загорались глаза. Торопясь, на плохом русском он отвечал, что, конечно, хочет в Москву, в большой город, хочет такую форму…

– Ребенок не просто спас моих солдат, – говорит Кудряшов. – Он изменил их мировоззрение, они по-другому стали относиться к чеченцам. Мы, конечно, не такие добрые, как кажется Мусе, но он помог нам посмотреть другими глазами на его родину и на людей, которые здесь живут…

Милиционеры с радостью взяли бы Мусу с собой, ведь он стал почти сыном полка, он даже мог бы учиться в суворовском училище, говорят милиционеры, но у Мусы есть родители, и забрать его из Чечни никто не может. И оставаться в Чечне ему тоже невозможно – родные боятся отпускать его даже в школу.

И вот теперь сводный отряд московской милиции уехал из Гудермеса. Муса остался один – среди тех, кто считает его предателем.

Зима 2000 года, начавшаяся в ноябре, для грозненцев была самой тяжелой. Многие не знали, переживут ли ее вообще. Я ездила по городу и с каждым днем понимала все больше, что и этот город, и его обитатели никому не нужны. Официально уже было объявлено, что война закончена, со времени бомбежек прошло чуть меньше года, но люди по-прежнему жили в подвалах, потому что им больше негде было жить. Я познакомилась с мужественной женщиной Петрой Прохаской – чешкой, которая открыла в Грозном детский дом для сирот и помогала старикам, живущим в подвалах, водой и продуктами. Общаясь с ней, хотелось плакать. Я не понимала, почему в моей стране нет таких людей, как Петра. Почему государству нет дела до замерзающих, голодных людей, дома которых оно разбомбило?

Я никогда не забуду Петру. Она прожила в Грозном больше года и спасла много людей. Но вскоре вынуждена была оттуда уехать – российский МИД не выдал ей аккредитацию, а фактически лишил права находиться в Чечне и помогать людям. В нашей стране это стало традицией – подозревать в шпионаже иностранцев, занимающихся благотворительностью.
18.11.2000. Крысы

Безжизненные руины по обе стороны главной улицы Мира. Все как зимой прошлого года, только тогда здесь непрерывно гремели взрывы, а сейчас лишь редкие автоматные очереди нарушают тишину.

В разрушенные дома постепенно возвращается жизнь. Правда, свидетельствует об этом пока только пленка, которой горожане затянули окна, спасаясь от холода: застеклить их почти всем не по карману. Да и зачем, если завтра, может быть, снова война? Люди все еще не верят, что мир возвращается на их землю. Первый вопрос, который они задают приезжим: уйдут ли федералы? Одни спрашивают с надеждой, другие – со страхом. Но те и другие понимают: если федералы уйдут, окна останутся застекленными недолго.

На рынках есть все – от продуктовых наборов, которые Красный Крест передает в Грозный, до полиэтиленовой пленки и одеял (из того же Красного Креста). Покупатели, естественно, обсуждают, кто и как делит гуманитарную помощь. Это здесь самая актуальная проблема. Грозненцы говорят, что живут только благодаря западным правозащитным организациям, которые выделяют растительное масло, муку и крупу – ровно столько, чтобы горожане не умерли с голоду. Еще добрым словом поминают на рынке какую-то Петру: она по городу ездит, ищет по подвалам больных и немощных и подкармливает их.

Разыскать Петру не составило большого труда: почти все грозненцы знают, что иностранка живет в частном доме в центре – рядом с детским домом, который она сама же и создала. Телохранитель с автоматом преграждает дорогу, но Петра машет рукой: «Пропусти». Худенькая, русоволосая, в длинной юбке, очень похожая на чеченских женщин. Только много курит. Петра Прохаска – журналистка, в Грозный она ездила и в прошлую войну, и в эту. И, как многие журналисты, втянулась. Хотя сама Петра не считает себя искательницей приключений:

– Просто после всех этих несчастий, хоть и чужих, невозможно вернуться в нормальную жизнь и забыть об этом. С этим нельзя жить там, в Москве, и все время думать, что здесь кто-то умирает, а ты мог бы ему помочь.

Уже пять месяцев Петра вместе со своим телохранителем Русланом разыскивает больных и одиноких. Их у нее более 700 – стариков, которым она привозит продукты и одежду. Деньги на эту миссию выделяет чешская гуманитарная организация «Человек в беде», а еще католическая Charitas International. Но все представители этих организаций – в Назрани, а Петра в Грозном. Мы с ней долго говорим о предстоящей зиме, и я вижу, как ее мучает сознание невозможности помочь всем; она курит и сбивчиво объясняет:

– Понимаешь, в эту зиму им будет еще хуже, чем в прошлую… Ты знаешь, что было в прошлую? Так сейчас вообще голод будет, все запасы съедены, а летом они ничего не выращивали, потому что всюду мины. А того, что мы даем, все равно на всех не хватает, и кто-то голодает. Тем, кто в подвалах, очень плохо.

В подвале пятиэтажного дома на Трудовой улице шесть жильцов. Я стучу в металлическую дверь, на которой нацарапано «Здесь живут люди», и в дверном проеме появляется старушечье лицо. Она сослепу называет меня Петрой и говорит, что кончилась питьевая вода. Идти за водой некому, потому что все обитатели подвала – старики, а самодельная водокачка – в соседнем микрорайоне.

В подвале душно и темно. Пахнет соляркой: в большой печке-буржуйке потрескивают дрова, дрова сырые, и их обливают соляркой, чтобы разжечь. Иногда привозят уголь. Тогда старики выкраивают из своих пенсий деньги, чтобы запастись топливом на зиму. 70-летний Эмир Джанаралиев живет здесь с женой и сыном. Сыну всего двенадцать, он поздний и единственный. Мальчик постоянно болеет, а у родителей нет денег на лекарства. Каждый раз, рассказывая о сыне, Эмир начинает плакать.

В этом подвале жили боевики, от них остались двухъярусные кровати и деревянные столбики, подпирающие потолок, чтобы не рухнул. Когда боевики ушли, шестеро стариков из подвала соседнего дома перебрались сюда. Здесь теплее. Но от бетонных стен и пола все равно идет холод.

– В прошлую зиму было очень холодно, – вспоминает Эмир. – Все болели. И этой зимой будет так.

Если в микрорайон дадут газ, жильцы этого подвала переберутся в чью-нибудь пустую квартиру. С собой они возьмут буржуйку и будут жить все вместе. Потому что привыкли, потому что вместе не так страшно, когда где-то рядом начинают стрелять, да и теплее вместе. В квартире днем будет светло, а они так устали от темноты. О квартире они мечтают каждый вечер, хотя знают, что эту зиму им, наверное, все же предстоит провести здесь. Все обитатели подвала кашляют. Возможно, это туберкулез. Грозненские власти говорят, что зимой туберкулезников может стать вдвое больше, хотя подсчитать, сколько уже сегодня в чеченской столице больных, невозможно.

– Вот вчера получили «гуманитарку», – рассказывает Полина Нестеровна Тимофеева. – 10 кг муки, 900 г гороха, полкило сахара и пачку мыла. Это на месяц. Это чехи помогают. А за водой пойдем на речку, она тут рядом. Прожить вообще-то можно. Детей вот только жалко.

В подвал входит еще одна женщина. – Что, опять комиссия? Сколько вы будете сюда ходить, музей вам тут, что ли? Лучше бы воды привезли…

Валентина Колногузенко живет одна в подвале соседнего дома. Оставив разбомбленную квартиру, на которую работали 20 лет, всю прошлую зиму они с мужем и дочерью прожили в этом подвале. И мужа и дочь забрали боевики еще в декабре, с тех пор о них ничего не слышно. Но Валентина Ивановна трепетно относится к своему темному и холодному жилищу, потому что оно остается последним связующим звеном между ней и родными людьми:

– Они сюда обязательно вернутся. Их скоро освободят, и они вернутся.

Подвальные жители много говорят о компенсациях за жилье – будут ли их выплачивать, сколько и кому.

– Я бы давно уехала, – говорит Полина Нестеровна, – да куда ж ехать, если даже избушку себе не смогу купить? Я с мужем работала на заводе почти 40 лет, у нас двухкомнатная была в центре. Теперь я одна осталась. Мы в МЧС обращались, а они нам говорят: если с домом престарелых не уедете из города, вас тут всех поубивают. А я не хочу в дом престарелых, у меня своя квартира была.

Полина Нестеровна плачет.

В администрации Ленинского района я надеялась увидеть главу администрации Ибрагима Ясуева.

– Ибрагим теперь глава в Заводском районе, – сообщил мне чеченец-охранник. – Сюда новый назначен. Но тоже наш.

Под «нашим» понимается гантамировский. В администрацию входили какие-то люди, кутавшиеся в старые пальто и плащи, потиравшие озябшие руки, оставались кого-то ждать. Все они, увидев меня, начинали жаловаться, что на улице теплее, чем в домах, и что зимой все умрут от холода.

– У нас уже давно так холодно, – рассказал заместитель главы администрации Муса Алаудинов. —

Отопления нет, света тоже. Люди приспосабливаются как могут: в пятиэтажках взрезают центральное отопление, ставят котлы и подводят тепло. Некоторые прямо в квартиры буржуйки ставят. Пожаров не боятся. Заходишь – стены черные, дышать нечем. А что им скажешь, если холодно?

– А что за здание появилось в центре, у рынка? – поинтересовалась я.

– «Грозэнерго». Чубайс своих в обиду не дает. Это, кстати, единственное отреставрированное здание в городе.

На это нарядное светло-коричневое здание грозненцы не любят смотреть. Оно напоминает им о той жизни, которую у них отняли и которую уже не вернуть. Мимо идет старик в дырявом пальто, под которым видна грязная тельняшка.

– Настроили тут дворцов, фашисты проклятые, – машет кому-то костылем дед и долго ругается.

Самое теплое место в городе – центральный рынок в Ленинском районе. Здесь прямо на улице жарят шашлыки и варят борщ. Здесь всегда много людей. Постоянные покупатели – военные из соседних комендатур и омоновцы с блокпостов. Говорят, здесь часто появляется и известный террорист Магомед Цагараев, именно ему приписывают последние пять убийств военнослужащих на этом рынке. Военные стараются ходить группами, держа руки на автоматах. Женщины у торговых лотков подшучивают над ними:

– Вы, наверное, и во сне с автоматами не расстаетесь?

Ребята хмуро отвечают:

– Вот вернемся домой, там будем спать как люди.

Обедаю вместе с военными из комендатуры Ленинского района, которые готовы рассказать что угодно, лишь бы поговорить: жадно расспрашивают, началась ли война в Израиле, кто прошел на выборах в США, арестовали Гусинского или нет и что вообще делается в мире. Женщина, которая подает на стол, вдруг говорит:

– Этот Израиль у всех на слуху, весь мир считает, сколько там погибло – один, двое, четверо. Тут целый народ вымирает, и никому дела нет. У нас каждый день гибнут втрое больше.

Военные возражают, мол, здесь война бесконечная, уже всем надоела, и вообще сами вы виноваты, что допустили, а там все только начинается, это же интересно. Женщина смотрит недобрым взглядом и уходит к печке.

После шести вечера из города практически невозможно выехать. Блокпосты официально закрывают после 20.00, но все знают: с наступлением сумерек проезд через блокпосты опасен, можно запросто угодить под автоматную очередь. Жизнь в городе замирает.

Поздно вечером в доме у гантамировца Рамзана, где нам посоветовали заночевать, собралось несколько человек. Зажгли керосиновую лампу, растопили печь. У дома напротив, там, где ходят охранники гантамировского квартала, горят газовые факелы. Такие факелы сейчас ставят у многих домов, чтобы освещать территорию. Это придает городу зловещий средневековый вид.

– Город брошен на произвол судьбы, – говорит вдруг Муса Алаудинов. – Администрация Кадырова до сих пор не переехала из Гудермеса. Ждут, когда им условия в Грозном создадут. А город умирает второй раз.

Эти люди были беззаветно преданы Гантамирову, оттесненному Кадыровым. Они теряли власть и не хотели с этим мириться.

Ночью по дому ходили большие крысы, пришлось зажечь керосинку, несмотря на то что хозяин советовал потушить свет: в городе еще много снайперов, а гантамировский квартал давно под прицелом.

– На мышей и крыс тут все жалуются, – сказал наутро Рамзан. – Люди говорят, что к новой войне. Это, конечно, суеверие. Просто дома долго пустыми стояли, много мусора было после бомбежек, вот они и завелись. А кошки в городе – большая редкость. Одних собаки поели, другие ушли, когда бомбежки начались.

К крысам здесь давно привыкли. Даже к жутким историям о том, что крысы ночью отгрызают уши и носы маленьким детям, привыкли. Я пообещала Рамзану, что в следующий раз привезу ему кошку, на что он, засмеявшись, ответил:

– Так она отсюда сбежит!
3.10.2000. Ненависть

Год назад российские войска пересекли чеченскую границу и начали победоносное продвижение вглубь территории республики.

Сегодня генералы заявляют, что свою задачу выполнили: основные силы противника разгромлены, осталось добить небольшие банды. Однако именно сейчас можно с уверенностью констатировать, что война в Чечне проиграна морально: горная часть республики по-прежнему остается черной дырой, где скрываются бандиты, а мирные чеченцы уже вряд ли снова поверят в освободительные цели военных.

Начало второй чеченской кампании протекало на мощном патриотическом запале. Я помню, какие разговоры ходили тогда в армии: генералы повторяли, что в этот раз доведут войну до конца и никто не сможет остановить их; простые солдаты говорили, что «нужно уничтожать бандитов, которые взрывают наши дома»; контрактники уверяли, что в Чечню приехали, чтобы защищать свои семьи и дома от бандитского произвола.

Армия быстро продвигалась вперед. Даже тяжелые бои под Бамутом и Урус-Мартаном не сломили патриотический настрой, а заявления руководителей страны о том, что бандитов нужно «мочить в сортире», вообще вызывали восторг у бойцов. Удалось даже мобилизовать бывших сотрудников чеченских правоохранительных органов, которые под руководством бывшего мэра Грозного Бислана Гантамирова вошли в ополчение, помогавшее федералам освобождать территорию республики.

Перелом наступил где-то в конце зимы, когда практически вся территория республики была занята федеральными войсками, а в тылу началась партизанская война. Гибель подмосковного ОМОНа в пригороде Грозного, разгром омоновцев в Веденском районе, а потом – под Сержень-Юртом показали, что к ней федералы не готовы. Началось списывание потерь и перекладывание вины за потери: армейские генералы обвиняли МВД в халатности, а генералы МВД обвиняли армейцев в отсутствии поддержки. Тогда-то солдаты, с боями прошедшие через всю республику и не понимающие, почему по-прежнему гибнут их сослуживцы, впервые заговорили о том, что эта война, как и прошлая, стала результатом какой-то грязной политической игры. Хасавюртовский мир и нападения на колонны федералов стали обсуждаться больше и чаще, нежели взорванные дома в Буйнакске, Москве и Волгодонске. Это было началом поражения армии в Чечне.

Российская общественность, вслед за западной, все больше внимания стала уделять нарушениям прав человека в Чечне, которые порой носили просто вопиющий характер. Многочисленные свидетельства о массовых зачистках и обстрелах мирных сел, в результате которых погибали невинные, заставили российское руководство искать более приемлемые пути борьбы с террористами. Была создана чеченская милиция, на которую теперь можно было списывать ошибки федералов и нескоординированными действиями которой объясняли невозможность задержания известных полевых командиров. Милицию расформировывали, заново создавали, реформировали, и это вело в ряды противников российской власти в Чечне не только тех, кто мстил за невинно погибших, но и самих милиционеров.

– Раз не доверяют даже милиции, которая бок о бок шла с русскими против ваххабитов, значит, русские не хотят мира, – говорили в Чечне.

Сейчас простые чеченцы убеждены: русским нужна эта война. Все, что происходит сегодня в Чечне, – подрывы, обстрелы федеральных колонн, жестокие убийства военнослужащих, пророссийски настроенных чеченцев и целых семей русских – все это местные объясняют действиями федералов, которые «боятся, что им перестанут платить боевые». Местным, считающим боевиков героями, сражающимися за свободу, уже не объяснишь, для чего были введены войска. Впрочем, об этом уже не помнят и сами федералы, привыкшие к вечной угрозе своей жизни, ненависти со стороны чеченцев и отвечающие им тем же.
31.10.2000. О чем поют солдаты?



Ползет мой «броник», весь в пыли,
И цель близка, вон там, вдали,
Стоит моя бригада.
Еще чуть-чуть, еще рывок,
Запекся кровью мой висок,
И старшина прострелен в бок,
Но мы не дались гадам.

Когда я слушала эту песню в военном лагере в Ханкале, я решила, что поющие ребята, конечно же, испытали все, о чем поется: так надрывно и яростно исполнял ее солдат по прозвищу Жук. Но оказалось, что в серьезных переделках эти ребята еще не успели побывать – они только месяц как приехали в Чечню. А песня написана давно, после расстрела колонны пермского ОМОНа.

Многие песни напоминают «афганские» – те же «басурманские», чуждые названия. Только там – Кандагар, а здесь – Ведено. Грозный тоже воспринимается как чужой город, хотя и поют про него «мой»:



…Прощай, мой Грозный, навсегда,
Я не вернусь уже сюда,
Но и тебя я никогда уж не забуду.

Солдатам, 19-летним мальчикам из российской глубинки, Чечня кажется каким-то зловеще-чужим государством:



Здесь, на этой земле, на могилах не ставят
крестов.
Здесь под рокот винтов «грузом 200» летят пацаны.
Кто в Моздок, кто в Ростов.

Однажды на моих глазах солдат из Веденской комендантской роты, разговаривая с матерью по моему спутниковому телефону, очень убедительно врал:

– Да в Москве я, мама, ну где же еще. Все у меня нормально, питаюсь, служу, скоро домой. Не-е, в Чечню не посылают, да ты не бойся, меня не пошлют, мне командир сказал.

И объяснил:

– С ума же сойдет, если узнает.
Глава 3 Война и месть - See more at: http://www.chechen.org/index.php?newsid=210#sthash.zBhVi5tQ.dpuf

Метки:  

ПРАВДА О КАВКАЗЕ и кавказских нарадах.И как РУССКИЕ защищают свою жизнь,имущество и ЗЕМЛЮ.

Пятница, 01 Марта 2013 г. 17:11 + в цитатник
Чечня рядом Война глазами женщины. Ольга Аленова

Категория: Библиотека | автор: mairbek | 9 June 2009 | Просмотров: 7601

Чечня рядом. Война глазами женщины

- Чечня рядом. Война глазами женщины (Библиотека Коммерсантъ)

Чечня рядом. Война глазами женщины: feed_id: 2942 pattern_id: 317 format: 2 book_author: Ольга Аленова book_name: Чечня рядом. Война глазами женщины - Ольга Аленова




Автор выражает благодарность Павлу Шеремету за неоценимую поддержку, без которой эта книга не была бы написана.


Всем, кто не выжил, посвящается

Предисловие автора

В Ханкале душный вечер, красное солнце садится за горизонт, в облаке мутной желтой пыли навстречу мне, урча и подрагивая мощным телом, движется БТР. На броне нацарапано «Ниссан», а чуть ниже – «черти». Семеро «чертей» в видавших виды камуфляжах улыбаются мне. Их лица черны от копоти. Я даже не вижу улыбок на этих черных лицах, а скорее чувствую их. Гремят взрывы. На горизонте, за Ханкалой, видны кровавые отсветы: который месяц мощным пламенем горят нефтяные скважины, и никто не в силах успокоить растревоженную землю. Медленно, вразвалочку, к железнодорожным составам, где мы живем, идет парень в камуфляже и тихо поет. «Если ты можешь, сделай белой мою тень». Я с трудом вспоминаю, откуда это – из какой-то другой жизни. Теперь я не только чувствую тоску – я ее вижу. Этого контрактника похоронили в прошлую войну. На родине ему поставили памятник. А он выжил. Он ходил к своему памятнику неделю или месяц, точно не помню. А потом пошел в военкомат и подписал контракт. Я думала, он сумасшедший. А он просто не может жить в другой жизни.

Утром на площадке у медсанбата опять загружают «двухсотых». Троих. Темные полиэтиленовые мешки под ярким солнцем. Священник, который работает и спит в морге, выходит, смотрит скорбными глазами, дотрагивается до креста на тельняшке.

На взлетку садится борт, он сейчас полетит «на большую землю». Туда, где люди живут так, будто «двухсотых» не существует. Этот борт ждут давно – на взлетной площадке много людей, и всем им нужно «на большую землю» – кому-то в отпуск, кому-то в госпиталь, кому-то за провизией и водкой. С бортами здесь проблема – можно просидеть в ожидании сутки, а то и двое. Контрактники-дембеля, толкаясь и матерясь, лезут в первый приземляющийся борт. Диспетчер кричит осипшим голосом: – Куда прешь, там «двухсотые» полетят!

Командир экипажа машет рукой: «Пятерых возьму». У вертолета давка. Каждый хочет оказаться в числе счастливчиков. А чуть поодаль на носилках в полиэтилене ждут своей очереди «двухсотые».

В душном раскаленном воздухе вертикально завис боевой МИ-24. Или, по-нашему, «крокодил». Маневры. Над лагерем кружат еще несколько «крокодилов» – значит, начинается какая-то операция.

«Крокодилами» мы стали называть их в Комсомольском. Там эти быстрые машины с тяжелой носовой частью, похожей на пасть аллигатора, вот так же почти вертикально шли в землю, а потом взмывали в воздух и расстреливали боезапасы. Маневрировали, чтобы не угодить под снаряды с земли. Под их снаряды угодило все Комсомольское.

Здесь я, как первобытное существо, познаю жизнь через свои ощущения и инстинкты. Только интуиция выводит из лабиринтов заблуждений, которым неизбежно подвержены журналисты на войне. Пытаться здесь что-то понять – бесполезное занятие. Тот, кто пытается понять, сюда больше не едет. Тем, кто хочет работать, нужно отключить свой мозг. Только сбор и передача информации. Ты – машина в большой мощной системе, которой управляет кто-то невидимый и жестокий. Может быть, поэтому многие газетчики здесь пишут хуже, чем в своих редакциях.

Эта война разрушила все мои представления о справедливом мироустройстве. Очень долго мне не хотелось верить в то, что от ошибок авиации и артиллерии погибают военные и мирные жители, но они погибали. Страшно было думать о том, что тысячи людей прячутся в подвалах, а силы, которые призваны их защищать, их же бомбят. Тысячи стариков и детей, брошенных государством на смерть. Сотни выжили, но и они никому не были нужны.

Тот Грозный, который увидела я в начале 2000 года, остался в душе комком боли, и даже сейчас я не могу спокойно въезжать в этот город, где в каждом доме мне чудится черный покосившийся скелет. Архитектура войны въелась в память навсегда. Полдома с вывернутыми внутренностями: тряпками, ведрами, холодильниками, застывшими в раскуроченном чреве дома, который никак не может умереть. Пустые черные улицы. Липкий страх. Я до сих пор думаю, что, если ад существует, он выглядит именно так. Так думали измученные и озверевшие омоновцы, нацарапавшие на стенах своего блокпоста уже знаменитую фразу: «Добро пожаловать в ад, часть 2». Им отвечали черным мелом другие измученные и озверевшие – те, кто стрелял в них по ночам: «Лучше смерть, чем жизнь в рабстве».

За эту войну я поняла одно: оружие никогда не должно стрелять. Одна пуля, выпущенная ради спасения, запускает механизм разрушения, который невозможно остановить. Российские войска уничтожали террористов в Чечне, а вместе с ними тех, кому некуда было деться из блокированной Чечни. Мы молчали и ждали, когда их всех добьют. Мы, наверное, не знали, что потом зло вернется к нам. Потом будут убиты 130 человек на Дубровке в Москве и 333 – в школе в Беслане. Но это будет потом.

А в Ханкале спецназ отмечает чей-то юбилей. Выпив водки, здоровые парни катаются в пыли, избивая друг друга до полусмерти. Поединки в пыли – это такая традиция. В мире, где прав тот, кто сильнее, надо все время демонстрировать свою силу. По этому принципу живут люди и целые государства. И государства ничем не отличаются от этих спецназовцев, избивающих друг друга в кровь.
Глава 1 Как я поверила Путину

Все началось 20 октября 1999 года. В Дагестане вовсю шла война с отрядами Басаева, вторгшимися из Чечни. Из локальной эта война перерастала в большую кавказскую войну. Тогда все уже знали, что российские войска не остановятся в Дагестане и во второй раз пойдут на Грозный. Но война требовала сил, которых у президента Ельцина уже не было. Война требовала преемника. Или преемник требовал войны. И Ельцин его назначил. Им стал молодой премьер Путин, которого еще никто не знал.

Мне позвонила редактор газеты «Северная Осетия», в которой я тогда работала, и попросила съездить на Моздокский аэродром, куда в тот день должен был прилететь премьер Владимир Путин, чтобы официально – насколько это было возможно – объявить вторую чеченскую войну. Аэродром был закрытым объектом, и попасть на него оказалось невероятно сложно – редакции пришлось задействовать городские власти, чтобы обеспечить мне пропуск. Я страшно волновалась. Это было, пожалуй, самое ответственное задание за прошедший после окончания института год, и я боялась его провалить. Я могла не услышать Путина, могла не успеть расшифровать запись (тогда у меня даже диктофона нормального не было, а номер сдавался очень рано).

Собралась я в считанные минуты. Обычно на мои встречи с чиновниками надевался классический шерстяной костюм, который перешила моя умелица мама из своего старого и который я очень любила. И на этот раз я не нашла ничего более подходящего для президентского брифинга. Такси довезло меня до КПП, а дальше пришлось идти пешком. Несколько километров плохой дороги, ведущей от КПП к базе, покрытой тяжелой, резиновой грязью, стали для меня открытием – до тех пор я не бывала на военных базах и не знала, что там бывает грязно.

Когда я добралась до места, где у костров грелись российские военные журналисты, на меня было жалко смотреть – сломанные каблуки, заляпанные грязью колготки и юбка. Журналисты – кто в бушлатах и камуфлированных штанах, кто в джинсах и теплых куртках – смотрели на меня, как на диковинного зверя. Я и сама ощущала себя не самым лучшим образом.

– На войну пришла? – подошел ко мне здоровый мужик в заляпанных грязью джинсах и толстом свитере.

– Пришла на пресс-конференцию Путина, – пролепетала я.

– А-а, – протянул мужик. – Тогда понятно.

Надо мной подшучивали. Не то чтобы зло, но меня задевало. А Путин все не прилетал. И я решила вернуться в город, чтобы переодеться. Я страшно боялась опоздать, но чувствовать себя глупой куклой в этой дружной мужской компании было невыносимо. Мне бросили вызов, и я его приняла.

Я успела. Я вернулась на аэродром в джинсах и кроссовках, уже другим человеком. Отныне это стало моей повседневной одеждой.

Путин прилетел, когда его уже отчаялись ждать. Поздно вечером, когда мы, замерзшие, сидели у костров, прибежал какой-то военный и крикнул:

– Быстро выставляйте камеры, через пять минут он будет здесь!

Я не помню, о чем говорил Путин. Он говорил что-то такое, чему я сразу поверила, что пора защитить свой народ от угроз и вылазок бандитов. Что пора стать сильнее. Что нельзя терять Кавказ, за который Россия отдала так много жизней.

Я почувствовала: он поможет моему городу, моей республике, он поможет всей стране стать сильной и свободной. Я была совсем глупой маленькой девочкой, которая верила в добрых волшебников. В тот день на Моздокском аэродроме будущий президент начал свою войну. А я – свою.

Несколько месяцев после этого я ездила в приграничные районы Чечни, куда были введены войска. Слушала истории немногочисленных казаков в казачьих станицах Шелковской, Ищерской, Стодеревской – это были леденящие душу истории о расправах над русскими в этих селах. Ходила на могилы тех, кто не дожил до этого дня. Смотрела в испуганные лица русских старух, которые просили забрать их с собой, «в Россию». Я понимала, что все правильно – войска идут в Чечню, чтобы спасать этих людей.
* * *

На военную базу в Моздоке стекались новости, как официальные, в виде информационных сводок Минобороны, так и неофициальные – те, которые приносили «счастливчики», побывавшие в Чечне. Съемочные группы официальных телеканалов периодически покидали аэродром на военных вертолетах, чтобы увидеть и отснять армию, продвигавшуюся к Терскому хребту. Остальные отчаянно им завидовали, заискивали перед пресс-службой и пили водку с полковниками, контролирующими журналистов. Мне, не пьющей водку и не ругающейся матом, не было места в пресс-службе. А слушать рассказы телевизионщиков, вернувшихся с передовой, порой было просто невыносимо.

К ноябрю на базе не осталось ни одной съемочной группы, которую я не просила бы взять меня с собой в Чечню.

– Я буду носить штатив, только возьмите, – упрашивала я.

Мне отвечали, что взяли бы, но пресс-служба будет против, а портить отношения с ней нельзя. Возглавлявший тогда пресс-службу полковник Фирсов из Минобороны, кажется, поставил себе цель – ни за что не выпустить меня с территории военной базы. То ли его не устраивал мой статус стрингера, то ли просто то, что я женщина.

Помогли ребята с телевидения Северо-Кавказского военного округа – корреспондент Слава Алимичев и оператор Дима Олиференко. Видя, что я каждый день бьюсь лбом о стену, Слава как-то сказал:

– Завтра приходи на базу пораньше, борт идет на Терский хребет. Мы тоже летим. Попробуешь с нами.

в шесть утра я была на аэродроме. Полковника Фирсова здесь не было, и это был хороший знак. Зато были человек десять журналистов центральных телеканалов, и это было явно не в мою пользу: вертолет МИ-8 может взять на борт от силы 20 пассажиров, а учитывая, что с нами летели еще военные, мои шансы улететь сокращались. Пресс-секретарь командующего Западной группой войск Натиф Гаджиметов, запрыгивая в вертолет, сказал:

– Тебя не возьму. Там холодно, грязно и спать негде, а летим с ночевкой.

– Ну, солдаты где-то же спят! – в отчаянии сказала я.

Гаджиметов только усмехнулся:

– Места на борту все равно нет.

– Да у нее выдержки побольше, чем у тебя, – вступились Слава с Димой. – А место ей найдем.

И я полетела – да здравствует журналистская солидарность!

В тот первый мой вылет мы оказались на позициях Западной группы войск на Терском хребте поздно вечером. Оказалось, что это уже не совсем передовая, потому что войска ушли дальше, заняв Ачхой-Мартан и застряв под ожесточенно сопротивляющимся Бамутом, но ставка командования располагалась здесь, на хребте, и генерал Шаманов в этот день был здесь же.

– Сегодня спать, а завтра провезем вас по позициям, покажем, как они тут от нас оборонялись, – сказал Гаджиметов.

Нас устроили в огромной палатке, где уже жили человек десять солдат. Посреди палатки стояла буржуйка, в нее подкладывали дров и поливали их соляркой – горело хорошо, но дышать было просто невыносимо. Вместо кроватей был большой и длинный, сколоченный из досок, топчан, и на нем предстояло разместиться и хозяевам палатки, и гостям. Я растерялась, только сейчас поняв, что имел в виду Гаджиметов, говоря о том, что спать негде. Друзья меня успокоили.

– Ляжешь между мной и Димкой, – сказал Славка, – в обиду не дадим.

Не то чтобы я боялась кого-то в этой палатке. Просто до сих пор подобная ситуация показалась бы мне абсурдной.

Еще более абсурдным показалось бы приглашение генерала Шаманова, полученное мной, никому не известным стрингером, в то т же вечер. Дело в том, что интервью с командующим группой войск «Запад» добивались все прилетевшие со мной телевизионщики. Но генерал – видимо, в силу природной скромности – сказал, что не готов к общению с телевидением и согласен встретиться только с газетчиками. Из газетчиков была только я, и Натиф Гаджиметов, весело ругаясь и называя меня хитрюгой, повел к генералу.

Это был мой первый эксклюзив.
20.11.1999. Владимир Шаманов

Генерал ужинал в своем кунге. Этот кунг отличался от остальных – две комнаты, ковер на полу и хорошо сервированный стол.

– Ребенок, – сказал Шаманов удивленно. – Тебя кто сюда пустил?

– Вот, Владимир Анатольевич, это и есть единственный товарищ из газеты, – улыбнулся Натиф.

Я, страшно робея и сразу забыв все придуманные впопыхах вопросы, включила диктофон. Чтобы собраться с мыслями, спросила первое, что пришло в голову: почему генерал так популярен в войсках? На позициях его называли «батей», офицеры его боялись, но знали, что своих он никогда не сдаст, и поэтому уважали.

– Я не «ястреб» и не мессия. Я – простой русский генерал, и мне приятно, когда на позициях меня узнают солдаты, – сказал Шаманов. – Не убегают, не прячутся, а улыбаются. Это высшая награда. А почему это происходит, я никогда не задумывался. Наверное, жизнь выработала во мне что-то, что близко моим солдатам. Ведь я сам из крестьянской семьи, нас было шестеро детей, и жизнь познал очень рано.

Сама того не понимая, первым же вопросом я расположила генерала к себе. Обычно отвечающий отрывисто и резко, сейчас он расслабился и говорил, как будто забыв о диктофоне.

– Что вы думаете о нынешней чеченской кампании?

– Это не совсем обычная война. Мы воюем на своей территории с группами бандитов. А потому порой применяются неклассические приемы освобождения территории от противника. Упор делается на переговоры с мирным населением. Действенность этой тактики налицо: без потерь освобождены Гудермес, Ачхой-Мартан и многие другие селения. Например, Ачхой-Мартан осаждали около недели. Потом старейшины сами выгнали часть ваххабитов, а оставшиеся сдались. По просьбе старейшин мы не стали проводить в Ачхой-Мартане зачистку. Не стали изымать и оружие. Переписали его номера, проверим по учетам, а потом сформируем из местных жителей дружины, которые будут охранять село. К сожалению, договориться об освобождении Бамута не удалось. Там идут тяжелые бои. Но, думаю, ситуация и там будет решена в ближайшие дни.

Вообще, люди устали от войны и готовы с нами сотрудничать. А наша задача – минимизировать потери, как среди личного состава, так и среди населения. Но боевики по-прежнему проводят провокации, ведут минометный огонь с окраин населенных пунктов. Не хочу раскрывать военных секретов, но в ближайшее время будет применено несколько нестандартных приемов, которые создадут серьезные проблемы нашему противнику.

– Правда ли, что на освобожденных территориях начинается настоящая партизанская война?

– Любая партизанская война в классическом понимании обречена на поражение, если не будет поддержки населения. Если мы реализуем концепцию военных комендатур, через которые будут проходить все финансовые потоки, плюс к этому создадим правовую базу в системе МВД, прокуратуры и любое правонарушение будет наказываться – вот тогда массового сопротивления не будет и люди нас поддержат. Конечно, поиск взаимопонимания – процесс долгий, но мы готовы подождать.

– В одном из интервью вы сказали: «Если остановят войска, я сниму погоны». Это своего рода ультиматум, имеет ли боевой генерал право его ставить?

– Если нас остановят, получится такая ситуация: подчиненные, выполняя мои приказы, меня не предавали, а я их предаю. Я просто не вправе буду оставаться в рядах Вооруженных Сил.

– То есть у вас нет уверенности в том, что война будет доведена до логического конца?

– У меня есть уверенность в победе. Стопроцентная. А насчет логического завершения – это вопрос открытый. Потому что мы живем в уникальном государстве, где события могут развернуться в противоположном направлении по воле одного человека. Но очень хотелось бы, чтобы начатое дали завершить.

Генерал Шаманов отражал тогда настроения Генштаба и своего непосредственного начальника Анатолия Квашнина. Именно Квашнин настаивал на «войне до победного конца». Генералы, воюющие в Чечне, один за другим намекали на то, что снимут погоны, если войска будут выведены. Все эти генералы были преданы лично Квашнину и уже пережили позор Хасавюрта в 1996 году. Квашнин был настолько мощной политической фигурой, что его генералы могли позволить себе такие высказывания.

Они шли, сминая чеченское сопротивление, по городам и селам, а за ними оставались сожженные дома, кровь и смерть. Рассказы о мирной сдаче городов были не больше чем политическим ходом. Я действительно видела, как сдавали Ачхой-Мартан чеченские старейшины – они вышли к Шаманову с просьбой не разрушать село и обещанием, что не станут стрелять по военным. И вывесили над селом российский флаг. Но спустя несколько дней кто-то выстрелил, и начались жестокие зачистки. Бамут, который армия Шаманова брала несколько недель, пал – когда там не осталось ни одного целого дома и ни одной живой души.

Все это я узнала уже потом, спустя год, когда история с подчиненным Шаманова полковником Будановым развязала языки всем и чеченцы заговорили о «кровавом генерале», который сжигал их села.

Моя следующая – и последняя на этой войне – встреча с Шамановым состоялась в Аргунском ущелье, в предгорном селе Дуба-Юрт. Армейские подразделения только что взяли горное Лаха-Варанды, а боевики отошли за Волчьи ворота. Наступление остановилось – ударили морозы, горные дороги обледенели, а те отряды, с которыми воевала целая армия, били оттуда, откуда не ждут, и растворялись в горах. Они заходили в села, отогревались там и уходили снова. И помешать этому никто не мог, потому что они были на своей земле, а русская армия их землю топтала сапогами и разрушала их дома. Партизанская война началась именно тогда, после жестоких и кровопролитных боев, оставивших сотни вдов и сирот. Эта война не закончена до сих пор…

Но тогда, в конце 1999 года, я ЕЩЕ не могла об этом знать. Тогда я видела только одну сторону медали – воюющую армию, которая увязала в грязи и крови, вертолеты, увозящие в Моздок «груз 200», и остервенение офицеров, теряющих бойцов.
* * *

В расположение Западной группы войск мы ехали на БТР, без представителей пресс-служб – к тому времени я уже обросла связями, и иногда удавалось выбраться на позиции, где шла настоящая война. Сидели на броне. Я просилась внутрь, но офицер сказал:

– Внутри тепло, но если нарвемся на мину, будет из тебя жареная картошка.

Мы уже в предгорьях Аргунского ущелья, на улице минус десять, кроме нашего БТР и военного «уазика», на дороге ни души. Кроме того, что страшно, еще и холодно – так, что не могу пошевелить губами. На меня набросили два бушлата, но это уже не помогает. Морозный ветер бьет в лицо, глаза слезятся, слезы сразу же замерзают. Почти два часа на броне от Ачхой-Мартана до опустевшего селения Дуба-Юрт, где стоит штаб группировки, – наверное, самые тяжелые для меня на этой войне.

Ночуем в офицерском кунге, я сплю на каком-то металлическом ящике, фотокоры-стрингеры – прямо на полу, на бушлатах. Один из них, Юра Козырев, утром уходит вместе с разведчиками в Пионерское. Село еще не занято войсками. Я, ожидая интервью с Шамановым, остаюсь в Дуба-Юрте, но командующий занят. Мы пытаемся проехать следом за Юрой, но в Пионерском начинается бой. Доезжаем на «уазике» до Лаха-Варандов, и нас разворачивают назад. На моих глазах отряд огнеметчиков в белых маскхалатах отправляется в Пионерское. Это в километре от того места, где мы стоим, и здесь хорошо слышна стрельба.

– Сразу открывайте залповый огонь, – дает последние инструкции командир. – Потом занимайте позиции. Возвращаюсь в Дуба-Юрт.

– Обстановка сложная, – говорит Шаманов таким тоном, что я понимаю – ему проще было бы ругаться матом. – Продвигаться вперед войска пока не могут. Очаги сопротивления бандитов сузились, и это четко обозначилось в Грозном и на горной местности. Горы мешают нашим маневрам: есть непроходимые места, а расщелины и пещеры служат хорошим укрытием для бандитов. Действия авиации и артиллерии здесь не очень результативны. Плюс ко всему сложные погодные условия. Неделями стоят туманы, морозы. На днях одно из подразделений проводило разведку в районе Волчьих ворот. Ребята начали подъем на высоту 800 метров над уровнем моря. Там – обледенелые склоны, видимость – метров на сто, не больше. Поэтому сегодня главная задача Западной группировки – не допустить прорыва боевиков из Грозного и их отхода в горы, а также прорыва из Аргунского ущелья.

Грозный блокирован, так говорит Шаманов. Три группировки войск пытаются удержать периметр чеченской столицы. Но небритые офицеры в неофициальных беседах говорят о другом – о том, что в этой республике нельзя вести позиционную войну. Воюющие чеченцы растворяются в этих горах, точно духи.

– Крыша едет, в каждом видишь «духа», – говорит Сашка Горлов из медчасти. – Пацана видишь, думаешь, что он сейчас тебе в спину гранату кинет. Бабу видишь – думаешь, сейчас побежит и наведет на тебя «духов». А когда «двухсотых» грузим в борты, думаешь, что завтра твоя очередь.

Сашка пьет медицинский спирт. Я отогреваю онемевшие пальцы у буржуйки.

– Знаешь, что самое страшное? – спрашивает Сашка. – Чем больше мы в них стреляем, тем больше они нас ненавидят. Это никогда не закончится. Столько убитых. Ты даже не представляешь, сколько у нас убитых.

Я спрашиваю Шаманова, почему боевики сопротивляются – так, будто жить не хотят.

– Это как в спорте, – отвечает генерал. – Если в начале турнира можно расслабиться, поберечь силы, то сейчас, в момент решающих схваток, необходимо собрать волю в кулак, все силы. И они это понимают. Причем это не просто бандиты, а люди, привыкшие выполнять приказы и получать за это деньги. Известно, что за события в Шали и Аргуне боевики получили огромные суммы. Но сейчас их боевой дух на исходе.

Про боевой дух генерал преувеличивает. В те дни боевой дух в чеченских отрядах был выше, чем когда-либо. Именно поэтому западная группировка теряла людей. Я спрашиваю Шаманова о потерях. Он морщится.

– Потери действительно большие?

– Потери есть… Сказывается и подготовка наших младших офицеров, недополучивших теории в военных учебных заведениях и практики в ходе боевой подготовки, которая в последние годы практически отсутствовала. Все это мы пытаемся компенсировать ударами авиации и артиллерии, но погода не всегда на нашей стороне. Да и степень остервенения боевиков часто так велика, что при столкновении с ними наши 19-летние парни просто не выдерживают.

И я снова спрашиваю Шаманова о возможности переговоров.

– Да я на сто процентов за! – злится генерал. – Пусть только покажут, как это сделать. Если боевики сдадут оружие, выдадут тех, кто повинен в тысячах смертей, – мы готовы к мирному решению проблемы. Но все реально понимают: если мы сейчас не завершим начатое, мы потеряем Россию.

Так рассуждали тогда все офицеры и даже солдаты. Они хотели завершить начатое. Но прошло чуть больше года, и Кремль рассудил иначе, отдав Чечню в руки чеченцев и согласившись на постепенный вывод войск. И вся эта партия войны бессильно сжимала кулаки, матерясь и называя руководство страны «предателями, устроившими второй Хасавюрт». Эти люди считали, они потеряли Чечню, потому что им не дали завершить их войну, а вовсе не потому, что очень жестоко ее усмиряли, а она не хотела покоряться.

Генерал Шаманов ушел из Чечни через полгода. Он стал губернатором Ульяновской области – так Кремль отблагодарил одного из самых верных своих генералов, привыкших выполнять приказы, не обсуждая.
07.12.1999. «Сопротивление бессмысленно»

Российские военные неоднократно заявляли, что Грозный штурмовать никто не будет.

– Нам не нужны лишние жертвы, – говорили они. – Армия выдавит боевиков из города, а мы подождем. Нам торопиться некуда.

И все-таки оказалось невтерпеж.

И вот федералы активизировались. Для начала на востоке был взят Гудермес. Затем на западе после полуторамесячного топтания за несколько дней была сломлена оборона чеченцев по линии Бамут – Асиновская – Серноводск. Север республики был занят уже давно. Таким образом, Грозный блокировали с севера и запада. С востока его еще прикрывал Аргун, до которого немногим больше 10 км. Вся территория южнее Грозного, несмотря на бомбежки и артобстрелы, находится под полным контролем боевиков. Но в горную часть федералы пока не пойдут, ограничившись, по словам первого заместителя начальника Генштаба Валерия Манилова, взятием двух городов на подступах к столице – Урус-Мартана и Шали.

Первым в самом конце минувшей недели пал Аргун. Говорят, его защищала группировка известного полевого командира Руслана Гелаева, который до этого не смог удержать Гудермес. Как утверждают генералы, более половины аргунских боевиков уже уничтожено. Что с самим городом, они не говорят, как и о российских потерях. Бои продолжались еще вчера вечером. Впрочем, федералы называют их просто зачистками, «которые проводят два полка внутренних войск».

По словам военных, это делается так: «Выдвигается группа из пяти-семи человек и в случае обнаружения очага сопротивления отступает, не ввязываясь в бой. После этого по бандитам бьет авиация и артиллерия». Самое интересное в этих сообщениях – утверждение о том, что местное население к армии лояльно.

Блокада Грозного с востока – вопрос решенный. Чего нельзя сказать о ситуации на юге – в Шали и в главном центре чеченских ваххабитов и похитителей людей Урус-Мартане. В последнем засело до 5000 боевиков и наемников-иностранцев, которые поклялись удерживать город всю зиму.

Однако федералы постараются взять оба города до конца этой недели, поскольку уже определен срок штурма Грозного. Это 11 декабря. Именно эта дата указана в листовках, которые самолеты и вертолеты разбрасывают над Грозным.

В них говорится, что российские войска завершают блокаду, а потому жителям во избежание жертв предлагается до этой даты покинуть Грозный. Беженцев пропустят через коридор в станице Первомайская и разместят в палаточном городке в селе Знаменское. Листовка гарантирует беженцам все конституционные права и обещает возвращение домой, когда город будет освобожден. Правда, к тому времени от домов вряд ли что останется. Но об этом умалчивается, зато провозглашается основная задача российских войск: «Сохранение жизни и обеспечение безопасности мирного населения». А пока, говорится в листовке, «вы окружены. Все дороги из Грозного блокированы. Дальнейшее сопротивление бессмысленно». Дальше еще страшнее: «Лица, оставшиеся в городе, будут считаться террористами и бандитами, и их будут уничтожать артиллерия и авиация».
Глава 2 Победоносное поражение

Весь 2000 год был для меня сложным, напряженным и интересным. Я узнавала войну изнутри. Я училась выживать в сложных ситуациях, училась справляться с собой.

Часто, просыпаясь на рассвете, чтобы лететь с военными в какой-то район Чечни, я не понимала, куда еду и зачем. Хотелось снова лечь в постель, завернуться в одеяло с головой и забыть обо всех полетах и заданиях. Я одевалась и брела к автобусу, идущему на аэродром, ненавидя себя за то, что не могу не идти. Через пару часов ненависть к себе сменялась гордостью – я справилась с ленью и страхом, я победила.

Хуже всего было в вертолетах. Я страдаю аэроболезнью, в детстве меня даже в машине укачивало. Когда я впервые зашла в вертолет – это был МИ-8, – я еще не знала о том, что будет так плохо. Через 40 минут полета меня выносили чуть ли не на руках коллеги с ростовского военного телевидения. Летать надо было каждый день. Приземляется вертолет, я выползаю на травку и лежу, а коллеги работают. А о боевых МИ-24, которые маневрировали над опасными участками так, что сердце было в ногах, а ноги – ватными, я вообще не говорю. Коллеги, всю дорогу разливающие водку по стаканчикам, потешались надо мной, а я им страшно завидовала. Они ведь потом могли работать!

Так продолжалось месяца три. Потом что-то произошло, и я привыкла. Я справилась и с этим. Это была победа, это был перелом. Я наконец смогла нормально работать и даже в вертолетах умудрялась брать коротенькие интервью.

К концу января 2000 года я наконец попала в Грозный.

Помог случай. На Моздокском аэродроме я познакомилась с помилованным Ельциным Бисланом Гантамировым, вышедшим из Лефортово и возглавившим чеченское ополчение.

Гантамиров много смеется и убедительно отвечает на вопросы. Приставленный к нему на всякий случай полковник фсб запрещает ему брать с собой журналистов, кроме съемочной группы НТВ, – полковник просто не хочет брать с собой меня, но Гантамиров, обезоруживающе улыбаясь, говорит: – Нет, ее возьмем.

Мы добираемся до Грозного на машинах, ночуем в Урус-Мартане в доме одного из ополченцев и доезжаем до Старой Сунжи.

Сразу за Старой Сунжей начинается 6-й микрорайон Грозного. Точнее, то, что от него осталось, – развалины девяти– и пятиэтажных домов, груды кирпичей и бетонных блоков. В этом микрорайоне одно из подразделений Гантамирова должно водрузить первый российский флаг в чеченской столице. Мы идем с ополченцами. К уцелевшей девятиэтажке продвигаемся перебежками: где-то рядом работает снайпер. Разрушенные этажи, разбитая лестница, зияющая провалами, через которые мы перескакиваем, поднимаясь наверх. Занесенная снегом крыша. Быстро и ловко ополченцы устанавливают флаг.

Еще несколько домов – и начинается так называемая передовая.

Похоже, что артиллеристов и снайперских пуль не боятся только местные жители. Я не верю своим глазам, когда на балкон полуразрушенного дома выходит старик в заячьей шапке, завернутый в розовое в клетку одеяло. Он смотрит куда-то в небо и щурится. А я смотрю на него и не могу поднять фотоаппарат. Потом, много позже, в Москве, в Третьяковке – глядя на «Апофеоз войны» Верещагина, я подумаю, что на самом деле апофеоз войны – не эта груда черепов, а тот старик в заячьей шапке.

А Гантамиров полон оптимизма и задора – ему обещали президентство, и он чувствует в себе силы решать судьбу республики. Я слушаю его и думаю о старике в заячьей шапке. Со мной происходит что-то страшное. Наверное, такие чувства испытывает человек, совершивший в состоянии аффекта убийство и вдруг начинающий понимать, что же он наделал.
25.01.2000. Бислан Гантамиров

– Вы лично командуете боями. Не страшно ли вам, в общем-то гражданскому человеку, брать на себя ответственность за исход операции, за судьбы людей?

– Я взял в руки оружие в 1993 году, когда дудаевская гвардия расстреляла городское собрание. Год мы воевали самостоятельно, потом к нам на помощь пришли федералы. Затем Автурханов создал Временный совет, и я стал командующим объединенными силами оппозиции. Два раза мы штурмовали Грозный, так что все это мне уже знакомо. Фактически военная и политическая тропы сошлись в одну дорогу, и я шел по ней до тех пор, пока не оказался в Лефортовской тюрьме.

– Чем было продиктовано ваше освобождение?

– Необходимостью или, если хотите, безальтернативностью. Нужно было кого-то противопоставить тем, кто правил бал в Чечне.

– Ради чего вы воюете?

– Я считаю себя истинным чеченцем и хочу, чтобы мой народ жил спокойно. Не хочу, чтобы чеченцев отождествляли с бандитами, чтобы в любом крупном преступлении видели «чеченский след». Чеченский народ – самый несчастный, самый гордый и униженный. Но мы всегда смотрели на Россию – не на Турцию, не на Эмираты. Мы говорим по-русски, это второй наш язык. И мы всегда будем жить с Россией.

– Думают ли так все чеченцы? Ведь полевые командиры все же пользуются поддержкой населения…

– Это не так. Полевые командиры рассчитывают не на тейповые или родовые отношения, а только на финансовую поддержку извне. У них нет корней. Все они, кроме Масхадова, – представители других народов. Басаев и Радуев – из Дагестана, Гелаев – из Ингушетии, даже Дудаев происходил из татов. В Чечне всем им делать нечего.

– А какова все-таки роль чеченской милиции в освобождении республики?

– Конкретный пример. Мы вошли в Грозный со стороны Старопромысловского района и Старой Сунжи. Мои ребята, скажу вам с гордостью, жизни не жалеют и воюют лучше, чем федералы. Потому что мы – на своей земле, где знаем каждую улицу, каждый дом. Именно наши ребята идут впереди, а федералы – следом. Скажу так: ни мы без федералов город не освободим, ни они без нас. Главное, чтобы сзади не палили по нам, путая нас с боевиками. Результаты сегодня неплохие: 6-й микрорайон – наш, сегодня-завтра займемся 3-м и 4-м микрорайонами. Скоро весь город будет за нами.

В начале февраля Грозный наконец заняли федеральные войска. 8 февраля с Моздокского аэродрома туда отправлялась колонна МЧС с полевой кухней – первая «мирная» колонна за полгода войны. Я напросилась в кабину к водителю-эмчеэсовцу, сказав, что все необходимые документы у меня есть. На самом деле у меня не было ничего, кроме паспорта. Я была стрингером, или, на языке военных, никем. Аккредитации, которую военный пресс-центр выдавал официальным СМИ, у меня за полгода так и не появилось. Пришлось стащить в пресс-центре пустой аккредитационный листок и просто вписать туда свою фамилию. Печати на бланке не было, подписи начальника пресс-службы тоже, но я надеялась, что на постах этих тонкостей не заметят. И оказалась права. Пока мы ехали, меня дважды выводили из машины на блокпостах и изучали мою бумажку, но в конце концов разрешали ехать дальше.
11.02.2000. Грозный еще живой

Ранним утром 8 февраля на площади Минутка было необыкновенно тихо. Ни одной живой души среди завалов, разрушенных догорающих домов и искореженных киосков. Картину оживляют только собаки. Они стоят, низко наклонив головы к трупам.

Трупов на улицах немного. Это в основном пожилые женщины, попавшие под обстрел или придавленные бетонными плитами. Массовые захоронения – в подвалах, куда, по словам спасателей, пока нельзя пройти: входы заминированы.

Примерно через полчаса на Минутку въезжают БТР с солдатами внутренних войск. Вчера армейские подразделения оставили этот район, теперь его будут зачищать бойцы внутренних войск.

– В городе неспокойно, – говорит командир роты ВВ, – по подвалам и чердакам прячутся снайперы. Боевики днем маскируются под мирных жителей, а по ночам берутся за оружие.

Офицер рассказывает, что среди снайперов немало русских женщин. С одной из них, Мариной из Челябинска, солдаты-связисты изредка переговариваются по рации.

– Но недавно в город перебросили нашу спецгруппу снайперов, – продолжает офицер. – В ней также есть женщины. Так что теперь и наши снайперши здесь работают.

Рядом с Минуткой здание комендатуры Октябрьского района. Сюда бойцы МЧС доставили походную кухню, продукты и медикаменты.

К комендатуре подходят люди. В основном старики и дети. Они несколько дней назад вылезли из подвалов, где провели чуть ли не по месяцу.

13-летний Дима потерял родителей – они подорвались на мине. Эмчеэсовцы собираются отвезти его в лагерь для беженцев в Толстой-Юрт, который будет развернут на днях. Но в основном люди, пережившие здесь войну и голод, из города уходить не хотят.

– Нас нигде не ждут, – говорят грозненцы. – Может быть, здесь развернут какой-нибудь лагерь, где мы смогли бы жить, пока город восстановят.

70-летняя Анна Серафимовна пришла в комендатуру, чтобы поделиться своим горем и услышать обнадеживающие слова.

– Два месяца назад в подвал ворвались вооруженные чеченцы и араб. Сказали, что мы шпионим на русских. Меня и двух моих внучек забрали, посадили в машину. Отвезли в Черноречье. Там меня избили и бросили. Внучек увезли. Почти неделю я добиралась домой. Меня ранило в плечо осколком бомбы. Какие-то люди перевязали меня простыней. Потом я заблудилась, в родном городе не могла понять, куда нужно идти.

Дня через два нашла свой дом. Вместе с другими снова пряталась в подвале. Иногда кто-то выбирался, ходил по квартирам собирал остатки еды. Несколько раз мужчины забивали бродячих собак, на костре готовили пищу. Так и выжили.

Анна Серафимовна надеется, что новая власть поможет ей вернуть внучек. Военные ей ничего не обещают.

На Минутке размещаются вэвэшники: оборудуют посты, ищут подходящее для штаба помещение. Но поиски тщетны: в районе ничего не уцелело. Впрочем, опасны и развалины – на днях здесь стеной придавило нескольких солдат. Поэтому сейчас военные подрывают то, что осталось после бомбежек и артобстрелов. Два полуразрушенных ветхих дома, в которые саперы положили взрывчатку, рухнули на моих глазах.

В завалах спецгруппы МЧС находят трупы солдат.

– За две недели мы извлекли 11 тел, – рассказывает командир сводного отряда МЧС полковник Владимир Денисов. – Один омоновец, проверяя гараж в частном доме, упал в 35-метровую шахту, предназначенную, видимо, для хранения нефти. Его извлекали по частям… Много трупов и у торгового центра на Минутке. Видимо, здесь расстреливали пленных.

Сводный отряд – не ритуальная команда, он предназначен для обезвреживания мин, фугасов и уничтожения цистерн с химическими веществами. В поселке Алханчурский, где находился цех по очистке промстоков, отряд обнаружил и обезвредил 13 заминированных контейнеров с хлором.

Но, по словам полковника Денисова, в городе еще около 60 таких емкостей, и они представляют серьезную опасность до тех пор, пока здесь еще есть боевики.

Пока в Октябрьском районе разворачивали походную кухню и готовили обед для местных жителей, отряд МЧС отправился в Старопромысловский район, где будет действовать второй пункт жизнеобеспечения. Мы едем через Ленинский район, разрушенный еще сильнее, чем Октябрьский. Некогда красивая площадь перед Домом правительства завалена мусором. Сам дом покрыт копотью, а в стенах – пробоины от снарядов.

Люди появляются, когда мы въезжаем в Старопромысловский район. Здесь даже действует маленький рынок, где продают газировку, фрукты и пачки чая. Этот район застроен частными домами, война их почти не затронула.

Комендант района говорит, что ежедневно сюда возвращаются 500–600 человек. Сегодня в Старых Промыслах проживают уже около 3,5 тыс. человек. Активные боевые действия здесь прекратились несколько дней назад, и люди уже начинают привыкать к тишине. По ночам, правда, недалеко от комендатуры работает одинокий снайпер, но вычислить его – дело времени, считает комендант.

Прибывший к вечеру того же дня в Старые Промыслы замминистра по чрезвычайным ситуациям Валерий Востротин сказал:

– Главное сейчас – накормить и напоить людей. Предотвратить возможные вспышки инфекционных заболеваний. В ближайшие дни будем ставить станции по очистке речной воды. А уже сейчас создаем команды из местных жителей по сбору и захоронению трупов.

Правительственная делегация, приехавшая одновременно с нами в Старые Промыслы, решала проблемы жизнеобеспечения населения. Однако на мой вопрос о восстановлении города расстроенный чем-то Николай Кошман в сердцах бросил:

– Да отстаньте вы со своим городом, тут – другие проблемы!

И ушел, закрываемый мощными спинами телохранителей.

Под «другими проблемами» Кошман подразумевал жалобы местных жителей на бесчинства солдат, которые забирают мужчин-чеченцев в фильтрационные пункты. Откуда многие не возвращаются. Жалуются грозненцы и на то, что солдаты уносят из домов ценные вещи. Со всем этим Кошман обещал разобраться.

Вечером, когда я вернулась в Октябрьский район, у здания комендатуры собралась толпа. Повар раскладывал по котелкам и кастрюлям рисовую кашу с мясом.

– Вы не поверите, но мы впервые за долгие месяцы едим человеческую пищу, – сказала 40-летняя Светлана Новикова.

Работы у эмчеэсовцев еще много. Несколько сотен больных стариков остались в подвалах, откуда не могут выйти. Например, в подвале Дома инвалидов по улице 8-го Марта находится около 30 слепых стариков, но подъезд заминирован. Завтра туда должны выслать саперов.

Мертвый город постепенно оживает. Пережившие войну люди еще не верят в свое спасение и спрашивают у военных, не уйдут ли они. А один старик, ветеран войны, вышедший из подвала, узнав о том, что город освобожден, засмеялся и умер.

К февралю часть журналистов переехала на военную базу в ханкалу. Но туда брали только тех, кто получил аккредитацию помощника президента сергея ястржембского. Меня, как стрингера, ждали проблемы, потому что ни одна московская редакция не стала бы рисковать, давая мне аккредитацию и тем самым беря на себя ответственность за мою жизнь. До сих пор никто такой ответственности не нес.

Я позвонила в «Коммерсантъ» и попросила о помощи.

– Оля, мы что-нибудь придумаем, приезжай, – ответил Дима Ждакаев, начальник отдела корреспондентской сети. И я засобиралась в Москву. Улетала военным бортом из Моздока – тем же самолетом летели спецназовцы и военные врачи. И еще один священник из маленького храма на Солянке. С ним мы проговорили всю дорогу.

У меня в жизни бывают случаи, когда в самые тяжелые периоды встречается какой-то человек, после общения с которым становится легче и про которого ты потом думаешь: «А ведь это был, наверное, ангел». Этот священник, наверное, тоже был ангелом. Я летела в чужой город, где у меня не было ни одного просто знакомого человека, и я не знала, куда идти и где ночевать, прежде чем назавтра открыть дверь «Коммерсанта». Но страх ушел, пока я слушала священника. Он рассказывал о солдатах, которых крестил, и о тех, кого отпевал.

– Ничего не бойся, кроме Господа, – сказал он на прощанье. – Он защитит.

Наконец я взялась за золотую ручку на входной двери «Коммерсанта» и вошла внутрь. Меня встретили неожиданно тепло.

– Так вот кто такие репортажи классные пишет! – воскликнул Максим Степенин, и весь отдел вышел на меня посмотреть.

Потом в тесном старом баре мы обсуждали с Максом Варывдиным и Димой Ждакаевым, что делать дальше. Аккредитацию мне сделали.

– Ты только работай в том же режиме, и все будет круто, – пообещал на прощанье Дима.

Я уехала из москвы в тот же день и с настоящей радостью примчалась на военный аэродром в моздок. Так в феврале 2000 года моя основная проблема была решена, я получила аккредитацию и могла работать дальше.
* * *

Но как? Попасть В Ханкалу было по-прежнему невозможно – туда пускали только представителей проправительственных СМИ. Заправляли всем прежние полковники из армейского пресс-центра, и им было, конечно, все равно, есть у меня аккредитация или нет. Я для них оставалась стрингером, за которым никого нет. Но мне опять повезло. Во время одного выезда в чечню я познакомилась с Алексеем Михайловским, человеком, которого прислал ястржембский создать альтернативный пресс-центр в ханкале и наладить работу журналистов. Михайловский был не военный и поэтому абсолютно вменяемый – он понимал, что публикации в «Коммерсанте» во многом теперь будут зависеть от его политики в отношении меня, и ему, конечно, было все равно, стрингер я или нет. Для меня же было главным попасть в Ханкалу – дальше я надеялась на везение.

В Ханкалу мы переехали в тот же месяц. Меня поселили в железнодорожном составе на самой окраине военной базы – там, где жили все журналисты. Михайловский и его бригада обосновались рядом с пресс-центром, в специально оборудованном вагончике. Благодаря группе Михайловского я объездила весь грозный и ежедневно передавала репортажи в газету.
10.03.2000. Талоны на еду

Старосунженский мост, консервный завод. Раньше неподалеку высились многоэтажки, а теперь – руины. На блокпосту – пробка, здесь собрались жители Грозного, пытающиеся пройти в город. Омоновцы объясняют, что город «закрыт, и надолго». Мужчины хмуро молчат, женщины ругаются.

Через пост пропускают лишь небольшой автобус. Это бригада рабочих, занимающихся восстановлением коммуникаций. Они утром по пропускам въезжают в город и до заката должны его покинуть.

Следом к блокпосту подъезжает колонна «уазиков», на лобовых стеклах—копии фотографии Бислана Гантамирова. Это чеченская милиция. Говорят, фотография лидера ополчения действует лучше официального пропуска. Их машины действительно пропускают.

В городе тихо, но улицы уже не так пустынны, как еще пару недель назад. По проспекту Мира какие-то люди идут в сторону комендатуры Ленинского района – там расположена полевая кухня МЧС.

Слева, на месте рухнувшего дома, в грудах кирпичей и бетона, – траурный венок. Алые цветы увивает темная лента: «Погибшим товарищам. Простите, что не успели помочь. Пермский ОМОН». Таких венков за день, проведенный в чеченской столице, я насчитала несколько десятков. Омоновец с блокпоста говорит, что их привозят те, кто приезжает в Грозный, чтобы сменить бойцов отслуживших подразделений. В каждом из них есть погибшие.

На площади у комендатуры Ленинского района дымит полевая кухня, повар в белом халате раздает пищу. По талонам. В день на одного человека – тарелка каши и булка хлеба. Это завтрак, обед и ужин. Но грозненцы благодарны и за это. 30-летняя Ирина рассказывает о жизни в подвалах:

– Пили дождевую воду, ели муку, пока была. Потом есть стало нечего. У нас в подвале было восемь человек, двое умерли. Наверное, от голода.

Две пожилые женщины с шестилетним мальчиком говорят, что живут на улице Розы Люксембург. Их дом в соседнем микрорайоне разрушен, и они перебрались в уцелевшую квартиру. Людмила Трапезникова потеряла всех своих родных.

– Нас было шестеро, – рассказывает она. – Но как-то вечером к нам зашел Ахмед из соседнего дома. В руках у него был автомат. Мы спросили, зачем ему оружие. Он ответил:

– Мстить.

Сначала застрелил моего мужа, потом соседку. Вторая соседка, Анна, бросилась на него с ножом, но не успела. Он убил Анну и ее 13-летнего сына. Я лежала на полу, лицом вниз, но больше выстрелов не услышала. Когда пришла в себя, Ахмеда уже не было. Только трупы.

Недалеко от комендатуры разместился полевой госпиталь Центра медицины катастроф. За месяц через госпиталь прошло более 3000 человек. По словам Назаровой, в сравнении с прошлой войной раненых значительно меньше. Например, из 280 человек, поступивших в госпиталь 1 марта, раненых было всего 20.

– Основные заболевания связаны с неполноценным питанием и переохлаждением, – объясняет главврач. – Много простуженных, с воспалениями, травмами. Есть и инфекционные больные, но их немного. Мы ожидали вспышек эпидемий гепатита, сальмонеллеза, дизентерии, но пока обошлось.

Возле здания бывшей мэрии города разместилась военная комендатура. Военный комендант Грозного Василий Приземлин соглашается поговорить со мной.

Генерал рассказывает, что в городе сейчас проживает 15 тыс. человек. Основная часть населения – в Старых Промыслах. Но пока что доступ в Грозный запрещен.

– Город закрыт, так как людям находиться здесь еще опасно, – объясняет Приземлин. – Мы разминировали только 40 % территории. Обезврежено свыше 21 тыс. мин и фугасов, но весь жилой сектор до сих пор заминирован.

– А где живут грозненцы, которые остались без крыши над головой?

– Ищем уцелевшие дома и временно размещаем в них людей.

– Есть ли еще люди в подвалах?

– Нет, мы проверили почти все подвальные помещения. Раненых и больных отвезли в госпиталь Центра медицины катастроф. Но на всякий случай развешиваем объявления, в которых просим сообщать нам о людях, которые еще могут находиться в подвалах.

Даже когда я попала на военную базу в Ханкалу, все время приходилось с кем-то воевать. Это было ужасно – понимать, что где-то что-то происходит, а тебе надо тратить все силы на то, чтобы уболтать какого-то товарища в погонах. Как-то я не смогла улететь военным бортом – начальник пресс-службы Геннадий Алехин, взявший с собой 13 журналистов, прямо на взлетке сообщил, что меня не берет. Летели в Комсомольское, там шли бои, и это был первый вылет для журналистов.

– Вы же обещали меня взять, – бормотала я, едва не давясь слезами.

– Возьми ее, Ген, – пришел на помощь коллега Женя Кириченко. – Нас же 13 – плохая примета!

– А у меня другая плохая примета, – ответил Алехин. – я баб с собой не беру.

Не думаю, что это было из вредности. Возможно, он делал это из благих побуждений – чтобы уберечь меня. Но еще очень долго я не могла простить этому офицеру его слов. Они тогда улетели, а я осталась одна на взлетном поле.

Пришлось искать выходы. В тот день на взлетке я познакомилась со штурманом, вертолет которого вез в Комсомольское спецназ. Летчики взяли меня с собой при условии, что борт я не покину, только посмотрю из иллюминатора, что происходит. Это был отчаянный поступок. И эта поездка мало что мне дала, кроме ощущения страха. Правда, на обратном пути я поговорила с ранеными спецназовцами, которых увозили в госпиталь, и с одним солдатом, который несколько дней был в плену у боевиков Гелаева – они держали его в подвале дома, из которого отстреливались. Парень был напуган, но вспомнил интересные факты, которые я использовала в статье. К сожалению, написать про этот свой полет подробно я тогда не могла – за нарушение правил аккредитации могли выдворить из Ханкалы, да и знакомым летчикам не поздоровилось бы.

По-настоящему я увидела Комсомольское только через несколько дней – Алехин уехал в Ростов, и я попала на борт, летящий в осажденное село.
17.03.2000. В Комсомольском

Бои за Комсомольское идут уже две недели. Никаких шансов его удержать у боевиков нет, да они на это и не рассчитывают. Но их командир Руслан Гелаев даже не вывез отсюда свою мать, жену и двух сестер, спрятав их от бомбежек в подвале. На что именно надеялся Гелаев, рассказал его 20-летний племянник Рахимбек, попавший в плен к федералам.

Его дядя и находившийся здесь же, в Комсомольском, полевой командир Арби Бараев еще до начала боев за село обратились ко всем чеченцам с просьбой прислать на помощь по 10–15 человек от каждого из двухсот чеченских тейпов. Кроме того, они рассчитывали на Хаттаба, который в это время прорывался из Аргунского ущелья. Но того, как известно, ценой собственных жизней остановили российские десантники, а добровольцев от тейпов завербовать не удалось. Даже жители Комсомольского накануне прихода гелаевцев бросили свои дома и ушли в Урус-Мартан.

Зато у гелаевцев открылось второе дыхание. Два дня назад они удерживали лишь с десяток домов на юго-восточной окраине села: казалось, еще немного, и все закончится. И. о. командующего федеральной группировкой генерал-лейтенант Николай Баранов успел даже объявить офицерам благодарность за освобождение села и поставил новую задачу: найти Гелаева и всех его сестер. В селе его искали даже с собаками, но он объявился сам. Его выбитые из села боевики пошли в контратаку, заняли несколько домов, в том числе наблюдательный пункт федералов в полуразрушенной школе, и опять расширили сферу влияния.

– У них тут как? – объясняет один полковник. – В каждом из 500 домов двухъярусный подвал. Вход в него тщательно замаскирован. В нижнем ярусе боевики отсиживаются во время артобстрелов и бомбежек. Но стоит войти пехоте, как они выползают и открывают огонь. Мы в лобовые атаки предпочитаем не ходить, иначе потерь потом не сосчитаешь. Отступаем, значит, и в дело опять вступает артиллерия. Так вот постепенно и вытеснили их.

– А как же они прорвались обратно, если село блокировано со всех сторон? – спрашиваю я.

– Ну мы же не можем поставить бойцов на каждом метре. Несколько дней был плотный туман. Вон видите, за селом поле и овраги? Там боевики и отлеживались под снегом. А ночью уходили в лес и дальше – на горные склоны. Там тоже лес. Я думаю, что и сам Гелаев с семьей так же ушел.

Он всегда ускользает. Но как потом выясняется, всегда остается где-то поблизости. Вон из расположенной рядом лесополосы раздаются автоматные очереди – это группа его боевиков пытается помочь тем, кто остался в окружении. Сколько их там, никто толком не знает: называют цифры от нескольких десятков до нескольких сотен. А ведь сотен семь боевики уже потеряли. Но не уходят.

– А знаешь почему? – спрашивает меня один боец. – Им жрать нечего!

– Почему вы так считаете?

– Да я сам видел, когда они меня в плен взяли.

В начале марта один из прорывавшихся к селу отрядов, который вел лично Гелаев, нарвался на сопке на взвод гранатометчиков 503-го Владикавказского полка. 40 моджахедов были уничтожены сразу, но остальным удалось зайти с тыла и накрыть взвод из минометов. 17 человек погибли, еще четверо попали в плен. Среди них и мой собеседник. Ему, к счастью, удалось сбежать.

– Они буквально набросились на наш сухпай. Прямо тут же открывали ножами тушенку и жрали. Но наши начали артобстрел, и боевики попрятались. Я в этой суматохе и ушел.

Голод – это одна из возможных причин, по которой гелаевцы спустились с гор и заняли Комсомольское. Во всяком случае, большого стратегического смысла военные в этой акции не видят. Дошло ведь до того, что боевики забили в горах последних лошадей, а ждать при этом какой-то существенной помощи от разоренного населения не приходилось. Возможно, Гелаев и решил запастись провизией у родного очага.

– Много их было? – интересуюсь.

– Сотни полторы. Там же сам Гелаев и шесть каких-то чеченок. Одна, в черном жилете и с автоматом, все время была рядом с ним. Из его охраны, наверное. Те все время в черном ходят. Гелаев, кстати, тоже тогда был в черном длинном халате, в жилете и папахе. Спокойненько так ходил по позициям, даже под обстрелом не пригибался. В общем, с ним у нас еще много проблем будет.
22.03.2000. «Духи» сдаются

Вчера над полностью разрушенным селом был поднят российский флаг. Такой финал стал возможен лишь после того, как около сотни гелаевских боевиков сдались федералам в плен. С утра в Комсомольском еще шли бои. Стрекотали пулеметы, ухали «саушки» (самоходные артиллерийские установки), кружили в небе «крокодилы». Боевики предприняли последнюю попытку прорваться в сторону Урус-Мартана по руслу реки, но наткнулись на яростный огонь. Поле боя было усеяно трупами полусотни боевиков. Оставшихся федералы зажали в лощине на южной окраине села и методично добивали. К полудню все стихло. В тот же момент в эфире послышалась чеченская речь. Потом на ломаном русском кто-то попросил:

– Не стреляйте. Мы будем сдаваться. Сейчас к вам выйдет парламентер.

Сразу команда:

– Не стрелять в парламентеров! «Духи» сдаются!

Первый парламентер с белой лентой на обгоревшей палке совершенно неожиданно появился из полуразрушенного дома.

– Ну, пошли, делегат, – обступили его омоновцы.

Чеченца сразу привели на командный пункт, где тот объяснил, что защитники села больше не хотят сражаться.

– Отвоевались, – мрачно усмехнулся командующий Объединенной группировкой внутренних войск генерал-полковник Михаил Лабунец. У боевиков было лишь одно условие: пусть их принимает кто угодно, лишь бы не воюющий здесь же питерский спецназ ГУИНа. По радиоперехватам боевики знали, что те понесли в Комсомольском самые большие потери и будут мстить. Тогда чеченцам предложили собровцев из Уссурийска.

Через полчаса из-за тех же обломков появились первые пять человек. Грязные и оборванные, они бросали на землю оружие и под окрики «Руки за голову!» покорно семенили за собровцами. Вслед за ними вышла вторая группа, потом – еще. По два-три человека выползали из завалов, хотя порой казалось, что они появляются прямо из-под земли. Всего набралось человек сорок. Многие ранены и с трудом передвигаются. В это же время с противоположного края села появилась еще одна группа.

– Ну что, повеселимся? Пока они еще теплые…

Здоровенный собровец с автоматом наперевес пнул сапогом в спину бородатого чеченца. Тот упал, потом быстро поднялся и, не поднимая глаз, ушел в сторону.

– Сука, – процедил федерал. – Моя бы воля, расстрелял бы падлу.

– Да их всех мочить надо! – откликнулся омоновец Серега. – Полгода в наших ребят стреляли. Сдались, когда патроны закончились. Жить хотят, шакалье.

Расчищенная площадка на окраине Комсомольского. Здесь на земле сидят, пригнувшись и заложив руки за голову, сдавшиеся чеченцы. Среди них – две женщины. Разорванная одежда, безразличный взгляд. Они два месяца воюют бок о бок с мужчинами. Одна из них – не просто снайпер, а очень хороший снайпер. Обе страшно боялись выходить к федералам. Два раза возвращались, но парламентер их уговорил.

С земли поднимается раненый боевик. Опираясь на палку и хромая, направляется к федералу.

– Ну ты, мудила, сел, быстро. Быстро! – собровец направляет в его сторону автомат.

Пленный послушно садится. Собровцы внушают страх, но чеченец все же решается:

– Командир, поговорить надо… Последнее время мы жили в Шатое. Потом Гелаев повел нас на Комсомольское. Сказал, что впереди Урус-Мартан – новая столица ваххабитов. Там нас ждут, там двести ваххабитов с оружием. Там федералы нас будут бояться. Но Гелаев ушел. Не знаем куда, мы давно его не видели. Зато в горах осталось много наших. Если нас не убьют, мы могли бы им объяснить, что нужно сдаваться. Мы понимаем, что федералы нас ненавидят, но нас уже ненавидят и сами чеченцы. За Шатой, за Комсомольское. Не знаю, простят ли.

К вечеру 20 марта стало известно, что в плен сдалось 76 боевиков. Ночью должны были «принять» еще 12, однако из-за начавшейся перестрелки коридор для их выхода был закрыт до утра.

Тех, кто успел сдаться, на вертолетах отправили в Ханкалу. Но из 76 пленных туда добрались только 72. Остальные, наверное, попытались сбежать по дороге. Впрочем, они не первые. Вот недавно в Ханкале умер наемник-уйгур, гражданин КНР. Его тоже взяли в Комсомольском, но на неделю раньше. Потом несколько дней проводили следственные мероприятия. Он, наверное, тоже хотел сбежать. А может, просто здоровье подкачало.

Однако пленным всегда рады. Например, тех, что привезли сейчас в Ханкалу, спецназ приветствовал прямо на взлетной площадке.

Из открытой двери вертолета выпадает первый чеченец. Его поднимают и тащат по коридору между двумя шеренгами военных. Второй идет сам, но тут же получает пинок в бок. Так приветствуют всех, но особенно рады снайперше. Та буквально вылетает из вертолета на бетон. Подняться после такой встречи смогли не все.

– Ничего, очухаются, – обнадежил майор, прилетевший вместе с пленными из Комсомольского.

– Зачем бьете, они же пленные? – говорю майору.

– На войне, ребенок, есть только одно правило. Один закон. Месть. За своих. Ты видела, что они с нашими бойцами делали? И не надо тебе этого видеть. А кто видел, не забудет. У меня пятеро ребят погибло из-за этой мрази. И друг один. И вообще, я считаю, что пленных на этой войне просто нельзя брать. Хотя им и так будет несладко. Сначала – Чернокозово, потом – суд, потом – зона где-нибудь в Сибири, в тайге. А там этих отморозков не любят.

Но моджахедов такая перспектива, видимо, вполне устраивает: вчера утром в Комсомольском сдалось еще 15 боевиков. Шли без оружия, руки за голову.

В тот же день генерал Лабунец объявил, что войсковая и оперативно-поисковая операция в Комсомольском завершена.
30.03.2000. Мясорубка Гелаева

В Автуры, в штаб объединенной группировки «Восток», мы прилетели вечером 28 марта. Командующий группировкой генерал Сергей Макаров в начищенных до блеска ботинках встретил нас у штабной палатки:

– Рассказывать-то нечего. Война закончилась, а найти и обезвредить оставшиеся группы бандитов – дело милиции. Это вы выдумываете информацию о захвате Ножай-Юрта, скоплениях боевиков… Отстранить бы вас от работы дней на десять!

– Но скопления боевиков не легенда, об этом сообщают каждый день в информационных сводках.

– Да кто их видел, эти скопления?! Вот кричат, что мужское население в чеченских селах увеличивается. Так мы и добиваемся, чтобы они из леса домой вернулись. А там увидели, что их жен и сестер не насиловали русские солдаты, что дома можно восстановить, и занялись мирным трудом.

– Но под Центороем была попытка прорыва боевиков?

– Не было никакого прорыва! Двадцать человек, у которых руки по локоть в крови, – это скопление боевиков? Да им деваться некуда, вот и пытаются улизнуть. Да не получается!

– Судя по тем же сообщениям из пресс-центра штаба ОГВ, Масхадов и Басаев находятся в Веденском районе.

– В Веденском, или в Ножай-Юртовском, или вообще за пределами республики – кому об этом известно? Кто видел их в Ведено? А если видели, почему не поймали?

Ночью под Автурами началась перестрелка. Едва стихло, в палатку вбежал седой полковник:

– Тушите свет и сидите тихо. Если повторится стрельба, бегите в соседний ангар, оттуда я вас эвакуирую. Вокруг «духи» ходят, ищут, где прорваться. Но здесь двойная линия обороны, десант, СОБРы. Должны выдержать.

Наутро мы собирались лететь в Ведено. О том, что полет отменяется, стало известно часов в десять.

– В районе напали на колонну внутренних войск. Там настоящая мясорубка! – рассказал знакомый офицер.

Колонна с продовольствием, направляющаяся в одно из подразделений южнее Ведено, была обстреляна с ближайшей высоты. Пока удалось вызвать и скорректировать огонь авиации и артиллерии, три БТР и два «уазика» были подбиты из гранатометов. Находившиеся в них солдаты и офицеры погибли или были ранены. Генерал Макаров с утра не выходил из палатки. Штабные офицеры сообщали самые противоречивые сведения. Говорят, что о готовящемся нападении знали еще накануне, но ни одна колонна в этот день не должна была проходить в этом районе.

Весь день мы пытались вылететь из Автуров к месту боя. Разгоряченные летчики, десантники, разведчики матерились и кричали, что мы всем мешаем. К 16.00 какой-то полковник штабной разведки согласился взять нас на борт:

– Сам я лечу на место боя, вас выкину под Энгеноем. Там 104-й полк ВДВ, они воевали сегодня весь день.

Мы выпрыгнули из вертолета, помахали полковнику, и вертолет ушел к месту боя. В расположении воздушно-десантного полка также неспокойно. Весь день в штабе слушали радиопереговоры боевиков. Выяснилось, что напавшими на колонну руководит «ангел». Это позывной Руслана Гелаева, о разгроме которого в Комсомольском так много говорили.

На подмогу расстрелянной колонне вышли бронегруппа пермского ОМОНа и комендантская рота, но их тоже обстреляли. Был подбит еще один БТР. Боевики также понесли потери, но в горы, как обычно, не ушли. Из последнего радиоперехвата разведчики узнали, что Гелаев дал своим команду разбить блокпост, расположенный неподалеку от нас, на высоте 813. Что происходило дальше, узнать не удалось. Командир полка, ошалело посмотрев на нас, закричал:

– Кто пустил?! Все назад! На борт!

До взлетной площадки нас сопровождал боец с автоматом наперевес. Сквозь шум закручивающихся лопастей мы услышали мощные залпы «Града», которыми федералы пытались достать Гелаева.

После истории с Геной Алехиным я поняла одну вещь – с пресс-службой ездить не надо. Если они и берут тебя с собой, то, как правило, ты сначала ждешь этой милости несколько дней, потом они привозят тебя куда-то на час, загружают ненужной информацией и, не давая шагу ступить, увозят обратно. Результат таких поездок нулевой.

Я стала ездить сама.

Конечно, пришлось отказаться от открытой одежды, которая спасала меня в летней, невыносимо жаркой Ханкале. И теперь, даже при сорокаградусной жаре, я носила джинсы и рубашку с длинным рукавом. Я выходила из Ханкалы на трассу, голосовала, садилась в первую остановившуюся машину и ехала в Грозный, Аргун, Гудермес. Я не безбашенная, какой меня считали тогда мои коллеги на военной базе, и мне было очень страшно – я понимала, что могу не вернуться назад, но у меня была какая-то счастливая уверенность в том, что ничего плохого со мной не случится. Сейчас я знаю, отчего это было – просто в 20 лет все такие.
25.04.2000. На грозненском рынке

– Грозный разминирован – значит, безопасен? – спрашиваю я у замкоменданта Грозного полковника Сергея Щербины.

– Сегодня разминирован, а завтра появятся новые растяжки. В городе более сотни боевиков, очень много и сочувствующих им.

В том, что в городе продолжается минная война, убеждаюсь через несколько минут. Из ворот территориального управления МЧС выехала машина с людьми в белой спецодежде. На минуту шофер притормозил у КПП, и я успеваю задать пару вопросов:

– Почему в белом?

– Потому что похоронная команда.

– В завалах еще есть трупы?

– И в завалах, и в других местах.

– Много?

– Было очень много. Теперь меньше. Раньше находили тела на площади Минутка, в Ленинском и Заводском районах, где велись активные боевые действия. Теперь находим и там, где не было войны, – подрываются на минах.

Похоронщики уезжают отрабатывать очередной сигнал о страшных находках.

– Недавно в Октябрьском районе нашли тела трех человек в подвале – мужчины, женщины и подростка, наверное, это их сын, – рассказывает жительница Грозного Роза Сатуева. – Когда наши ребята полезли за ними, в подвале раздался взрыв. То

Метки:  

25 января 2013г.Убита Русская беременная женщина гастарбайтерами из-за 2х продуктовых сумок!

Суббота, 26 Января 2013 г. 17:02 + в цитатник
Мигранты забили насмерть беременную в поезде под Москвой

Теги:мигранты


20-летнюю беременную девушку жестоко избили выходцы из Средней Азии и бросили умирать в тамбуре между вагонами электропоезда.
Едва живую молодую женщину в тамбуре на полу после прибытия на конечную станцию обнаружил машинист электропоезда. Мужчина сразу же вызвал полицию и медиков. Спустя 10 дней после случившегося 20-летняя Анна Волкова, находившаяся на четвертом месяце беременности, от полученных травм скончалась в больнице.

Преступники, жестоко забившие до смерти молодую женщину, не покусились на ценные вещи - мобильный телефон, украшения и деньги оказались не тронутыми. Как позже установили оперативники, с места преступления пропали только два пакета с продуктами.
20-летняя Анна Волкова возвращалась домой к своему гражданскому мужу на электропоезде сообщением "Москва Ярославская - Фрязево". Как позже пояснил следователям машинист, в этот день в электричке ехало на редкость мало людей - от силы человек 30.
Преступники воспользовались отсутствием большого количества народа и напали на несчастную. За все то время, пока неизвестные избивали молодую беременную женщину, кнопку экстренной связи с машинистом в вагоне никто не нажал.
Медики доставили Анну Волкову в клиническую больницу города Электросталь.
- На голове Анечки была огромная рана. Как нам позже сказали в больнице, скорее всего, это след от удара топором, - вспоминает безутешная мать погибшей Светлана Трубицына. - Еще несколько гематом нашли на теле. Нам сразу сказали, что надежды мало, но мы до последнего надеялись на лучшее.

Метки:  

Кошки - это врачи!!!

Воскресенье, 20 Января 2013 г. 18:02 + в цитатник
О феноменальных способностях кошек

Кошка — одно из самых любимых и почитаемых животных на планете Земля. Об этих удивительных животных ходит много легенд. Еще с древних времен люди заметили, что кошки обладают сверхъестественными способностями. И не случайно в Древнем Египте поклонялись этим грациозным животным как божествам. О пирамидах Древнего Египта написано много книг, но тайна их до сих пор не разгадана, впрочем, как и тайна поклонения египтян кошкам.

Стоит отметить, что именно кошки больше всех пострадали (очевидно, даже больше людей) в печальные времена охоты на ведьм. И если относительно сожженных на кострах колдунов инквизиция вела статистику, то черных кошек, считавшихся помощниками ведьм или оборотнями, сжигали сотнями.

Несмотря на то что в настоящее время большинство людей распрощались с темными суевериями, многие еще до сих пор верят в так называемую кошачью магию.

Что же послужило основаниями для таких верований? Обладают ли кошки какими-либо сверхъестественными способностями или людям просто хочется в это верить?

В настоящее время существуют научные доказательства того, что кошки видят, слышат и чувствуют то, чего человек не замечает.

Одной из удивительных способностей кошек является телепатия, которой эти животные владеют в совершенстве. Доказательством этому является тот общеизвестный факт, что кошки довольно быстро находят своих хозяев, переехавших на новое место жительства. Вряд ли это можно объяснить уникальной памятью кошек, поскольку потерявшиеся животные приходят к своим хозяевам в дом, в котором они никогда не были.

Ученые, вплотную занимающиеся этим вопросом, уверены, что кошки, благодаря своим телепатическим способностям, улавливают мысли своих хозяев, они чувствуют флюиды их переживаний и желание найти и вернуть своего любимца. Вот таким образом, ориентируясь на излучения человеческого мозга, кошки и находят путь домой. И игнорировать этот феномен или объяснить его простыми совпадениями нельзя, поскольку существует огромное количество примеров того, как потерявшиеся кошки возвращались к своим хозяевам.

В сверхъестественных способностях кошек люди убедились еще много столетий назад, но, к сожалению, не оценили их по достоинству и даже причислили этих животных к слугам нечистой силы.

Исследователи убеждены, что кошки являются единственными животными, обладающими внечувственным восприятием, которое также называют «третий глаз». Еще в 30-е годы XX века доктор Джозеф Вэнк Райн основал в университете Дьюк (Калифорния) первую в мире лабораторию парапсихологии.

В результате огромного количества экспериментов ученый доказал, что кошки владеют феноменальными способностями — такими, как предвидение и телепатия. Другими словами, они могут за несколько дней чувствовать приближение опасности и заранее узнавать о неприятностях или смерти хозяина.

Эти животные стараются своим поведением предупредить хозяина о предстоящем несчастье. Кроме того, кошки заранее знают о смерти хозяина или дорогого ему человека и пытаются «сказать» ему об этом. Они как бы подготавливают его к предстоящим событиям — жалеют. Другими словами, кошки могут увидеть будущее, а, возможно, и прошлое…

В годы Второй мировой войны было много случаев, когда кошки спасали своих хозяев, предупреждая последних о грядущем налете бомбардировщиков. Люди по достоинству оценили эту способность животных и в Европе даже была учреждена специальная кошачья награда с выгравированными на ней словами: «Мы тоже служим родине».

В настоящее время уже никого не удивляет способность кошек чувствовать приближение опасности. Этих животных берут на корабли и подводные лодки. А в городах и деревнях, расположенных у подножия вулканов, нет ни одной семьи, в которой не жили бы кошки. Люди больше полагаются на чутье этих животных, чем на прогнозы ученых.

В настоящее время некоторые ученые считают, что, если бы не было кошек, наша цивилизация давно бы погибла от чумы, холеры или других болезней.

На телепатические способности кошек указывает и отсутствие у этих животных языкового барьера. Так, привезенные из других стран, они сразу же понимают слова, с которыми к ним обращаются на чужом языке. Скорее всего, между собой эти удивительные животные общаются тоже телепатически, а их крики и мурлыканье, пожалуй, можно отнести к проявлению эмоций.

Некоторые владельцы кошек утверждают, что их питомцы говорят. Одни на своем языке, а другие по-человечески, но со своеобразным кошачьим акцентом. Правда, последнее, как говорят любители кошек, происходит в основном в экстремальных ситуациях. Также существуют наблюдения, что кошки читают, слушают музыку и даже смотрят телевизор. Правда, как считают ученые, информацию из вышеперечисленных источников они воспринимают опять же телепатически.

Стоит отметить, что телепатия — это не единственная из феноменальных способностей кошек. Известно, что эти животные обладают даром целительства — энергией, с помощью которой они могут вылечить даже смертельно больного человека.

Практически все владельцы кошек знают, что эти животные могут исцелить множество болезней: они обычно ложатся на больное место, иногда лижут его, массируют коготками, трутся или замирают надолго, глядя в глаза своему хозяину и как бы гипнотизируя его. Науке известно множество случаев, когда после кошачьей терапии у больных восстанавливалась память и двигательная активность, бесследно исчезали онкологические заболевания, проходили сердечные приступы и т. д.

Существует множество свидетельств того, что бездомные кошки приходят к больным людям и, вылечив их, покидают. Другими словами, осуществив свою гуманную миссию, они уходят и, возможно, отправляются к другому страждущему.

Экстрасенсы утверждают, что кошки способны видеть привидение и получать информацию из параллельных миров. Люди, изучающие аномальные явления, уверены, что исторически сложившаяся традиция первой запускать в новый дом кошку объясняется именно феноменальным даром этого животного чувствовать энергетику жилища. В квартире или в доме с отрицательной энергетикой кошка не останется. И, наверное, человеку тоже не стоит там жить.
Исследователи аномальных явлений верят в реальность феномена оборотничества. Они считают, что среди людей встречаются те, кто обладает способностями превращаться в животных, в частности в кошек.

Парапсихологи утверждают, что, если любимый хозяин кошки умирает, то его посмертный фантом не вызывает у нее страха и настороженности: кошка радуется встрече. Зафиксировано много случаев, когда после явления призрака хозяина его любимец умирал, желая, видимо, быть вместе с хозяином.

Метки:  


Процитировано 1 раз

Уничтожение ПЕЛАСГОВ иудейскими племенами кавказоидов,Завоевание ПЕЛАСГИИ семитами-греками.

Воскресенье, 20 Января 2013 г. 00:07 + в цитатник
7.1.2.2. Уничтожение пеласгов иудейскими племенами кавказоидов, Завоевание Греции

Во 2 – 1-м тыс. до н.э. в места расселения русов-пеласгов пришли кавказоидные (семитские) племена греков – не принадлежавшие к индоевропейскому семейству. Пришельцы истребили пеласгов, а немногочисленные остатки насильственно ассимилировали. Часть пеласгов под именем филистимлян ушла к 12-му веку до н.э. в Палестину (см. п. 7.1.6. гл. IV).

В самом начале 3-го тысячелетия до н.э., в древнеэлладский период территория пеласгской «Греции» была подвергнута первому нашествию семитов-кавказоидов – карийцев [1652, стр. 166]. Они являлись выходцами из Карии (греч. Каriа) – области на юго-западе Малой Азии, ограниченной на юге и юго-западе Эгейским морем и граничившей на севере с Ионией и Лидией, а на востоке с Ликией и Фригией. Карийцы говорили на хетто-лувийском языке, принадлежащем к сино-кавказской семье языков, и несли более примитивную культуру (древнеэлладская III, около 4770 – 4540 / 4150 – 3950 [1580]) [1651, стр. 236]. Карийцы отличались особой воинственностью и разрушили пеласгские города, например, Лерна III (Пелопоннес, Греция), а также целый ряд других, родственных ему поселений. В современных вариантах научно-популярного изложения истории Древней Греции семито-кавказоидные племена карийцев подаются в качестве жертв – утверждается, что греки теснили карийцев с мест проживания последних в глубь материка. То есть греки теснили карийцев с территории Азии с глубь своей материковой Греции. Это примерно также как если бы индейцы Америки теснили бы испанских конкистадоров с территории Испании в глубь своей Америки. И получили бы в результате геноцид самих себя. Исторически засвидетельствовано, что карийское семито-кавказоидное нашествие 3-го тыс. до н.э. явилось первым актом оккупации территории «Греции».

Следующая волна семито-кавказоидной оккупации «Греции» состоялась в середине 3-го тыс. до н.э. – в «Греции» осели ахейцы [1580]. Своё название ахейцы получили от мифического родоначальника Ахея (Ахей, греч. Achaos), сына Ксуфа и внука Эллина. Имя Achaos говорит само за себя – A (семитский протез) + chaos – буквально ХАОС – неустройство, беспорядок, безразличное смешенье, расстроенное, в высшей степени беспорядочное [40]. И этот хаос обрушился на остатки пеласгской «Греции». Сначала ахейцы выбили из северных приморских территорий Пелопоннеса древних обитателей (в наиболее отдаленную эпоху называвшихся «Эгиалеи») – пеласгов и назвали завоёванную часть «Ахайя» [78]. А потом и вся «Греция» уже носила их имя – во времена Гомера – между 12 и 7-мым веками до н.э. Об отношении коренного населения к пришлым ахейцам говорит и смысл глагола ХАЯТЬ – осуждать, хулить, порицать, корить, бранить, поносить, не одобрять, порочить [40]. Напомним, догреческое население «Греции» говорило на проторусском языке, поэтому такая этимология вполне уместна. Напротив, язык ахейцев, который сейчас относят к аркадско-кипро-памфилийской группе греческих языков, по своему происхождению семито-кавказоидный язык пришельцев, основанный теперь на проторусском пеласгском субстрате (см. выше).

Вообще, дальнейшая ситуация в «Греции» на межэтнической почве отношений между коренными пеласгами и пришлыми племенами семито-кавказоидных переселенцев-захватчиков «Греции» остаётся актуальной и в настоящее время. Для уяснения мысли автора приведём свидетельства Геродота:

«Лемнос же Мильтиад, сын Кимона, завоевал вот каким образом122. Афиняне изгнали пеласгов из Аттики – справедливо ли или несправедливо они поступили – этого я не знаю, и могу лишь передать, что рассказывают другие. Именно, Гекатей, сын Гегесандра, в своей истории утверждает, что афиняне поступили несправедливо. Они ведь отдали свою собственную землю у подошвы Гиметта для поселения пеласгам в награду за то, что те некогда возвели стену вокруг акрополя123. Когда же афиняне увидели, что эта, прежде плохая и ничего не стоящая земля теперь прекрасно возделана124, их охватила зависть и стремление вновь овладеть этой землей. Так-то афиняне без всякой иной причины изгнали пеласгов. Напротив, афиняне утверждают, что изгнали они пеласгов с полным правом125. Ведь пеласги, жившие у подошвы Гиметта, оттуда причиняли оскорбления афинянам. Дочери афинян постоянно ходили за водой к источнику Эннеакрунос (ведь в те времена у афинян и прочих эллинов еще не было рабов). Всякий раз, когда девушки приходили за водой, пеласги с заносчивым пренебрежением оскорбляли их. Но этого им было еще мало. В конце концов пеласги даже были пойманы на месте преступления, когда хотели напасть на Афины. А насколько афиняне выказали себя благороднее пеласгов, видно из того, что афиняне могли бы перебить их, когда разоблачили их коварные замысли, но не пожелали этого, а приказали покинуть страну. Итак, изгнанные пеласги переселились в другие земли, и в том числе на Лемнос126. Таков рассказ Гекатея и таково предание афинян» [1911].
Из приведённой цитаты видно, что причиной для возникновения репрессий со стороны семито-кавказоидных ионийцев в отношении пеласгов явилось то, что ионийцы обнаружили со стороны пеласгов в свой адрес некие «оскорбления» (в настоящее время этому подобное продолжает жить и называется «антисемитизм»). За оскорбления (а потом и ложное обвинение в готовящемся нападении – малочисленной группы пеласгов на превосходящие силы ионян) пеласги были изгнаны с собственной земли «толерантными» семитами ионянами.

В приведённом отрывке цифрами указаны сноски на примечания Г.А. Стратановского в [1911], из которых мы узнаём подробности такого вытеснения коренных жителей пришлыми народами. «Пеласги были жителями области Пеласгиотиды в Фессалии» (122). «Так называемая пеласгическая стена принадлежала еще к микенской эпохе (1600 – 1200 гг.). Очевидно, ионяне-пришельцы, по преданию, еще не были знакомы с техникой постройки стен и поэтому прибегали при сооружении укреплений к помощи пеласгов» (123). «По этому сообщению, пеласги превосходили ионийских пришельцев в умении обрабатывать землю» (124). «Геродот передает очень древнее предание о борьбе пеласгов с ионянами за владение источником Каллироей. Этот источник при Писистрате стал называться Эннеакрунос» (125). «Пеласги на Лемносе, вероятно, осели из Фессалии» (126).

Теперь в подтверждение наших выводов приведём данные об ионийцах. Ионийцы, ионяне (Iones) получили название от легендарного героя Иона, считавшегося родоначальником племени [293]. «Ион, сын Ксуфа, одного из трех сыновей Эллина, имел четырех сыновей: Гоплета, Гелеонта, Эгикорея и Аргада, эпонимов древних четырех фил аттических» [47]. «Греция – у пророка Захарии (IX, 13) Иония, вообще была известна евреям под названием Иаван (Иез. XXVII, 13)» [1870, ст. Греция]. Иаван – сын Иафета и родоначальник племени ионян и вообще греков [2, Быт. X, 2, 4; 1870].

Итак, Ион, сын (Иафета) Ксуфа, внук Эллина – все представляют семитическую иудейскую кавказоидную общность выходцев из Азии. Именно поэтому «веков за 14 до Р. Х., эллинов знали на семитическом Востоке под собирательным именем «детей Иаван», ионян» [78, Греция Древняя].

И именно поэтому, как указывалось в цитате из сочинений Геродота, деятельность «толерантных» пришлых семито-кавказоидов ионян должна расцениваться как изгнание пришлым народом автохтонного пеласгского населения «Греции». «Хотя афиняне твердо убеждены были, что они – автохтоны Аттики, однако существовало сказание, обработанное для театра Еврипидом, о переходе Аттики от туземных владык, Кекропа и Ерехфея, в обладание ионян, предводительствуемых Ксуфом и Ионом» [78, Греция Древняя].

Таким образом, после этих трёх семито-кавказоидных волн оккупации «Греция» из Пеласгии превратилась сначала в Ахайю, потом в Ионию, а потом и собственно в Грецию. Которую мы имеем ныне.

Метки:  

ПЕЛАСГИ

Суббота, 19 Января 2013 г. 23:41 + в цитатник
.1.2.1. Язык пеласгов

В рассматриваемый период времени – 7 – 4 тыс. до н.э. – т.н. индоевропейский язык ещё не распался. Он был единым: не было ни индийского, ни иранского, ни греческого, ни любых других его смесовых ответвлений (см. Языки мира [1704]). «Смесовых» в том смысле что перечисленные территории с самого начала и до 3 – 2-го тыс. до н.э. в одной свой части были заселены исключительно проторусскими (т.н. индоевропейскими) племенами русской (европеоидной) расы (Русь, «Греция» и др.). А в другой части – наоборот не индоевропейскими, а дравидийскими племенами негроидного происхождения (Индия, Иран и т.д.). О территориальной привязке родины «индоевропейского» (проторусского) языка все источники единогласно утверждают: «Индоевропейская семья языков, происходящая из группы близко родственных диалектов, носители которых в 3-м тыс. до н.э. начали распространяться в Передней Азии к югу от Северного Причерноморья и Прикаспийской области» [35, ст. Языки мира] (подробнее см. п. 4. гл. VI). До 2-го тыс. до н.э. условно «индоевропейский» (прарусский, праславянский) язык являлся моноязыком, то есть состоял из одного языка – «несколько тысячелетий праславянский язык был единым языком славян» [35]. Почему «условно» – потому что, повторим, ЭТОТ язык не пришёл ещё не в Индию, ни в Европу и поэтому не мог содержать в своём названии географических указаний ни на Индию, ни на Европу (см. п. 4.3.1. гл. VI). Индийская и иранская ветви индоевропейской семьи языков образовались и отделились от т.н. общеиндоевропейского языка только, начиная лишь со 2-го тыс. до н.э. Вообще распад индоевропейского языка начался только около 3,5 тыс. до н.э. До этого времени территория Русской равнины (Русь) была заселена именно языковыми «индоевропейцами», а по этническому признаку, естественно, проторусичами. В частности, в своей работе [92] Б.В. Горнунг говорит о трипольцах как о языковых предках славян. Это 6-е – 4-е тыс. до н.э. То есть – ещё до распада индоевропейской семьи языков. Всё это подтверждается данными распространённых на указанных территориях археологических культур.

* * *

В условиях единства общеславянского (проторусского) языка, начиная с 7-го тыс. до н.э., племена индоевропейцев пеласгов расселились по территории «Греции». Они ещё в 6 – 4-м тыс. до н.э. говорили на пеласгском языке [35, 47, 472, 1875, 1876]. То есть на общеиндоевропейском языке задолго да начала его распада. Следовательно, язык пеласгов был тем же, что и язык трипольцев и всего славянского проторусского населения территории Русской Равнины.

Ключом к пониманию языковой принадлежности пеласгов стала стела, обнаруженная на острове Лемнос. По многочисленным грамматическим показателям и даже совпадающим словам установлено родство языка стелы с этрусским языком (1-е тыс. до н.э.). Но мы рассмотрим и самоназвание этрусков – rasna, буквально означающее «R» – бог, «S» – сын, «N» – нисходящий/навь = Бога сыны нисходящие [22]. Нисходящие на юг по отношению к Руси – в «Грецию». Поэтому дословно rasna следует читать – «русы, нисшедшие (на юг)». Повторим, вся Русь, уже начиная с 50-ти тысяч лет до н.э. (см. п. 5.1.1. гл. IV), говорила исключительно на проторусском языке, который учёные упорно и неправильно называют протоиндоевропейским.

Тем временем, большинство учёных говорит именно о пеласгском языке как вообще о языке «протоиндоевропейском». К чему приводят также сходство с пеласгским иллирийских форм с элементом –nt- с догреческими названиями типа Korinthos и Tirynthos и общность суффикса -on-. Наличие цивилизации в древней Руси времени 7-го тыс. до н.э. обычно игнорируется. Отсюда из сказанного выше понятно, что не пеласги (и не в этом их названии) научили Древнюю Русь своему языку. А – наоборот [1704].

Нам исключительно важно в данном контексте то, что источники уверенно называют пеласгский язык субстратом греческого языка [1731. 1880] – то есть языком, сохраняющиеся в языке греческого этноса, сменившего пеласгский язык, следы влияния прежнего родного – пеласгского – языка этого этноса. Влияние субстратного пеласгского языка проявляется в фонетике, фонологии, грамматике и лексике. И именно поэтому по природе своей пришлый семито-кавказоидный язык современных греков отнесён лингвистическими классификаторами к индоевропейской семье языков.

Таким образом, имеем:

Пеласгский язык – это язык – потомок древнерусского,
Основная часть носителей которого до настоящих дней осталась на территории Руси и дала современный русский язык – самый развитый из ныне существующих.
Другая часть – под новым названием «пеласги» – расселились на юг, в Грецию,
Где претерпела смешение с кавказоидными племенами различных вариантов арамеев (армян, евреев и т.д.). Именно поэтому язык пеласгов был отличен от греческого – кавказоидного (семитского).
Именно поэтому и в связи с вышесказанным, среди подавляющей части учёных существует устойчивое мнение, что пеласги представляли собой первую волну индоевропейского (правильно – русского) заселения Ионии и Балкан – направленного с территории Руси.

Метки:  

Евреев не уничтожали в Холокосте!

Суббота, 19 Января 2013 г. 11:30 + в цитатник
ФАШИСТСКОГО ХОЛОКОСТА, В КОТОРОМ УНИЧТОЖАЛИ ЕВРЕЕВ, НЕ БЫЛО

Некий британский ученый (фамилии не приводим специально, поскольку они не влияют на ход событий) утверждает, что гитлеровского Холокоста, печально известного концентрационного лагеря для истребления военнопленных Второй Мировой войны, не было.

Однако этим утверждением недоволен еврейский мир, построивший свою позицию на том, что концлагеря, подобные Холокосту, фашисты использовали для уничтожения миллионов евреев, ни в чем не повинных.

Работа некоего видного еврейского ученого создана именно с целью убедить мир, что все-таки Холокосты были и в них уничтожались миллионы евреев.

С позиций антифашизма, унесшего 30.000.000 жизней россиян, посчитаем простым арифметическим способом.

Что мы наблюдаем в наше время? Для анализа берем картинки, транслируемые по телевидению и рекламным изданиям.

Мы видим, что этнически чистые евреи занимают порядка 30 процентов руководящих, чиновничьих, в сфере бизнеса, искусства, науки и просто видных российских постов.

17 процентов этих же постов занимают представители других национальностей.

45 процентов этих же постов занимают люди еврейского происхождения, которых этнические евреи могут назвать полукровками. Например, мать ткачиха, отец юрист – фамилия …ский.

8 процентов этих постов занимают русские и их смеси.

В послевоенные годы рождаемость в российских семьях была приблизительно равная, она же сохранилась и до сего времени – 2 ребенка в семье (в среднем).

Это говорит о том, что темпы приплода в еврейском, русском и других национальностей населении одинаковы, и указанные пропорции были такими же и сразу после войны.

Отсюда два вывода.

Первый. Если во время войны в концлагерях истребили миллионы евреев, например, 5.000.000, то после войны резкий демографический скачок должны были испытать представители других национальностей, например, русские. Если 8 процентов считать скачком, то довоенное поголовье русских было меньше 2 процентов населения России.

Следовательно, вывод второй. Во время войны потери еврейского населения России были ничтожными, минимальными, буквально, только для отчетности: чтобы хоть мертвого еврея показать на кино или фото.

Другие национальности оказались в демографическом угнетении в большей степени из-за потерь во время войны.

Именно поэтому еврейским мир подвергся после войны такому прогрессу и высоченным темпам роста еврейской популяции.

Для евреев неважно, был Холокост или нет, - евреев в фашистских концлагерях не было. Там мерли русские, украинцы, казахи, белорусы…

Метки:  

Лживая перепись 2002 года.!

Суббота, 19 Января 2013 г. 11:12 + в цитатник
ЛЖИВАЯ ПЕРЕПИСЬ 2002

Предварительные итоги переписи населения России 2003 года.

[представлены Госкомстатом президенту РФ В.В. Путину 28.10.2003]

Население России – 145,2 миллионов.

[Это на 2 миллиона меньше, чем в 1989 году. Численность дополнительных смертей в период с 1960 по 2002 год составила 12,6 миллионов - более половины потерь русского народа в Великой Отечественной Войне 1941-1945 гг. После бомбардировки Хиросимы от лучевой болезни умерло 240 тысяч человек, получается, что за 42 года число демографических потерь России составляет 53 Хиросимы!]

Граждане России – 142,5 миллионов.

Граждане с двойным гражданством – 40 тысяч.

Место России в мире по численности населения – 7.

По миграционная привлекательности Россия занимает – 3 место [после США и Германии].

По иммиграции Россия обогнала Канаду и Великобританию.

На территории России проживает более 160 национальностей.

В России проживает семь народов численностью более 1 млн. человек.

Данные, озвученные председателем Госкомстата РФ Владимиром Соколиным:

«80 процентов от населения России - это русские, на втором месте - татары, на третьем – украинцы».

Кто 4 – 7-й?

Ложь заключается в следующем – русских осталось так мало, что и считать некого, нет русских ни в Правительстве РФ, ни у руля предприятий, им нечего жрать, им нечем обогреться.

1. АПН и Павел Бородин сообщили: мусульман насчитывается 25 процентов от взрослого населения России - 50 миллионов мусульман вместе с детьми.

2. Одной из главных задач иудейства является уничтожение национальных правительств и установление на их месте иудейско-масонских правящих режимов. В течение последних 150 лет все западноевропейские страны потеряли свои национальные правительства и управляются космополитическими и иудейско-масонскими элитами, далекими от национальных интересов подавляющего большинства французов, немцев, англичан, бельгийцев и других западноевропейских народов.

3. Вспомним, Виктор Черномырдин на вечерах культуры Украины в России сказанул: «А есть ли русские в российском правительстве?». Себя он имел украинцем. Это понятно. Но, если русских было бы действительно 80 процентов населения, то они бы в правительство бы попали.

4. Вспомним, Михаил С. Горбачев сообщил общественности, что евреи составляют всего 0,69% от населения России, а занимают 20% мест в управлении страной.

В то же время, в руках 15% российского населения сосредоточено 85% национального богатства и 1% населения России владеет 50% российских богатств.

Данные Академии геополитики:

Средняя продолжительность жизни мужчин в РФ снизилась до 58,3 лет.

Убитых – 120 тысяч.

Погибших в автокатастрофах - 76 тысяч.

Утечка капиталов - 10 млрд. долларов ежегодно. Половина вкладывается в экономику США.

Метки:  

Нацизм, фашизм, расизм, геноцид и двойные стандарты западноевропейской цивилизации в современных реалиях и исторической ретроспективе

Четверг, 17 Января 2013 г. 22:43 + в цитатник
Нацизм, фашизм, расизм, геноцид и двойные стандарты западноевропейской цивилизации в современных реалиях и исторической ретроспективе

А.А. Тюняев, Академия фундаментальных наук, Москва, Россия, 13.12.2010 г. текст доклада на Пятой международной научно-практической конференции «Проблемы геополитики, геоэкономики и международных отношений. Продвижение НАТО и Евросоюза на Восток – проблемы безопасности стран СНГ, Европы и Азии», 23 – 24 марта 2011 года, Санкт-Петербург, Россия

Nazism, fascism, racism, genocide and double standards of the west European civilization in modern realities and the historical retrospective show
A.A. Tyunyaev, Academy of fundamental sciences, Moscow, Russia

Подписка на журнал «Organizmica» в каталогах:
«Роспечать» - 82846; «Пресса России» - 39245

Доклад:

На Пятой международной научно-практической конференции «Проблемы геополитики, геоэкономики и международных отношений. Продвижение НАТО и Евросоюза на Восток, проблемы безопасности стран СНГ, Европы и Азии». – Санкт-Петербург. – 23 – 24 марта 2011 года.
Доклад опубликован:

В Сборнике материалов Пятой международной научно-практической конференции «Проблемы геополитики, геоэкономики и международных отношений. Продвижение НАТО и Евросоюза на Восток, проблемы безопасности стран СНГ, Европы и Азии». – Санкт-Петербург. – 23 – 24 марта 2011. – С. 274.
К сожалению, современные реалии западноевропейской цивилизации таковы, что культурные, моральные, этические и физические столкновения представителей различных цивилизаций стали отвратительной нормой. Причём, с каждым днём на каждом из фронтов проблема только усиливается. Традиционные методы, которыми, казалось, правительства прекрасно справлялись с различными ситуациями, сегодня превратились в масло, которое разжигает пожар конфликтов ещё жарче.

До колониального периода и в колониальный период все без исключения западные державы проводили такую политику, которую в современных определениях мы назвали бы политикой расизма. Границами взаимодействия исторически были границы племён и, шире, рас. Отношения между соседскими народами строились в долгой исторической действительности путём постепенной выработки методов и мер, позволяющих сделать совместное проживание мало-конфликтным. На некоторых территориях для укрепления соседских и межгосударственных отношений использовались браки между представителями правящих семей смежных территорий.

Современные политики в демократических государствах заинтересованы в том, чтобы заиметь как можно больше голосов избирателей. В связи с этим быть избранным, представляя какую-либо узконаправленную часть населения, невозможно. Единственный путь к победе – это популизм, то есть пытаться (или обещать) отстаивать требования избирателей всех слоёв населения. В число таких слоёв входят слои национального большинства и национальных меньшинств. Объединившись, последние могут численно превзойти первых и выбрать своего представителя в различные государственные органы. В результате для местного населения ситуация может оказаться угрожающей или даже окончится полным геноцидом. Обратимся к историческим примерам.

Известно, в древности «Греция» называлась по-другому – Пеласгия – по названию народа пеласгов, населявших эти земли. Пеласги были европеоидами, они умели возделывать землю, строили колоссальные монументальные сооружения из каменных глыб во времена – ещё до образования Древнего Египта. Многие географические названия «Греции» восходят к пеласгийским терминам. Во 2 – 1-м тыс. до н.э. в места расселения пеласгов пришли семитские племена греков и истребили пеласгов. Сначала Пеласгию захватили семиты карийцы. Они разрушили такие пеласгийские города, как, например, Лерна и целый ряд родственных ему поселений. Следующими Пеласгию захватили семиты ахейцы (их племенное имя образовано от Ахея, сына Ксуфа и внука Эллина, правнука Ноя).

Приведём ещё пояснения специалиста по Древней «Греции» Г.А. Стратановского: «Ионяне-пришельцы, по преданию, еще не были знакомы с техникой постройки стен и поэтому прибегали при сооружении укреплений к помощи пеласгов. Пеласги превосходили ионийских пришельцев в умении обрабатывать землю». Напомним, ионяне – семиты, их родоначальник Ион, сын Ксуфа, одного из трех сыновей Эллина. Таким образом, после указанных трёх семитических волн завоевания Пеласгию сначала превратили в Ахайю, потом в Ионию, а потом и в Грецию.

Вышесканное прекрасно подходит к ситуациям многих европейских стран, в которых сейчас происходит замена изначального населения пришлым – более воинственным, несущим совершенно иную культуру. И методы используются те же – ложное обвинение и за ним акт тотального возмездия. Алгоритм этого действа описан в книге Эсфирь, входящей в состав Библии. В этой же книге описаны «подвиги» семитского «героя» Иисуса Навина. Он, по велению своих старейшин, вырезал в Палестине «всё дышащее»: мужчин, женщин, детей, стариков, животных и деревья. А в округе – он вырезал всех мужчин. Такими методами пользовались все завоеватели мира, в том числе и Гитлер.

Другой рассказ об аналогичных событиях, но произошедших в другой части мира – на Алтае, – только подтверждает одинаковый исход при столкновении разных народов. С 3-го тысячелетия до н.э. в хакасских землях расселился европеоидный народ, который археологически называется андроновцами, генетически относится к русском, а мифологически – к племени, ведомому древнерусским героем Богумиром. По сведениям Хакасского краеведческого музея, в этих местах разыгралась следующая трагедия. Белые люди – богумировцы, придя на Алтай и обнаружив здесь диких палеолюдей монголоидного облика, строжайше запретили своим детям вступать в отношения с ними и иметь общих детей. Такая ситуация длилась более двух тысяч лет, цивилизация богумировцев процветала, а монголоиды жили отдельно своим чередом.

Однако в 1-м тысячелетии до н.э. в эти местности с юга пришли племена карасукцев. Это были в большей части семитические племена, образовавшиеся путём слияния ранних европеоидов и двух палеонародов – монголоидов и предков арабов. Пришедшие семитические карасукцы стали активно скрещиваться с монголоидами и сообща вырезали андроновцев. Теперь на бескрайних плодородных полях «красуются» только бесчисленные могильные курганы андроновцев, а один из центров древней цивилизации теперь превратился в самый неизведанный район, где жизнь замерла с последним вдохом белого человека.

Аналогичным образом были созданы и погибли цивилизации Древнего Шумера и Древнего Египта. В обеих состоялась насильственная замена первоначального европеоидного населения пришлым семитическим (включая арабский компонент). Но приведём и другие примеры: нашествие европеоидов и негроидов на американские земли, нашествие монголоидов на китайские земли, нашествие монголоидов на земли айнов в Японии и т.д. и т.п. Во всех без исключения случаях для местного населения нашествие любого другого народа закончилось катастрофой.

Возвращаясь к современной реальности, отметим, что в постколониальный период те же западные державы, в русле политических «игр» вынуждены были изменить вектор на противоположный и сформировали совокупность отношений под общим названием «толерантность». Кстати, отметим, в медицине термин «толерантность» обозначает болезненное, вредное для человека состояние. Не особо задумываясь, западные политики посчитали, что вредоносное явление может быть полезным. Двадцатый век прошёл под флагом разгульной толерантности – можно было делать всё и со всеми, и никого не интересовали последствия совершённых деяний. С наступлением двадцать первого века ситуация резко изменилась: вдруг повсеместно стали возникать межэтнические конфликты, а европеоиды осознали, что беда пришла в их дома. Обратимся к недавним примерам.

В начале января 2011 года германский министр по делам семьи Кристина Шредер выступила по государственному телеканалу с предупреждением о том, что многие дети из семей этнических немцев подвергаются унижениям и дискриминации со стороны детей иммигрантов. Ей пришлось признать, что «немецких детей унижают за то, что они немцы». «Антигерманские выступления – это форма ксенофобии и расизма», – подчеркнула министр и пояснила. – «Это дискриминация за принадлежность к определенной этнической группе». Шредер добавила, что это явление распространено в школах и в общественном транспорте.

Глава правительства земли Бавария Хорст Зеехофер не удовлетворился констатацией печального факта дискриминации коренного населения, и добавил, выступая в тот же день, что Германии следует закрыть двери перед мусульманскими и арабскими иммигрантами. Неделей раньше немецкая газета BILD и телеканал Das Erste опубликовали скандальные материалы об издевательствах и избиениях немецких детей в некоторых школах Германии, в которых «этнические» немцы оказались в меньшинстве. В школах Эссена, например, где около 70% учащихся составляют дети иммигрантов, царит настоящая «германофобия». «Над ними насмехаются, часто даже бьют. В классе с ними никто не разговаривает, они держатся забито, постоянно начеку и редко высказывают свое мнение, короче говоря, они не интегрированы в классе. Думаете, речь идет о детях иммигрантов в немецкой школе. Нет, это немецкие дети в обычной средней школе – 5 – 9 класс», – рассказывает репортер.

Аналогичная ситуация сложилась в Австрии. Всё началось с высказывания турецкого посла: «К туркам в Австрии относятся, как к вирусу, а местные власти ничего не делают для того, чтобы помочь 250 тысячам турецких иммигрантов интегрироваться в обществе». Ответ австрийских политиков оказался весьма жёстким. Депутат австрийского парламента (партия «Союз за лучшее будущее», BZO) Эвальд Штадлер на одном из пленарных заседаний высказался так: «Господин федеральный министр, я хочу обратиться с запросом, который касается турецкого посольства. Дословно: «Министр по европейским и иностранным делам должен безотлагательно объявить турецкого посла Эквета Течкана «персоной нон грата» и потребовать его немедленного отзыва и возвращения в Турцию». Это высказывание вызвало в зале бурные аплодисменты, переходящие в овацию. Далее выступающий продолжил обвинительную речь, изобилуя примерами.

Своим выступлением он обвинил сегодняшний европейский режим в существовании двойных стандартов: «В турецком законодательстве существует параграф 301, согласно которому слова посла, буде они сказаны о Турции, а не об Австрии, рассматриваются, как уголовное преступление?! «Умаление турецкой нации, государства, республиканских институтов» ведёт, дамы и господа, к тюремному заключению на срок от 6 мес. до 2 лет». Современное отношение европейского населения квинтэссенцией выражена в словах цитированного выше австрийскогополитика: «Г-н посол! Вам следует знать, что наша страна – это не только романтики-толеранты, но и люди, которым надоело «одностороннее движение за толерантность», вами, г-н посол, столь успешно осёдланное. В Австрии есть политики, которые не позволят вам заниматься подобной эксплуатацией, политики, прислушивающиеся к мнению и голосу народа, на дух не переносящего всю эту безответственную болтовню!»

Абсолютно такая же ситуация развивается в современной России. Вот только часть последних сообщений. Самарская область, село Ташелка, Шохобиддин Ибодуллоев, 23-летний гражданин Таджикистана изнасиловал двух маленьких русских девочек. Сочи, толпа кавказцев, ради веселья, зверски избила отдыхающих военнослужащих и их жен. Главарь кавказских бандитов достал из автомашины бейсбольную биту, которой стал наносить удары… Москва, как известно, 40% всех преступлений в Москве совершены иностранцами (по данным столичного ГУВД). Москва, в районе Раушской набережной лицами кавказской национальности было совершено убийство 23-летнего русского юноши. Ленинградская область, узбек признан виновным в изнасиловании семилетней девочки. Иркутская область, c. Московщино, таджикские рабочие вешали русских детей на шнурках. Москва, азербайджанец изнасиловал и убил 18-летнюю русскую девушку. Тюменская область, гастарбайтеру помешали изнасиловать 10-летнюю сироту. Москва, русская девушка, защищаясь, убила насильника-армянина. Москва, заявление кавказских бандитов: «Мы приедем за вами в Россию и достанем вас в ваших же собственных домах! Если потребуется, мы будем нападать на вас и уничтожать вас с вашими детьми и женами!» И это только мизерная часть сообщений о подобных преступлениях.

И эти преступления формируются не преступниками, а лидерами преступников – духовными и административными. Причём, в оценке их деятельности правоохранительными органами мы опять обнаруживаем двойные стандарты. Так, муфтий Равиль Гайнутдин кроме покровительства боевикам открыто выступает с сегрегационными заявлениями и призывает не только к обособлению ислама в «Заволжской республике», но и к отделению от России Сибири и Дальнего Востока: «Мы не хотим, чтобы наша страна была такой маленькой «заволжской республикой». Мы хотим, чтобы наша страна была велика и Сибирью, и Кавказом, и Дальним Востоком» [1]. Кроме этого муфтий крайне негативно отозвался о русских. По поводу последних изречений в адрес муфтия подано соответствующее заявление (ст. 282), а его сегрегационные заявления сейчас находятся на проверке в соответствующих органах.

От мусульман не отстают и православные семиты. Так, на вопрос «Кто такие славяне?» патриарх Кирилл отвечает: «Это варвары. Варвары, люди, которые говорят непонятные вещи. Это люди второго сорта, это почти звери» [2]. При желании его слова можно сравнить с откровением, принадлежащим перу другого высокопоставленного семитского вождя из Германии: «Славяне, будучи этническими ублюдками, не способны воспринять и нести великое наследие Арийской расы, и вообще славяне не годятся для того, чтобы быть носителями культуры. Они не творческий народ, это стадные животные, а не личности, совершенно не приспособленные для умственной деятельности» (Пауль Йозеф Геббельс, 1942, «Дневники»). Как видим, патриарх – достойный преемник «традиций». Однако и тут мы обнаруживаем двойные стандарты: вместо заключения по 282 статье Кирилл получил из рук Главы государства очередную награду.

Как видим, ситуация накаляется, и накалилась она уже до предела. В декабре 2010 года русская молодёжь вышла на улицы Москвы. Это было первый массовый протест такого рода русских. В нём приняли участие преимущественно подростки 12 – 16 лет. Надо отдать должное, власть не допустила кровопролития между демонстрантами и бойцами спецподразделений. А вот руководитель Чечни Р. Кадыров косвенно призвал расстреливать русских танками и из гаубиц, опять же, в силу двойных стандартов не получив за этот призыв к геноциду никакого уголовного срока. Кроме правового аспекта проблемы, кроме этнического, существует также и медицинский аспект, который меня, как докладчика, интересует даже больше. И суть проблемы здесь состоит в следующем. Если раньше считалось, что человечество принадлежит к одному виду и смешение кровей идёт на пользу смешанному потомству, то сейчас, с развитием биологии, медицины и генетики стало ясно иное. Человечество состоит из разных видов. Между некоторыми представителями разных рас человека генетические расстояние больше, чем между человеком и шимпанзе. С медицинской точки зрения это означает, что смешанные браки таких разновидовых особей будут давать стерильное (по мужской линии) потомство, которое по известным биологическим законам приведём к вырождению таких гибридов. Закон биологии прост и действенен: гибридный вид подлежит вычищению.

В заключении скажем, что все обозначенные мной в докладе аспекты проблемы в обществе действуют кумулятивным образом. Концентрируясь на народе-жертве народы-пожиратели действуют сообща, а, достигая первой цели, приводят позже ко взаимному уничтожению. Если не пресечь такую негативную практику сегодня, то завтра в цивилизованных странах не останется умов, способных хотя бы понять, как действуют приборы, созданные на основе высоких технологий. Не говоря уж об изобретении и изготовлении таких приборов. Именно поэтому спецслужбы США и Израиля, развалив СССР, уничтожили сначала научные объекты, заводы среднего машиностроения и ПТУ.

К числу таких народов, которые необходимо спасать из «пламени толерантности» первым, принадлежат русские. Задача захлёбывающихся от собственных проблем государств-метисов США и Израиля уничтожить Россию известна и нескрываема от мировой общественности. Но как бы ни старались указанные страны, они не смогут заменить своими метисами величайший цивилизационный потенциал русского народа.

Для всё ещё сомневающихся в остроте поставленной проблемы приведём жуткие цифры современной реальности. Набрав в поисковой системе «Яndex» запрос «геноцид русского народа», мы получаем 1 миллион ответов. А, набрав слова «геноцид русских», получаем 2 миллиона ответов. То есть в 2 миллионах уже опубликованных статей, мнений, материалов авторы говорят о таком страшном явлении, как геноцид русского народа. И этот геноцид творится ни где-нибудь, а в России – на родине русских.

Литература:

Александр Гришин. Муфтий Равиль Гайнутдин нашел рабов в России // Комсомольская правда. 17.12.2010 г.
Интервью Святейшего Патриарха Кирилла телеканалу «Россия». 21 сентября 2010 года.

Метки:  

История / без обмана /.

Четверг, 17 Января 2013 г. 13:39 + в цитатник
Символ «Макошь»: ступа, гора, верх, маковка
Олицетворением высшего положения богини Макоши среди других богов является символ «гора» – это сакральный символ власти и отшельничества.
В ностратических традициях – дравиды, семиты, картвелы, уральцы, алтайцы и др. (у всех туземных народов, кроме русских) – существуют поверья, что в горах сохраняются осколки древних рас и цивилизаций. В какой-то степени это правильно. Поскольку, например, в Тибете действительно сохранились туземные тибетцы – в этом варианте самые чистые представители древней монголоидно-дравидийской расы – расы, занимавшей районы Азии, Ирана, Греции и т.д. до прихода туда славян русов. Поэтому и стремление в Тибет еврея Гитлера, с его точки зрения, выглядело правильным – он искал своих (синокавказцев-картвело-арамеев-евреев-монголоидов-дравидов…), а не голубоглазых блондинов. Почти тот же самый вариант имеем в Грузии, картвельский народ которой, не подвергшись славянскому влиянию в той степени как, скажем, армянский, оставил свой язык на стадии, близкой к его первоначальному туземному синокавказскому варианту [1704].
По некоторым народным поверьям, в горах проживают высшие посвященные. Греческие боги, как известно, обитали на горе Олимп. Горы вместе с тем символизируют границы, естественные пределы. Например, Уральский хребет отделяет Европу от Азии – белый мир русских от жёлтого мира монголоидов. Олицетворением гор служат гигантские змеи, например, у Уральских гор – космический полоз.
У славян священной считается гора Березань (от бер – оберегающее значение; возможно, название русского города Рязань происходит именно от Бе+Ря+зань – с учётом якающего произношения, как, например, в словах мокнуть – макушка, темяшить, а так же с учётом расположения города Рязань – наиболее южное из владимирской Руси). Заметим, что значение слова рязань (резань) –райские яблочки [40].
Аналоги наблюдаются и в унаследовавшей у славян, начиная с 3-го тыс. до н.э., индийской мифологической традиции – гора Меру (ср. М + Р = Мо Ра). Но более отчётливо видна «преемственность» в мифологии персов. Их священная гора называется Хаараберезайти (по-русски – Гора Березань – и переводить не требуется). У кочевых племён Леванта – Синай (Син – вавилонский бог луны; Ай – по-узбекски, по-казахски месяц). У германцев – Химинбъерг («Химин» – от русск. «хим» – кур. шея, загорбок, верхняя часть спины [40], «бъерг» – берег = «Небесная Гора»).

Метки:  

История / без обмана /.

Четверг, 17 Января 2013 г. 13:31 + в цитатник
На нём «скипетр», «крест» (оба наклонены) и тройной подсвечник с горящими свечами образуют ту же самую композицию, которую представляет собой головной убор Водолея – Макоши (см. п. 5.2.4.13. гл. VI). Один из таких уборов представлен на фрагменте 10.
Сам трон с его ножками и композицией из скипетра, креста и подсвечника также красноречиво напоминает славянскую Макошь, изображаемую, например, в русских и др. вышивках. Одну из таких вышивок мы привели на фрагменте 9. Отчётливо видна трёхчастная композиция, где «трон» соответствует Макоше, медведи – Доле и Недоле, изображённым на вышивке стилизовано в виде растений, «крест» и «скипетр» соответствуют вскинутым вверх рукам Макоши и т.д.
Разберём подробно символику герба. На Руси в старину трон называли – «престол» или просто – «СТОЛ» – место пребывания и сан государя. Например, в выражениях: «сидеть на столе», быть государем, «стол великого княжения» [40]. Поэтому мы понимаем, что в данном гербе сам трон с подсвечником, скипетром и крестом изображает богиню судьбы Макошь – как не зависящую от времени, как не участвующую в непосредственных царских делах, как «слепую» судьбу, как судьбу для того, кто восседает на этом троне. Именно поэтому со стороны Макоши, она сама является троном для царя, а не самим царём. Это подтверждает и шумерское изображение (11), на котором трёхглавая богиня (Макошь) помогает шумерскому царю Иа творить суд.
Скипетр – один из символов власти, греч. skeptron = skep + tron, англ. sceptre, scepter, немец. Zepter, франц. sceptre, исп. cetro. Все слова состоят из: 1) скип, сцеп – от русск. глагола куплять (совокуплять), соединять; 2) тер – территория (ср. матерь). Таким образом, скипетр – символ рождения, объединения. Очевидно, в символике герба он играет роль Доли, прядущей нить жизни. Тем более что все изображённые «скипетры» чрезвычайно напоминают веретено с напряденной нитью. Один фрагмент (15) со спичечной этикетки мы дали увеличенным, а для сравнения рядом представили русское веретено (14).
«Крест» – известный символ Мары-смерти. Он также символизирует пустое веретено – без нити жизни, мёртвое веретено.
Для сравнения символизма новгородского герба мы его рассмотрим в совокупности с седьмой нумерованной картой Таро – «Колесница» («Повозка»; фрагменты 4, 5, 6). На ней мы видим те же трон, скипетр, вместо медведей – пара сфинксов.
Интересны и подробности. Прежде всего, мы замечаем, что на фронтальной поверхности колесницы (6) мы видим изображение веретена (увеличено на фрагменте 13), причём, оно изображено так же, как это делают современные производители техники, например, автомашин – название или лейбл своего завода они помещают именно в это место. Следовательно, высока вероятность, что это изображение веретена – предмета Макошиного культа – говорит о принадлежности повозки Макоши, либо олицетворении повозки, как самой Макоши (см. п. 5.2.4.13.3. гл. VI).

Метки:  

История / без обмана /.

Четверг, 17 Января 2013 г. 13:17 + в цитатник
Мы специально заостряем внимание на этом вопросе, ибо именно из иудейской Александрийской школы расползлись по миру смертоносные «нити» новой Макошиной религии – иудохристианства, – полностью скомпилированной и полностью «выстроганной» из достижений славянства (язычества).«Под владычеством Птолемеев национально-египетская культура вытесняется греческой, и город Александрия становится центром греческой учености. Александрия была главным центром борьбы христианских сект. Христианство стало распространяться в Египте очень рано (Александрийская катехизическая школа). Важность Александрии, как христианского центра, видна уже из того, что ее патриарх долго первенствовал на Востоке, да и теперь еще продолжает пользоваться многими преимуществами» [78, ст. Египет].
Предки этих иудеев целенаправленно сдавали Египет его кровному врагу. Например, «фараон XXI династии Писебханен находил возможным, будучи родственником Соломона, оказывать гостеприимство врагу его дома» [78, ст. Египет].
Фатальные осложнения в судьбе Египте были вызваны наплывом кавказоидов и иудеев.«Фараоны сознавали, что страна нуждается в коренном преобразовании, что многие века смут стоили ей очень дорого, но видели спасение только в возвращении к старине. Начинается ортодоксальная тенденция в религии» – возвращение к славянским языческим корням, – «архаистическая – в администрации, искусстве, языке, одним словом то, что ученые называют «египетским возрождением». Но снизу шло совершенно обратное движение. Благодаря необычайному наплыву иностранцев (евреев, греков, финикиян), началось скрещивание рас, столкновение культур, синкретизм религий. В то время как правительство тщательно изгоняет из пантеона семитических богов, внизу начинается сопоставление финикийских и греческих божеств с египетскими; вверху насильно вводят орфографию в грамматику времен Хеопса, а в народе замечается уже полнейшее непонимание древнего языка и даже спорадическое употребление иностранных слов. Наконец, и само правительство не могло быть вполне последовательным, будучи не чисто египетского происхождения, имея греческих солдат, оказавших ему важные услуги, и нуждаясь в финикиянах для оживления торговли и мореходства. Пристрастие к иностранцам было причиной того, что цари XXVI династии не могли добиться у народа популярности.
Язычество держалось в Египте до средины 3-го в., когда прекращение употребления иероглифического письма засвидетельствовало о гибели старой веры. Официальный конец её – указ Феодосия о закрытии Серапеума (381 до н.э.).
При Птолемеях Лагиды нашли возможным последовать совету, данному Аристотелем Александру Великому, и были для греков вождями, а для туземцев – господами. Египтяне были в своей собственной стране поставлены ниже не только македонян и греков, но и евреев, которым Птолемеи покровительствовали, разрешив им даже в 160 г. выстроить у Илиополя храм, назначив для его содержания доходы этого города и часто поручая евреям высшие военные и гражданские должности. Хозяева страны были лишены права занимать общественные должности и высшие военные звания и достигать прав гражданства» [78, ст. Египет].
Да, именно так кавказоидно-иудейская волна оккупации утопила Египет вместе с его культурой и народом. Именно вот так один из самых древних фашистов арамео-иудей Аристотель ставил мировоззрение своей последующей иудохристианской армии: иудеи кавказоидам – вожди, славянам – господа. Именно так поступили Лагиды. Именно так поступал Адольф Гитлер, накаченный иудейскими капиталами и благословлённый иудохристианским Папой (см. п. 5.2.1.1. гл. VI). Схожий общественный фон мы имеем в настоящее время в России, когда за государственный счёт по всей стране возводятся синагоги, ешивы, мечети, христианские церкви, а в московских детских садах на одного русского ребёнка подчас приходится по десять выходцев с Кавказа.
В заключение этого нашего отступления приведём «странные» слова Ф.Ф. Петрушевского, человека «чрезвычайно скромного и строгого во всех своих поступках, не исключая даже формы речи», как о нём сказано на сайте Санкт-Петербургского государственного университета: «Эти лишения, п

Метки:  

Сантии ДАКОВ

Четверг, 17 Января 2013 г. 13:03 + в цитатник
Примерный перевод некоторых пластин Сантий Даков:

Мы едины в Инглии,
Как начало и продолжение
Рода с Божественной силою.

Мы помним от начала времен,
От времени возникновения Вселенной,
Все что нам знакомо,
Как плод, - рожденный, мыслями нашими,
Основой нашей, является познания,
И знания служат нам опорой.

Мы собрались, чтобы дать начало новому,
Боги благословили наши деяния,
И разделили с нами знания свои.
Для начало путешествия по миру.

Причины, побудившие нас отправиться в путь,
Есть трудности.
Мы отправились на поиски источника Силы,
Там где укажет нам Правь, Бог Ладъ
Мы Миртград строить будем.

Орий из Ирия,
Указывал Путь к месту.
К месту где начнется Сила Богов.
Для продолжения и жизни,
На новых Землях.
...
Радмир, уже находил места,
На неизведанных доселе землях,
Но путь туда не близок, а то и опасен.
Войны преследует нас,
С теми кого раньше не видели,
С мест дальних.

В пути, нам будет указано,
Где начало нового,
Нас сопровождает,
Боги-Воины,
И они укажут нам,
Где место чтобы построить Миртград.

По замыслу Богов,
Воины укажут нам,
Где строить город,
В согласии с замыслом,
Воины обустроят те места.

Мы изучаем местность,
По которой идем
Что на ней рождается.
Оцениваем ту опасность,
Которую они могут принести,
Воины смотрят, как защитить нас.
Воины идут первыми,
Оберегая нас от неожиданностей,
В этом им помогает сам Перун.

Движемся все дальше,
Познавая все на пути своем,
Чтобы знал Род и наши потомки.
Пусть знают Д’АКИ, Д’АРИ и Х’АРИ,
Откуда Родом.

Бесконечно то, что познали Боги,
Их жизненный путь.
От Перуна нам путь известен,
Сквозь время, и пространства,
Перун нам сказал,
Отныне мы можем пройти за границы,
Того, что знаем,
За пределы своего мира.

Божественная сила, что заложена в нас самих,
Она указывает нам, начало нового.
Ту основу, через которую,
Мы познаем нам незнакомое.
Незнакомое становясь знакомым,
Связывается в новую основу.
Таким образом,
Познания становиться бесконечными.
Так сказал Перун.

Воины, познавали все что им встречалось,
Записывая все на Саньтиях,
Как основу для будущего.
Для воинов Рода Небесного.

Были изведаны все пути в Сварге,
Проложенных нашими познаниями,
Как в настоящем так и в будущем.
Все познано нами.

Бесконечны пути,
Которые получены от образов.
Уже за гранью изведанного,
Лежит наше начало,
Начало для новых знаний
И рождению новых Божественных Сил.
Все, что изведано было,
О этом в Прави знают.

Воины Д’АРИИ общаясь с предками Ариев - Х’АРИЯМИ,
Познавали мудрость Х’АРИЕВ.
Мы пришли к новому началу.
Дакия, стало началом,
Где поселились воины Д’АКИ.
Они начали обустраивать найденное место.

Д’АКИ, общались с Х’АРИЯМИ.
Им был передан образ Вселенной,
Чтобы могли знать.
Знать об образе своем,
Об образе Богов.

В образе том, весь путь Богов,
Вся мудрость.
Образ служит как основа,
Наводящие любые знания,
Но узреть их может только Воин,
Которому понятны Боги.

Образ – Путь Познание происходящего,
Основа образов настоящего и будущего.
Путь Воина во Сваргу,
Туда где все известно Роду его.

Мы пришли к месту рождения,
Выбранному как место,
Где будут рождаться потомки.
Как их родина,
Как путь Богов, их Образ.

Многообразен образ Богов,
Много Воинов света во Сварге
Они основа для жизни.
Только воины могут понять волю Богов.

Воины Рода изначально, прошедшие путь,
От образа Рода к открытию пути,
Постигая Мудрость Богов,
Приоткрывают для себя Сваргу.

Дар, принятый от Богов,
Как познания Пути Богов,
Путь Богов есть новое начало,
Правильного создания нового,
И внесения вклада в Путь Богов.

Много трудов стоит путь Богов,
Дабы много силы надо вложить.
Но трудности ведут к открытиям,
Которые наполняют Благостью мысли,
И прекрасные творения от этого рождены.

Перерождение возможно,
Пройдя полный путь.
Познавая образ РаМХа,
Как суть Вселенной,
Где создается образ нового Бога.
В ком заложено все, чтобы стать на путь Богов.

Путь Богов есть мышление, Разум.
От Мысли к новой мысли.
Так рождается Божественное начало,
Которое служит источником непознанного,
Создающего образы Богов, их мысли,
Боги стремятся узнать неизвестное для них,
Дабы лучше осознать свою силу.

Творцы Х’АРИИ,
Те Веды, что они дают
Побуждают нового, рожденного Бога,
Встать на путь Воина, и Воин проходит свой путь.
Все мироздание становиться для него началом, - Сваргой.

В познание сила, заложенная РаМХа.
РаМха, предопределил, что Бог проходит Путь Бога.
Каждая часть свободного и предопределенного участка пути – есть знания,
Которые есть Веды.
Боги идут путями своими, явленных в Ведах.

Арийский Род Воинов начало потока,
Где Разум многих Богов общается с друг другом.
Там рождаются Веды и образы, знания.
Знания Богов, рождают Правь.

Понимание Пути Богов от понимания Вед.
Предки Наши Х’АРИИ,
Пройдя путь Богов, предопределили его.
Путь Бога, для Бога, является основой Разума,
Его мыслей и мышления.
Боги проходят свой вновь и вновь,
Становясь Д’АРИЯМИ

Воин, познавший путь Вед – Бессмертен.
Арийские Воины-Боги - начертывают Веды.
Путь Воина от РаМХа рождает познания,
Которые рождают познания.
Путь Воина – источник Вед.
РаМХа - начало познания.

Из Сварги, Путь Воина начинается через образ.
Движения Божественных Начал, являют начало Пути Бога.
Основанием для наследования – есть рождения от Бога – Бога.
(Боги передают по наследству путь свой)
Мы кто унаследовали Путь Воина Арийского Начала Божественных Сил

Веды – наследство Богов
Величие в гармонии Пути Воина и мыслей его.
Гармония приводит к творению до сели неизвестного.
Правь, освещает мысли, и не сбиваешься с пути.
Путь продолжает себя.
В пути узнаешь новое следующее за старым.
Это основа, для продолжения Пути Богами.

Бог Арийский брат богу Арийскому.
Бесконечно-дающий начало РаМХа,
Равносилен для всех Богов.
Как основа Богов Арийских.
Отсюда берут начало Веды.

Тот, кто пишет Веды, должен быть в гармонии с собой,
Он повторяет путь Да’АРИЙЦЕВ.
От образа внутри тебя зависят то, что примешь,
Чтобы стать Арием от РаМХа.

Метки:  

История / без обмана /

Воскресенье, 30 Декабря 2012 г. 06:59 + в цитатник
31.419 (911) год: Русский князь Олег заключает мир с греками:

«в 911 году, следовательно, по счету летописца, через четыре года, Олег послал в Царьград мужей своих утвердить мир и положить ряд между греками и Русью на основании прежнего ряда, заключенного тотчас после похода. Послами были отправлены те же пять мужей, которые заключали и первый договор, - Карл, Фарлоф, Велмуд (Веремуд), Рулав, Стемир (Стемид), но с прибавкою еще девяти: Инегельд, Гуды, Руальд, Карн, Фрелаф, Рюар, Актеву, Труан, Бидульфост».

[С.М. Соловьев. История России с древнейших времен, гл. 5]

31.420 (912) год: Умер русский князь Олег:

«…в 912 году, осенью этого года князь умер. Было предание, что перед смертью Олег ходил на север, в Новгород и Ладогу; в этом предании нет ничего невероятного, оно же прибавляет, что Олег и похоронен в Ладоге».

[С.М. Соловьев. История России с древнейших времен, гл. 5]

31.420 (912) год: Русью начал править князь Игорь:

«По счету летописца, преемник Олегов Игорь, сын Рюриков, княжил 33 года (912 - 945) и только пять преданий записано в летописи о делах этого князя; для княжения Олега высчитано также 33 года (879 - 912). В летописи сказано, что Игорь остался по смерти отца младенцем; в предании о занятии Киева Олегом Игорь является также младенцем, которого не могли даже вывести, а вынесли на руках; если Олег княжил 33 года, то Игорю по смерти его должно было быть около 35 лет».

[С.М. Соловьев. История России с древнейших времен, гл. 5]

31.435 (927) год: 30 военных русских кораблей у берегов Африки:

«В 927 году у берегов Африки появилось тридцать военных кораблей. Этим флотом командовал славянин по имени Сариб. Такое короткое известие о славянах в Африке мы находим у известного сирийского учёного 13 века Имад ад-Дина Исмаила Абу-л-Фиды» [1, стр. 10].

[1. Марков С.Н., Летопись. Предисл. акад. А.П. Окладникова. – М.: «Молодая гвардия», 1978.]

31.443 (935) год: 7 русский кораблей действовали в Средиземном море:

«Константин Богрянородный, в частности, писал, что в 935 году, во времена князя Игоря, в просторах Средиземного моря действовало семь русских кораблей» [1, стр. 9].

[1. Марков С.Н., Летопись. Предисл. акад. А.П. Окладникова. – М.: «Молодая гвардия», 1978.]

31.457 (949) год: 9 русских кораблей идут на Крит:

«В 949 году девять русских кораблей с 600 воинами помогали византийскому адмиралу в его походе к Криту» [1, стр. 8].

[1. Марков С.Н., Летопись. Предисл. акад. А.П. Окладникова. – М.: «Молодая гвардия»,

Метки:  

История / без обмана /

Воскресенье, 30 Декабря 2012 г. 06:53 + в цитатник
31.408 (ок. 900) год: завершение создания «Книги Велеса» – Священного писания славян

…вырезана на берёзовых дощечках новгородскими жрецами и посвящена богу Велесу.

А.И. Асов. Свято-Русские Веды. Книга Велеса. 3-е изд. – М.: Фаир-пресс, 2005. – 576 с.]

31.411 (903) год: Русский князь Игорь женился на Ольге:

«Под 903 годом упоминается о женитьбе Игоря: Игорь вырос, говорит летописец, ходил по Олеге, слушался его, и привели ему жену из Пскова именем Ольгу. Во время похода Олегова под Царьград Игорь оставался в Киеве».

[С.М. Соловьев. История России с древнейших времен, гл. 5]

31.415 (907) год: Русский князь Олег с 2.000 кораблями взял Константинополь:

«в 907 году Олег собрался в поход на греков; оставив Игоря в Киеве, он пошел со множеством варягов, славян (новгородцев), чуди, кривичей, мери, полян, северян, древлян, радимичей, хорватов, дулебов и тиверцев, пошел на конях и в кораблях; кораблей было 2000, на каждом корабле по 40 человек. Когда русские корабли явились пред Константинополем, говорит предание, то греки замкнули гавань, заперли город. Олег вышел беспрепятственно на берег, корабли были выволочены, ратные рассеялись по окрестностям Царя-града и начали опустошать их. Олег велел поставить лодки свои на колеса, и флот при попутном ветре двинулся на парусах по суше к Константинополю. Олег приготовился к осаде города; греки испугались и послали сказать ему: "Не губи город, мы беремся давать тебе дань, какую хочешь". Олег, продолжает летопись, отправил к императору послов - Карла, Фарлофа, Велмуда, Рулава и Стемира, которые вытребовали по 12 гривен на корабль да еще уклады на русские города: Киев, Чернигов, Переяславль, Полоцк, Ростов, Любеч и другие, потому что в тех городах сидели Олеговы мужи; Олег требовал также, чтобы русь, приходящая в Царьград, могла брать съестных припасов, сколько хочет; гости (купцы) имеют право брать съестные припасы в продолжение шести месяцев - хлеб, вино, мясо, рыбу, овощи; могут мыться в банях, сколько хотят, а когда пойдут русские домой, то берут у царя греческого на дорогу съестное, якори, канаты, паруса и все нужное. Император и вельможи его приняли условия».

[С.М. Соловьев. История России с древнейших времен, гл. 5]

Метки:  

История / без обмана /

Пятница, 28 Декабря 2012 г. 21:37 + в цитатник
31.375 (867) год: Скифы-обры истреблены болгарами:

«…в 867 они почти все были истреблены болгарами, и остатки их исчезли в Венгрии и Болгарии».

[С.М. Соловьев. История России с древнейших времен, гл. 3]

31.377 (869) год: Умер русский князь Рюрик, его сменил Олег:

«В 869 году, по счету летописца, умер Рюрик, оставив малолетнего сына Игоря, которого отдал на руки родственнику своему Олегу. Последний как старший в роде, а не как опекун малолетнего князя, получил всю власть Рюрика и удерживал ее до конца жизни своей».

[С.М. Соловьев. История России с древнейших времен, гл. 5]

31.392 (884) год: Славяне-северяне стали платить дань Олегу, а не Козарам:

«В следующем, по счету летописца, году (884) Олег пошел на северян, победил их и наложил дань легкую; эта легкость должна объясняться малым сопротивлением северян, которые платили дань козарам и, следовательно, могли легко согласиться платить ее русскому князю; со своей стороны Олег должен был наложить на них только легкую дань, чтобы показать им выгоду русской зависимости перед козарской; он, по преданию, говорил северянам: "Я враг козарам, а вовсе не вам"».

[С.М. Соловьев. История России с древнейших времен, гл. 5]

31.393 (885) год: Славяне-радимичи стали платить дань Олегу, а не Козарам:

«Радимичи, платившие также дань козарам, в следующем (за 884) году не оказали никакого сопротивления Олегу, он послал спросить у них: "Кому даете дань?" Те отвечали: "Козарам". "Не давайте козарам, - велел сказать им Олег, - а давайте лучше мне", и радимичи стали платить русскому князю те же два шляга от рала, которые давали козарам».

[С.М. Соловьев. История России с древнейших времен, гл. 5]

Метки:  

Русские рабы и кавказские мрази!

Четверг, 27 Декабря 2012 г. 22:43 + в цитатник
Фильм про Кавказ:РЫНОК РАБОВ. ОРТ 46:21
Ссылка oxana-volva.livejournal.com

Фильм про Кавкав: Рынок рабов (ОРТ)
Кто не смотрел этот фильм посмотрите обязательно. В нем заложники на видео рассказывают о своей жизни..

Метки:  

История / без обмана /

Четверг, 27 Декабря 2012 г. 20:31 + в цитатник
31.368 (860) год: Великий Новгород покорен Готами и платит дань:

«…Великий Новгород, но уже временное его покорение готским атаманом Эрманом, и платимая им в 860 году дань ясно свидетельствуют его бытие».

[Классен Е. Древнейшая история Славян и Славяно-Руссов. Вып. 1-3, 1854-2005./
-2-е изд., испр. – М.: Белые альвы: Амрита-Русь, 2005. – 320 с.: ил., стр. 71.]

31.368 (860) год: «первые сведения о христианстве у русов относятся к 860 – 870 гг.» [1].

[Рыбаков Б.А., Начальные века русской истории // Христианство и Русь. Сб. статей. Серия «Советское религиоведение» № 2, М. 1988]

31.370 (862) год: Новгород прекратил платить дань варягам:

«…под 862 годом, летописец говорит, что племена, платившие дань варягам, изгнали последних за море, не дали им дани и начали сами у себя владеть».

[С.М. Соловьев. История России с древнейших времен, гл. 4]

31.372 (864) год: Оскольд и Дир отправились из Новгорода в Киев

«Оскольд и Дир отправились из Новгорода в Киев и уже в 864 году 200 вооруженных судов Русских были под Царь-Градом».

[Классен Е. Древнейшая история Славян и Славяно-Руссов. Вып. 1-3, 1854-2005./
-2-е изд., испр. – М.: Белые альвы: Амрита-Русь, 2005. – 320 с.: ил., стр. 56.]

31.374 (866) год: Аскольд и Дир на 200 ладьях отправились из Новгорода к Царьграду:

«Ставши вождями довольно многочисленной дружины, Аскольд и Дир вздумали сделать набег на Византию, они отправились из Новгорода; на 200 ладьях приплыла русь к Царю-граду, но попытка не удалась: буря разбила русские лодки, и немногие из дружины Аскольдовой возвратились со своими князьями назад в Киев …столкновений Киевской Руси с Византиею. Даже прежде еще Аскольдова похода, обыкновенно относимого к 866 году».

[С.М. Соловьев. История России с древнейших времен, гл. 5]

Метки:  

История / без обмана /

Среда, 26 Декабря 2012 г. 17:26 + в цитатник
31.334 (826) год: князь русов-бодричей Чедраг прибыл на Рейн:

«Осенью 826 года Чедраг, великий князь могущественного союза славян Балтийского Поморья, совершил путешествие на Рейн. Путь его начался в Микулинборе, столице племени бодричей, возглавлявших этот славянский союз. Чедраг прибыл и Ингельгейм во Франконии, где находился германский император Людовик Благочестивый, сын Карла Великого. До 826 года бодричей видели в Компьене на Уазе, к северу от нынешнего Парижа, в Аахене и во Франкфурте-на-Майне» [1, стр. 9].

[1. Марков С.Н., Летопись. Предисл. акад. А.П. Окладникова. – М.: «Молодая гвардия», 1978.]

31.347 (839) год: осада Киева Козарами

«Киев, при осаждении его Козарами, был уже укрепленный город».

[Классен Е. Древнейшая история Славян и Славяно-Руссов. Вып. 1-3, 1854-2005./
-2-е изд., испр. – М.: Белые альвы: Амрита-Русь, 2005. – 320 с.: ил., стр. 52.]

31.347 (839) год: русское государство на Днепре:

«В Британской летописи под 839 годом помещён рассказ о том, что весною этого года в Ингельгейм прибыли русские послы из государства, расположенного на Днепре. До посещения Ингельгейма эти русские послы побывали также в Византии» [1, стр. 9].

[1. Марков С.Н., Летопись. Предисл. акад. А.П. Окладникова. – М.: «Молодая гвардия», 1978.]

31.358 (850) год: Юго-восточные Славяне платят дань Козарам:

«…в половине IX века мы застаем юго-восточные славянские племена платящими дань другому степному народу - козарам. Козары овладевают большею частию Тавриды; в какое время принуждены были им платить дань юго-восточные славянские племена, определить нельзя; летописец говорит только, что козары брали дань на полянах, северянах, радимичах и вятичах.

Исследователи не согласны относительно происхождения козар; по всем вероятностям, это был народ, смешанный из разных племен; смешанности племен в Козарском царстве соответствовало смешение религий: здесь уживались друг подле друга четыре религии - языческая, магометанская, христианская, еврейская, и последнюю исповедывал каган, верховный повелитель козаров - пример, единственный в истории».

[С.М. Соловьев. История России с древнейших времен, гл. 3

Метки:  

История / без обмана /

Среда, 26 Декабря 2012 г. 14:21 + в цитатник
31.304 (796) год: Карл Великий сокрушил Славян-скифов (обров):

«…в 796 году Карл Великий нанес им страшное поражение в Паннонии».

[С.М. Соловьев. История России с древнейших времен, гл. 3]

31.308 (ок. 800) год: начало создания «Книги Велеса» – Священного писания славян

…она создавалась в Древнем Новгороде при князе Бравлине, а затем при варяге Рюрике волхвом Ягайлой Ганном. Писались тексты также и в Суроже, и в Киеве при Аскольде.

31.308 (800) год: русы – отличные моряки, бывали в Африке и Андалузии:

«Сопоставив свидетельства Византийских и восточных историков, легко прийти к убеждению, что русы 8 – 10 веков являлись представителями славянских племён. Русы – отличные моряки и отважные воины – плавали в Средиземном море, бывали в Африке и Андалузии, о чём свидетельствует целый ряд древних летописей» [1, стр. 9].

А.И. Асов. Свято-Русские Веды. Книга Велеса. 3-е изд. – М.: Фаир-пресс, 2005. – 576 с.]

31.318 (810) год: Вождь франков провозглашен римским императором:

«…роль франкского племени и вождей его кончилась в начале IX века, когда оружием Карла Великого политические идеи Рима и римская церковь покорили себе окончательно варварский (славянский) германский мир, и вождь франков был провозглашен императором римским».

[С.М. Соловьев. История России с древнейших времен, гл. 4]

31.323 (815) год: Русский князь Бравалин напал на греческий Сурож:

«…мы встречаем известия о нападениях руси на греческие области: таково известие, находящееся в житии святого Стефана Сурожского, о нападении на Сурож русского князя Бравалина; известие это относится к началу IX века».

[С.М. Соловьев. История России с древнейших времен, гл. 5]

[1. Марков С.Н., Летопись. Предисл. акад. А.П. Окладникова. – М.: «Молодая гвардия», 1978.]

История / без обмана /

Среда, 26 Декабря 2012 г. 14:07 + в цитатник
31.186 (678) год: славяне русы продают меха в Дамаске:

«В 678 году Гиат ибн-Гаут из Дамаска описывал «толпу славян русых». Славяне привозили для продажи при дворе Гарун аль-Рашида горностаевые и собольи меха. Русские меха доставлялись также в Северную Африку и арабскую Испанию» [1, стр. 10].

[1. Марков С.Н., Летопись. Предисл. акад. А.П. Окладникова. – М.: «Молодая гвардия», 1978.]

31.187 (679) год: Мизия завоевана аварами:

«Аспарух, утвердился сперва между Днестром и Дунаем, но в 679 году завоевав и всю Мизию, где жили многие славяне, основал там сильное государство Болгарское» [1].

[1. Карамзин Н.М., История государства Российского. – М.:, 1989. Т. 1.]

31.188 (680) год: VI Вселенский Константинопольский собор

«на VI Вселенском Константинопольском соборе заседали и подписали этот собор славянские епископы».

[Классен Е. Древнейшая история Славян и Славяно-Руссов. Вып. 1-3, 1854-2005./
-2-е изд., испр. – М.: Белые альвы: Амрита-Русь, 2005. – 320 с.: ил., стр. 56.]

31.233 (725) год: Чеканка серебряной монеты

«Примислав Богемский бил уже серебряную монету».

[Классен Е. Древнейшая история Славян и Славяно-Руссов. Вып. 1-3, 1854-2005./
-2-е изд., испр. – М.: Белые альвы: Амрита-Русь, 2005. – 320 с.: ил., стр. 63.]

31.243 (735) год: участие русского флота в битве в заливе Бревикен:

«В Eimundar-Saga сказано, что когда Гаральд и Сигур-Ринг воевали между собой в 735 году, то в морской битве в заливе Бревикен участвовали и славяне с огромным своим флотом».

[Классен Е. Древнейшая история Славян и Славяно-Руссов. Вып. 1-3, 1854-2005./
-2-е изд., испр. – М.: Белые альвы: Амрита-Русь, 2005. – 320 с.: ил., стр. 58.]

31.273 (765) год: Константинопольский патриарх Никита

«Был Константинопольским патриархом Никита – Славянин родом»

[Классен Е. Древнейшая история Славян и Славяно-Руссов. Вып. 1-3, 1854-2005./
-2-е изд., испр. – М.: Белые альвы: Амрита-Русь, 2005. – 320 с.: ил., стр. 56.]

31.282 (774) год: русские на 2000 кораблях осадили Константинополь:

«Согласно записи, сделанной Феофаном по 774 годом, большой русский флот появился под стенами Константинополя. Этот флот состоял из двух тысяч лёгких и подвижных судов» [1, стр. 8].

[1. Марков С.Н., Летопись. Предисл. акад. А.П. Окладникова. – М.: «Молодая гвардия», 1978.

Метки:  

История измены жены

Вторник, 25 Декабря 2012 г. 10:19 + в цитатник
Я нашёл один интересный ресурс и очень поучительную трагичную статью.Женщины и мужчины читайте и любите друг-друга по настоящему!Вот статья знакомьтесь:Свою историю решил рассказать не для того, что бы меня жалели и давали советы, все произошедшее – моя жизнь, в советах я не нуждаюсь и в жалости тоже. По жизни своей я однолюб, к браку относился всегда очень серьезно, даже наверное слишком. От жены своей никогда не гулял, просто никого не видел вокруг кроме своей единственной, да и не было никакой нужды в этом и желания, хотя надо признать многие женщины пытались. Встретил свою будущую супругу в начале 90-х, среди гостей на свадьбе у моего друга и влюбился в неё сразу. Встречались мы с ней полгода, а потом решили пожениться. Сыграли скромную свадьбу, были на седьмом небе от счастья. Наш брак у неё был вторым, с бывшим мужем она развелась за год до нашей встречи, что-то у них не сложилось, я не лез к ней с расспросами, считал, что незачем ей ворошить душу, а она сама почти ничего не рассказывала. Жена у меня красавица, умница и отличная хозяйка, мне очень повезло. В начале супружества жили не шибко в достатке, по всей стране был развал и бардак, нормальной и стабильной работы не было, она медик, работала в войсковой части. Я, кроме основной работы, успевал еще в двух местах шабашить, выходило вроде неплохо, очень хотелось что бы семья не имела нужды. С первого дня знакомства к жене относился очень трепетно, всегда любил её безумно, в самом прямом смысле носил на руках, считал самым близким и родным человеком. Прошло 2 года нашей совместной жизни, а с детьми никак не получалось. Это очень ранило её, она сильно переживала, думала что я оставлю её, по причине её бесплодия. Ей поставили диагноз нарушение проходимости маточных труб. Для неё это был страшный удар, но я не отчаивался, был рядом с ней, поддерживал её, успокаивал, говорил, что она моя судьба и что люблю её больше жизни, убеждал её, что в моих силах сделать все необходимое, что бы она состоялась в жизни как мама, ведь медицина сейчас может многое. Она мне верила, улыбалась и ради её улыбки, я был готов отдать самого себя, лишь бы она была счастлива. В то время я много работал, у меня была цель, и я упорно шел к ней, постоянно нужны были средства на различные обследования у разных врачей, консультации в институтах, приобретения лекарств, мы ездили делали несколько операций в разных клиниках, всякие знахарки и все такое. Каждый раз я верил, что в этот раз все обязательно состоится и жена наконец забеременеет, вот тогда мы и заживем по настоящему, но не смотря на наши усилия, ничего не получалось. Прошло почти 5 лет, жена потеряла всякую надежду и смирилась, но я, будучи оптимистом, не сдавался и продолжал верить в чудо, наверное моя энергия давала ей силы, она всегда говорила мне, что ей легко со мной, можно смело и уверенно смотреть в завтрашний день. Я ей верил, потому что думал: Она - тот человек, ради которого я родился на свет и жизнь свою я должен прожить для неё, она мой крепкий тыл и мой нерушимый бастион, если она будет рядом, то я все преодолею и все смогу. Однажды нам с женой попалась статья об институте репродукции человека и возможности искусственного оплодотворения, эта идея дала нам новые надежды, новый импульс и силы стремиться к заветной цели. Я был готов перевернуть землю с ног на голову и снова был уверен как никогда, что в этот раз обязательно все получится. Сама операция и реабилитационный период стоили по моим тогдашним меркам очень дорого, поэтому я стал искать способ заработать нужную сумму. Городишко у нас маленький и особого выбора не было, подвернулось мне как-то объявление одном журнале: «воины запаса», приглашаем служить по контракту, достойная зарплата и все такое, вобщем набирали инструменты для выполнения некоторых видов работ в определенных местах, платили за работу сумасшедшие по моему тогдашнему мнению деньги. Срочную мне довелось по-настоящему отслужить (не плац подметать), еще на закате СССР, в элитных войсках. Здоровьем Бог не обидел, особыми патриотическими идеями я конечно не бредил, сложить голову за чьи то политические интересы желанием особым не горел, мне просто нужны были средства, ресурсы для достижения нашей цели. Учитывая, что в нашем Мухосранске иных альтернатив для решения вопроса не было, а богатых родственников, влиятельных друзей я не имел, вобщем я подумал и решил рискнуть. Жена плакала и не хотела меня отпускать, боялась и говорила, что если что-то со мной случится, то эти деньги ей потом будут не нужны. Я ей объяснял, что понимаю о чем она говорит, но мы, к сожалению, родились не в семьях миллионеров и никто никогда в этой жизни нам ничего просто так не даст, пока сам не придешь и не возьмешь. Успокаивал её, говорил, что все будет нормально, ведь деньги эти нужны нам не для покупки безделушек, а на доброе дело. Вобщем поездил я некоторое время по далеким заморским странам, долго дома не был, вернулся с тем, что требовалось, повезло мне, голову не сложил, грехов на душу не взял. А потом мы с женой поехали в институт, сделали нужную операцию и чудо случилось, то чудо, к которому мы с ней так долго держали путь и столько всего преодолели, наконец-то случилось, жена забеременела, я ликовал, пылинки сдувал с неё. Вскоре родилась дочка. Мы были счастливы безумно. Я просто летал на крыльях, успевал работать и делать почти все по хозяйству дома, готовить, стирать, убирать, помогал жене с ребенком, все это было мне в радость и забот я не замечал. Жена говорила, что я вечный двигатель, а мне и вправду очень хотелось всячески окружить её и дочку заботой и откуда было столько энергии, я не знаю. Вскоре я получил хорошую и стабильную работу, стал неплохо зарабатывать. Жену одевал с иголочки, купил ей и себе машину, переехали в большую трехкомнатную квартиру, каждый год ездили к морям-океанам, все свободное время проводили вместе, старался придумывать досуг, походы на природу, в кино, лыжные прогулки, каток и все такое, что бы не скучали мои девчонки. Вспоминая те дни, мне казалось что вот и на нашей улице грузовик с конфетами перевернулся, наверное мы заслужили это. Так прошло четырнадцать лет нашей совместной и как я думал счастливой жизни, дочка потихоньку подрастала, семья всегда была на первом месте, в жене и дочурке я души не чаял, все было только для них любимых. Мне никогда не казалось что жизнь моя обыденна и однообразна, каких-либо скандалов в семье никогда не было, я из уважения к жене всегда избегал даже поводов для её недовольства, если что-то ей не нравилось по мелочам, шел первым на компромисс. Старался всегда уделять ей внимание как женщине, не припомню дня, что бы я ей не сказал то, как я сильно её люблю и как дорожу ей. Даже когда бедно жили, я всегда находил возможность по поводу и без повода делать ей приятные сюрпризы, цветы, подарки и всякие девчачие безделушки. Ей всегда это нравилось. В постели с супругой тоже вроде бы все было нормально, я не консервативен, мне всегда казалось что мы абсолютно открыты и доверяем друг другу, я старался чутко реагировать на все проявления интересов жены и все у нас, по моему мнению, было гармонично, по крайней мере я не замечал никогда даже какого-либо намека с её стороны на недовольство, да и она сама всегда мне говорила, что все её устраивает и я полностью удовлетворяю её потребности. На счет ревности, могу сказать что я никогда не ревновал её, наверное она не давала мне никаких поводов, я ей полностью доверял, хоть она и работала медиком в практически мужском коллективе – войсковой части. По своей работе я периодически выезжал в недлительные командировки, на 1,5-2 недели, всегда ждал с нетерпением возвращения домой к своей возлюбленной, она тоже всегда меня встречала с радостью и теплом. Дальше все было как в анекдотах. Однажды я вылетел по служебным делам в очередную экспедицию и в городе, где была пересадка на другой рейс, получил сообщение от коллег, что встреча отменяется, в связи с чем, мне пришлось вернуться домой. В свой город я прилетел днем, купил большой букет роз и шампанское, решил сделать жене сюрприз, не предупредив её о том, что приехал. По моим подсчетам она была еще на работе, а дочка в школе. Приехал на такси домой, стал открывать дверь ключом, а дверь оказалась закрыта изнутри, подумал вот сюрприза не получилось, стал звонить в дверной звонок, ноль эмоций. Стучался, звонил, начал волноваться, не понимая что происходит, хотел уже в милицию звонить. Но наконец-то голос жены из-за двери спросил: Кто там? Я сказал: «Дорогая, ты что пугаешь меня, это я вернулся, командировку отменили», еще подумал тогда: спит что ли, или может заболела. Потом она открыла мне дверь и я не узнал её, это был совсем другой человек, её глаза были чужими, она смотрела так как будто меня не было. Я зашел в прихожую и через открытую дверь в зал, увидел сидящего в кресле какого-то военного офицера. Тогда только обратил внимание на то, что жена в полупрозрачном халате на голое тело. И тогда я все осознал. Она сказала мне спокойным тоном: у тебя кровь, я увидел, что я сжал букет роз с такой силой, что буквально выдавил его сквозь пальцы. У меня впервые в жизни так задрожали ноги, что я просто сел у двери на пол. Мне сложно описать словами то, что я чувствовал в ту минуту, мне не хватало воздуха, я задыхался, в голове был какой то смерч из мыслей, все было как во сне, я не верил своим глазам, казалось что происходит это не со мной, потому что со мной такого просто не может быть, в принципе, моя жена на это не способна.. Потом она сказала: «Нам нужно поговорить, надеюсь ты не станешь устраивать скандал, он ни в чем не виноват». Я даже встать на ноги в ту минуту не мог, не то что бы скандалить. Если бы меня охватил гнев, я наверное совершил бы непоправимое, я мастер спорта по боксу и думаю того парня угандошил бы с одного удара, но теперь понимаю, слава Богу что не сделал этого. Я не видел как он незаметно исчез из квартиры, мы с женой остались, она села передо мной на колени и сказала: «Так бывает в жизни» и расплакалась. Помню обрывками все, что она мне говорила: …не могу больше так жить…, …запуталась…, хочу покаяться перед тобой…, ….ты хороший…, … я плохая…, …тебя не достойна…. Потом она стала мне рассказывать, сколько раз за всю нашу жизнь она мне изменяла. Я подумал добить что ли хочет, а она продолжала, сказала что самый первый раз у неё был с её бывшем мужем, на заре наших отношений, когда мы с ней только начали встречаться, говорила что встретилась с бывшим намеренно и отдалась ему для того, что бы доказать ему, какую женщину он потерял, потом она мне изменила с каким то военным медиком в другом городе когда ездила на курсы повышения квалификации, ему отдалась из жалости, он был очень романтичным человеком, он страдал потому что недавно развелся со своей женой, читал ей стихи, потом был другой военный врач, но уже в нашем городе, потом еще и еще, и в конце концов подошла к последнему, с которым я её собственно и застал у нас дома. Она сказала, что у них роман длится уже месяц, и она давно хотела порвать с ним, но не успела. Говорила, что встречались они всегда на работе и что она гадкая потому что осквернила наш дом и так далее… Когда я выслушал её, я спросил: «За что ты так со мной?». Она зарыдала и сказала что не может объяснить мне причины своих поступков, это необъяснимая страсть, мол нет ей оправдания и принимать решение мне. При этом она поклялась, что если я найду в себе силы простить её, она будет верна мне до гроба. Первые несколько дней я вообще не мог ни спать, ни есть, как робот ходил на работу, приходя домой просто лежал и смотрел в потолок, ночами обливался холодным потом, пил воду и курил не переставая. К алкоголю не притрагивался. Коллеги спрашивали что случилось, говорили что я почернел весь. Жена видела что со мной происходит и постоянно плакала и вымаливала прощения. Я не знал что говорить ей и поэтому молчал, я не знал куда мне деться или провалиться, голова вообще не работала. Позднее, много раз собирался поговорить с женой, поделиться с ней душой, как это всегда было раньше, сказать как я люблю её, но не мог, не мог найти нужных слов, в горле все время стоял ком, который я не мог ни выплюнуть, ни проглотить. Так наверно прошло полгода, за это время я все время думал, вспоминал всю нашу жизнь, копался в себе, искал в ответы, видимо что-то не так было во мне или делал что то не так как нужно, в общем комплексом вины сгрыз себя всего. За это время я отдалился от жены и эмоционально и физически, мыслей о половой близости с ней даже не возникало, я стал боятся с ней секса, либидо вообще куда-то испарилось, не знаю как объяснить, мне казалось что я не в состоянии её удовлетворить и незачем собственно ложиться в постель, только позориться. Мы с ней общались конечно на бытовые темы, дочке разумеется внимание уделял без ущерба, как и раньше, мне хотелось больше всего что бы дочь ничего не заподозрила, у неё начало подросткового периода, и не хотелось её ранить, ведь к сложившимся обстоятельствам она не имеет никакого отношения. Потом, позднее, эмоции ушли и боль в душе поутихла. В один из дней я решил поговорить с женой и сказал ей что зла и обиды на неё не держу, люблю её так же сильно и готов за неё в огонь и воду. Сказал что все произошедшее наверное что-то изменило во мне, пока я не могу понять сам что именно, наверное для этого нужно время. Я попросил жену пообещать мне, что если жизнь со мной станет не такой как ей хотелось бы, то пусть она скажет мне об этом сразу, я держать не буду, не зачем терять время, жизнь одна и все еще может сложиться по другому и с другим человеком. Мы стали снова с ней близки, не так конечно как было, я стараюсь быть таким же как раньше, не знаю получается или нет. Про себя отмечаю что в постели с женой стало все не так как было, начались какие-то непонятные проблемы с потенцией, от этого я еще больше сам себя грызу. Так прошло еще 6 лет, я по прежнему люблю её и семья для меня на первом месте, вопросом изменяет она мне, или нет я не задаюсь. Она все такая же красавица, умница, отличная хозяйка и хорошая мать. Я простил её, но что-то во мне сломалось, не знаю как объяснить, в душе выжгло все, пусто, яд этот отравил меня до костей, мой придуманный нерушимый бастион рухнул как карточный домик, а ощущение нового почему то нет. Я стал другим человеком, это наверное и есть истинное значение слова ИЗМЕНА, я изменился. Вспоминаю с улыбкой те дни, когда я скитался по заморским странам, заколачивая деньгу, у меня тогда на рюкзаке моей разгрузки была написана фраза: «То что нас не убивает, делает нас сильнее».

Метки:  

История / без обмана /

Понедельник, 24 Декабря 2012 г. 10:45 + в цитатник
31.148 (640) год: «переселение славян из северных краев в Иллирию»:

[С.М. Соловьев. История России с древнейших времен, гл. 4]

31.156 (648) год: 5000 славян поселились в Сирии:

«В 648 году пять тысяч славян поселились в области Аламее (Сирия) в городке Скаковал» [1, стр. 10].

[1. Марков С.Н., Летопись. Предисл. акад. А.П. Окладникова. – М.: «Молодая гвардия», 1978.]

31.158 (650) год: Славяне в древней Мизии (Болгарии):

«…тогда как до сих пор Восточная империя имела дело со славянами, нападавшими на нее с северного берега Дуная».

[С.М. Соловьев. История России с древнейших времен, гл. 4]

31.183 (675) год: 20000 славянских воинов заключают союз с арабами:

«В 657 году двадцать тысяч славянских воинов заключили союз с арабским полководцем Мухаммедом, воевавшим с византийцами» [1, стр. 10].

[1. Марков С.Н., Летопись. Предисл. акад. А.П. Окладникова. – М.: «Молодая гвардия», 1978.]

31.185 (677) год: Славяне-болгары покорили Славян, живших в Мизии:

«…болгары, народ единоплеменный с гуннами и аварами, покорил семь славянских племен, живших в Мизии, и утвердился здесь; скоро победители так смешались с побежденными, что составили с ними один народ славянский».

[С.М. Соловьев. История России с древнейших времен, гл. 4]

Метки: